Жанр: Классика
На ножах
...блей "по предъявлению" с
тем, чтобы на слове он был спокоен, что этого предъявления в течение трех
лет не последует, и затем дать ему свободу на все четыре стороны.
Кишенский имел что-то возразить против этой резолюции, но Алина ее
отстояла, и Горданов принял ее и привез Висленеву, которого застал у себя
дома крепко спящим.
Висленев был очень доволен резолюцией, и сразу на все согласился.
- Однако, знаешь ли: она, значит, все-таки без сравнения лучше этого
подлеца, который так расписывает о беззаконности собственности, - сказал он
Горданову, когда тот передал ему весь план в довольно справедливом
изложении.
- О, Господи, есть ли что равнять? - отозвался Горданов. - Она игрок, а
это шушера. Пей вот вино!
Вина было выставлено много и ужин богатый.
- Скажи, однако, за что же она его любит? - любопытствовал Висленев,
сидя на чистой простыне застланного для него дивана.
- Друг! - Что есть любовь? - отвечал Павел Николаевич. - Он ей
нравится.
- Правда, правда.
- И ты ей тоже, может быть, нравишься. Даже, может быть, и более...
Черт их, брат, знает: помнишь, как это Гейне говорит: "не узнаешь, где
у женщин ангел с дьяволом граничит". Во всяком случае, сегодня она вела себя
в отношении тебя прекрасно.
Висленев молча катал шарик из хлеба, улыбался и пил, и наконец сказал:
- Знаешь, Горданов: я понимаю в одном месте короля Лира.
- В каком? - вопросил Горданов.
- Когда он при виде неблагодарных Реганы и Гонерильи говорит: "и злая
тварь мила в сравненье с тварью злейшей".
- И благо тебе, и благо тебе! - завершил Горданов, наливая Висленеву
много и много вина и терпеливо выслушивая долгие его сказания о том, как он
некогда любил Alexandrine Синтянину, и как она ему внезапно изменила, и о
том, как танцовщица, на которой одновременно с ним женился Бабиневич,
рассорясь с своим адоратером князем, просто-напросто пригласила к себе
своего законного мужа Бабиневича, и как они теперь умилительно счастливы; и
наконец о том, как ему, Висленеву, все-таки даже жаль своей жены, во всяком
случае стоящей гораздо выше такой презренной твари, как жид Кишенский,
которого она любит.
Горданов намекнул Висленеву, что и ему ничто не мешает довести свои
дела до того же, до чего довел свои брачные дела его товарищ и современник
Бабиневич.
Пьяный Висленев забредил на эту ноту, и "злая тварь", которая до сей
поры была только немножко мила "в сравненье с тварью злейшей", стала уже
казаться ему даже совсем милою, даже очень милою. Ему стала мерещиться даже
возможность восстановления семейного счастия.
Горданов лил вино не жалея, и сам, далеко за полночь, уложил Иосафа
Платоновича в постель, а утром уехал по делам, пока Висленев еще спал.
Глава двенадцатая
Горданов спотыкается на ровном месте
Павел Николаевич Горданов нимало не лгал ни себе, ни людям, что он имел
оригинальный и верный план быстрого и громадного обогащения. У него
действительно был такой план, и в ту минуту, до которой доведена наша
история, Горданов действительно был уже близок к его осуществлению. Этот
достойный всеобщего внимания план, тщательно скрываемый от всех и от каждого
гениальным в своем роде Павлом Николаевичем, должен быть принят и читателями
до некоторого времени на веру. Впрочем, личный характер солидного и
дальнозоркого Горданова, вероятно, сделает такое доверие со стороны читателя
не особенно трудным, Горданов не мог увлекаться мыслями вздорными и
несбыточными, и он действительно имел секрет, который был не чета всем до
сих пор распубликованным секретам нажить миллион трудами да бережливостью.
Гордановский рецепт совсем иного свойства: по быстроте и верности его действия
несомненно должен удивить всех и, конечно, удивит, когда с развитием нашей
истории он перестанет быть секретом для мира и сделается общим
достоянием.
У Павла Николаевича теперь, как мы видели, дело шло о получении в свои
руки "каких-нибудь несчастных двадцати пяти или тридцати тысяч", и он уже
был близок к обладанию этим основным капиталом, из которого в полгода должны
были народиться у него миллионы.
Все, что Горданов говорил Висленеву насчет своей готовности возить на
себе своих собственных лошадей, если б они платили, все это была сущая
правда. Два года женатой жизни Висленева Горданов провел в неусыпнейших
трудах, таская на себе скотов, гораздо менее благородных, чем его кони. Два
года тому назад, когда он, только слегка наметив свой план, бросил службу и
приехал в Петербург, у него не было ничего, кроме небольшого, заложенного и
перезаложенного хуторка, не имеющего уже никакой цены, да двух-трех тысяч
наличности, собранной на службе из жалованья и наград, которые он получал,
благодаря его усердию, рачительности и талантам. Продав Алине и Кишенскому
Висленева, он получил за него девять тысяч рублей, итого, всего имел около
одиннадцати тысяч. Для того чтобы начать операцию с миллионами, ему
недоставало гораздо более того, что он имел, а время было дорого, надо было
наживать быстро, и притом нельзя было дозволять себе никакого риска.
Вследствие этого Павел Николаевич не предпринял никаких афер: он не искал
концессий и не играл бумагами, а просто сделался компаньоном Алины по кассе
ссуд. Кишенский, занятый литературой, которая служила ему для поддержки
одних концессионеров и компаний и для подрыва и унижения других, уже по
ссудной кассе мало занимался: ею теперь вполне самостоятельно заправляла
жена Висленева, и ей-то такой компаньон и сотоварищ, как Горданов, был
вполне находкой. Они жили по польской пословице: любяся как братья и
считаясь как жиды, и таким образом Павел Николаевич, занимаясь
ростовщичеством и маскируя это ремесло светским образом жизни и постоянным
вращательством в среде капиталистов второй и даже первой руки, к концу
второго года увеличил свой капитал рубль на рубль. Он теперь имел на свой
пай почти как раз столько, сколько ему было нужно, и уже собирался выступить
из товарищества. Это как раз совпало с только что рассказанными
происшествиями с Висленевым, и вслед за тем, как Горданову удалось уладить
кое-как висленевские отношения с его женой, он и сам приступил к разверстке
своих дел с нею. Мирный вечер, которым заключалась компанейская ростовщичья
деятельность Горданова с Алиной, застал их вдвоем, тщательно со всех сторон
запертыми в квартире э 8. Они проверили все свои книги и счеты; вычислили
барыши, расчислили их по сумме оборотных капиталов того и другого, и сделали
вывод, по которому на долю Павла Николаевича теперь падало тридцать две
тысячи чистогана. Это было даже более того, что Горданову было нужно для
таинственной и верной операции; оставалось только завтра разменять бумаги и
раскланяться.
Горданов был очень доволен и томился только нетерпением: он снова
чувствовал душевный зуд и плохо смотрел вокруг. Впрочем, вокруг его ничего
собственно и не происходило. Когда он с Алиной покончил счеты, приехал домой
Кишенский: он привез большой астраханский арбуз и в самом веселом
расположении духа рассказывал, какую штуку проделала Данка с Ципри-Кипри.
Штука в самом деле была преинтересная: Ципри-Кипри закупила у Данкиного мужа
на сроки двадцать каких-то акций, употребив на это весь капитал, нажитый ею
с мужем от своего увеселительного заведения. Акции падали, и пали ужасно;
муж Ципри-Кипри хотел отказаться от своей покупки, предоставляя Данкиному
мужу любоваться его покупной запиской. Дело стало было на ножи, но жены
игроков, старые подруги, взялись все уладить и уладили: Данка уговорила
Ципри-Кипри доплатить, без ведома мужа, всю убыточную разницу с тем, что
после, когда таким образом будет доказана честность и стойкость Ципри-Кипри,
Данка склонит своего мужа оказать еще больший кредит самой Ципри-Кипри, и
тогда Данка сама пойдет с нею в желаемую компанию, и они сами, две женщины,
поведут дело без мужей и, заручившись сугубым кредитом, наконец обманут мужа
Данки. Ципри-Кипри послушалась и внесла Данкиному мужу всю разницу, что
равнялось всему капиталу ее мужа, а теперь муж еев ыгнал за это вон, и когда
Ципри-Кипри явилась к Данке, то Данка тоже выгнала ее вон и отреклась, чтоб
она с ней когда-нибудь о чем-нибудь подобном говорила.
- Это ловко! - воскликнул Кишенский, закончив свой рассказ, и добавил,
что неприятно лишь одно, что Ципри-Кипри ведет себя ужасною девчонкой и
бегает по редакциям, прося напечатать длиннейшую статью, в которой обличает
и Данку, и многих других. - Я говорил ей, - добавил он, - что это не?
годится, что ведь все это свежая рана, которой нельзя шевелить, но она
отвечала: "Пусть!" - и побежала еще куда-то.
- А все это отчего? - сказал, кушая арбуз, Горданов, - все это оттого,
что давят человека вдосталь, как прессом жмут, и средств поправиться уже
никаких не оставляют. Это никогда ни к чему хорошему не поведет, да и
нерасчетливо. Настоящий игрок всегда страстному игроку реванш дает, чтобы на
нем шерсть обрастала и чтобы было опять кого стричь.
Кишенский согласился.
- Вон наш плакутка теперь, видите, преспокоен, - продолжал Горданов,
намекая на Висленева. - Даже ухаживает издали за Алиной Дмитриевной, и все,
бедняк, лепечет мне про его знакомого актера Бабиневича, которого его
законная жена наконец приласкала, разойдясь со своим князем.
- И опять его прогонит, когда найдет себе графа, - сухо поставил
Кишенский.
- А ты, кажется, ревнуешь? Алина Дмитриевна! Я говорю, Тиша-то вас.
уже, кажется, ревнует к вашему мужу?
- Допросите его, пожалуйста, хорошенько. Мне тоже кажется что-то в этом
роде, - отвечала, слегка улыбаясь и позируя своим стройным станом, Алина. -
А между тем я вам скажу, господа, что уж мне пора и домой, в Павловск: я
здесь и не обедала, да и детей целый день не видала. Не приедете ли и вы к
нам сегодня, Горданов?
- Я?
- Да, посидим часок на музыке и потом поужинаем.
- Поздно будет, последний поезд уйдет.
- Отчего? Теперь восемь часов, а мы поужинаем в одиннадцать, а
последний поезд пойдет в половине двенадцатого; а если запоздаете, у
Висленева, в его вигваме, в саду есть диван, - останьтесь у нас
переночевать.
- Вы так убедительно зовете, что...
- Право, право: приезжайте, Горданов! Это даже необходимо: мы
рассчитались приятельски, - разопьемте же вместе могарыч. Давайте слово, я
вас жду и непременно хочу, чтобы вы сегодня провели вечер с нами.
- Если вы непременно этого хотите, то будь по-вашему. Горданов дал
Алине слово встретиться с нею и с Кишенским на вокзале железной дороги, и
уехал к себе переодеваться по-дачному.
- Ну, и к делу! - сказала Алина, замкнув за Гордановым дверь и быстро
возвращаясь к Кишенскому в полуопустошенную квартиру.
- Зачем ты его звала? - спросил Тихон Ларионович.
- Так нужно, - отвечала Алина, и затем, вынув из несгораемого шкафа
большой саквояж, туго набитый драгоценными вещами залогодателей, подала его
Кишенскому и велела держать, а сама быстро обежала квартиру, взяла. еще
несколько ценных вещей, оставшихся в небольшом количестве, свернула все это
в шитую гарусную салфетку; собрала все бумаги с письменного стола Висленева,
отнесла их в темную кладовую, запиравшуюся железною дверью, и разложила их
по полкам.
Затем она возвратилась в кабинет, где сидел Кишенский, и, сорвав
толстый: бумажный шнурок со шторы, начала его поспешно вытрепывать и мочить
в полоскательной чашке.
- Что ты это делаешь? - спросил ее в раздумье Кишенский.
- А ты как думаешь, что я делаю?
- У меня все в голове эта штука Данки и Ципри-Кипри. Это можно было и
тебе в большем, и в гораздо большем размере разыграть с Гордановым.
- То есть что же то такое: обобрать его наполовину?
- Да.
- Да, это бы хорошо.
- Но время уже упущено, - вздохнул Кишенский.
- Конечно, - уронила Алина, выжимая смоченный шнурок.
- Эта Данка далеко пойдет.
- И назад не воротится.
- Отчего?
- Не прячет концов. Держи-ка вот этот шнурок.
- Да; но она нынче с барышом, а мы завтра платим, и еще какой куш
платим!
- Какой?
- Сама знаешь.
- Я знаю, что я ничего не заплачу. Подай спичку.
- Что это будет? - полюбопытствовал Кишенский, подавая зажженную
спичку.
Алина поднесла конец шнурка к огню, и вытрепанные волокна бумаги
быстро занялись тлеющим огнем.
- Понял? - спросила Алина.
- Алина! ты гениальна! - воскликнул Кишенский. - Он не получит ничего?
- Этого мало: он не посмеет с нами расстаться, и его секрет будет мой.
- А ты в него веришь?
- Верю: Горданов на вздор не расположится.
- Алинка!.. Ты черт!
И Кишенский улыбнулся, схватил Алину за подбородок и вдруг
засерьезничал и молча стал помогать Алине укладывать шнурок по всему краю
полок, набитых сочинениями Иосафа Платоновича. Через час все эти
пиротехнические затеи были окончены, шнурок с конца припален; железная дверь
замкнута, и хозяин с хозяйкой уехали, строго-настрого наказав оставленной
при квартире бедной немецкой женщине беречь все пуще глаза, а главное быть
осторожною с огнем.
Горданов сдержал свое слово и ожидал Кишенского и Алину в вокзале: он
предупредительно усадил Алину в вагон и держал во всю дорогу на коленях ее
саквояж. Висленев встретил их на длинной платформе в Павловске: он не
выезжал отсюда в Петербург три дня, потому что писал в угоду жене большую
статью об угнетении женщины, - статью, которою Алина несомненно очень
интересовалась и во время сочинения которой Висленев беседовал со своею
женой как наилучшие друзья, и даже более. Сегодня вечером Алина еще обещала
"все обсудить" с мужем в его статье, и Висленев ждал ее в Павловске одну, -
потому что она так ему говорила, что Кишенский останется по своим делам в
городе, и оттого веселый Висленев, увидав Кишенского и Горданова, вдруг
смутился и опечалился.
Горданов сразу это заметил и, идя рядом с Висленевым, сказал ему:
- Что ты дуешься как мышь на крупу? Ты этак только выдаешь и себя, и
жену; будь покоен: я его буду занимать. Алина тоже утешила мужа.
- В городе душно, и Тихон Ларионович не захотел оставаться, - сказала
она, идучи под руку с мужем, - но я нарочно упросила сюда приехать
Горданова: они будут заняты, а мы можем удалиться в парк и быть совершенно
свободны от его докуки.
Так все и сделалось.
Оркестр играл превосходно: иллюминация задалась, как нельзя лучше;
фонтан шумел, публика гуляла, пила, кушала. Ночь спустилась почти южная; в
стороне за освещенною поляной была темень. По длинной галерее, где стояли
чайные столики, пронеслась беглая весть, что в Петербурге пожар. Несколько
лиц встали и в небольшой тревоге пошли, чтобы взглянуть на зарево, но зарева
не было. Пожар, конечно, был ничтожный. Однако многие из вставших уже не
возвращались, и у вагонов последнего поезда произошла значительная давка.
Горданов с Кишенским долго бились, чтобы достать билет для Павла
Николаевича, но наконец плюнули и отошли прочь, порицая порядки железной
дороги и неумение публики держать себя с достоинством, а между тем прозвонил
второй и третий звонок последнего поезда.
- Я сяду без билета! - воскликнул Горданов и бросился к вагону, нов это
время прозвучал третий звонок, локомотив визгнул и поезд покатил, рассыпая
искры.
Горданов остался на платформе, как рыба на сухом берегу.
Он оглянулся вокруг и увидал себя среди незнакомых людей: это были
дачники, провожавшие знакомых. Кишенского нигде не было видно.
Фонари гасли, и поляна пред эстрадой и парк погружались в глубокую
темень. Горданов зашел в вокзал, где сидели и допивали вино господа,
решившиеся прогулять ночь напролет. Кишенского здесь тоже не было. Горданов
выпил рюмку ананасного коньяку, зажег сигару и отправился в парк: нигде зги
не было видно, и седой туман, как темный дух, лез из всех пор земли и
проницал холодом ноги и колена.
Парк был почти пуст, и лишь редко где мелькали романические пары, но и
те сырость гнала по домам. Горданов повернул и пошел к даче Висленевых, но
окна дома были темны, и горничная сидела на крыльце.
- Тихон Ларионыч дома? - спросил Горданов.
- Нет, их нет, - отвечала девушка.
Горданов завернулся и снова пошел в парк, надеясь встретить Тихона
Ларионовича, и он его встретил: на повороте одной аллеи пред ним вырос
человек, как показалось, громадного роста и с большою дубиной на плече. Он
было кинулся к Горданову, но вдруг отступил и сказал:
- Извините, я не видал, что вы одни.
- Тихон Ларионыч! - позвал Горданов.
- А? что? - отвечал Кишенский.
- Что вы это носитесь по лесу?
- Да помилуйте: где же они? А? вы их не видали - а! ведь с нею каналья
Висленев! - и с этим Кишенский опять взмахнул палкой и бросился вперед.
Они оба пробежали несколько аллей, прежде чем Кишенский, подскакивавший
к каждой запоздавшей паре, вдруг ударил себя рукой по лбу и бросился домой.
Иосаф Платонович и жена его были теперь дома: они сидели в маленькой;
дачной зальце и ели из одной общей стеклянной чаши простоквашу!
Кишенский и Висленев окинули друг друга гордым оком и несытым сердцем.
От Горданова это не скрылось, и он, уловив взгляд внутренне смеявшейся
Алины, отвернулся, вышел на балкон и расхохотался. Алина открыла рояль, и:
страстные звуки Шопена полились из-под ее рук по спящему воздуху.
"Твердая рука, твердая! - думал Горданов, - что-то она это мастерит,
что-то этим возьмет с Тишки?"
- Препротивный дурак этот Иосафка! - сказал, неожиданно подойдя к Павлу
Николаевичу, Кишенский.
- Чем? Вы его просто ревнуете.
- Вовсе не ревную, а просто он гадость человек, и его присутствие ее?
беспокоит, тревожит ее, а она пренервная-нервная, и все это на ней
отражается.
Когда Горданов, раздевшись, улегся на диване в крошечной закутке внутри
сада, которую называли "вигвамом" и в которой был помещен Висленев, Иосаф"
Платонович, в свою очередь, соскочил с кровати и, подбежав к Горданову,
заговорил:
- А знаешь, Павлюкашка, я тебе скажу, брат, что в моей жене очень еще;
живы хорошие начала.
- Ну еще бы! - отвечал Горданов.
- Право, право так! Ты не знаешь, как она меня иногда занимает? Ты
знаешь, есть люди, которые не любят конфет и ананасов, а любят изюм и
пряники; есть люди, которые любят купить какую-нибудь испорченную, старую
штучку и исправить ее, приспособить...
- Говори, любезный друг, толковее, я тебя не понимаю.
- То есть я хочу сказать, что есть такие люди, и что я... я тоже такой
человек.
- С чем тебя и поздравляю; впрочем, это теперь в моде дрянью
интересоваться.
- Нет, я люблю...
- Я вижу, что любишь.
- Я люблю воскресить... понимаешь, воззвать к жизни, и потому с тех
пор, как эта женщина не скрывает от меня, что она тяготится своим прошедшим
и... и...
- И настоящим, что ли?
- Да, и настоящим; поверь, она меня очень занимает, и я...
- А она это сказала тебе, что она тяготится своим прошедшим и
настоящим?
- Нет, сказать она не сказала, но ведь это видно, и наконец же у меня
есть глаза, и я понимаю женщину!
- Ну, а со мной, брат, об этом не говори: я этими делами не занимался и
ничего в них не смыслю.
- Ах, Паша, неужто это правда? Неужто ты никогда, никогда не любил?
- Никогда.
- И никогда не полюбишь?
- Никогда.
- Почему, Павлюкан, дерево ты этакое? Почему?
- Фу! как ты сегодня до противности глупо оживлен! Отстань ты от меня,
сделай милость!
- Да, я оживлен; но почему ты не хочешь любить, расскажи мне?
- Потому что любовь - это роскошь, которая очень дорого стоит, а я
бережлив и расчетлив.
- Любимая женщина-то дорого стоит?
- А как же? Приведи-ка в итог потерю времени, потерю на трезвости
мысли, потерю в работе, да наконец и денежные потери, так как с любовью
соединяются почти все имена существительные, кончающиеся на ны, так-то:
именины, родины, крестины, похороны... все это чрез женщин, и потому вообще
давай лучше спать, чем говорить про женщин.
- И ты никогда не чувствовал потребности любить?
- Потребности?
- Да.
- Нет, не чувствовал.
- И когда Глаша Акатова тебя любила, ты не чувствовал?
- Не чувствовал.
- И после, когда она вышла за Бодростина, ты тоже не чувствовал
ревности?
- Тоже не чувствовал.
- Почему?
- Почему?.. - времени не было, вот почему, а впрочем, второй и
последний раз говорю: давай спать, а то уж утро.
Висленев было замолчал, но вдруг круто повернулся лицом к Горданову и
сказал:
- Нет, прости меня, Паша, а я не могу... Скажи же ты мне: ведь ты
все-таки изрядный плут?
- Ну и слава Богу, - пробурчал, зевая, Горданов.
- Нет, без шуток; да и порой мне кажется, что уже и все мы стали плуты.
- С чем тебя и поздравляю.
- Да как же! ведь у нас теории-то нет! Правду говоря, ведь мы и про наш
дарвинизм совсем позабыли, и если тебя теперь спросить, какому же ты теперь
принципу служишь, так ты и не ответишь.
- Не отвечу, потому что об этом теперь у умных людей и разговоров не
может быть, и сделай милость и ты оставь меня в покое и спи.
- Ну, хорошо; но только еще одно слово. Ну, а если к тебе не умный
человек пристанет с этим вопросом и вот, подобно мне, не будет отставать,
пока ты ему не скажешь, что у тебя за принцип, ну скажи, голубчик, что ты на
это скажешь? Я от тебя не отстану, скажи: какой у нас теперь принцип? Его
нет?
- Врешь, есть, и есть принцип самый логический и здоровый, вытекший
естественным путем из всего исторического развития нашей культуры...
- Паша, я слушаю, слушаю, говори!
- Да что же мне тебе еще разжевывать? Мы отрицаем отрицание.
- Мы отрицаем отрицание! - воскликнул Висленев и захлопал как дитя в
ладоши, но Горданов сердито огрызнулся и громко крикнул на него:
- Да спи же ты наконец, ненавистный чухонец!
И с этим Горданов повернулся к стене.
Утром Павел Николаевич уехал в Петербург вместе с Алиной. Кишенский
остался дома в Павловске, Висленев тоже, и Горданов, едучи с Алиной, слегка
шутил на их счет и говорил, не покусались бы они.
- Ах, они мне оба надоели, - отвечала Алина, и Горданову показалось,
что Алина говорит правду, и что не надоел ей... он, сам Горданов, но...
Но о всем этом не время было думать. В Петербурге Горданова ждала
ужасная весть: все блага жизни, для которых он жертвовал всем на свете, все
эти блага, которых он уже касался руками, отпрыгнули и умчались в
пространство, так что их не было и следа, и гнаться за ними было напрасно.
Квартира э 8 сгорела. Пока отбивали железную дверь кладовой, в ней нашли уже
один пепел. Погибло все, и, главное, залогов погибло вдесятеро более, чем на
сумму, в которой они были заложены.
Горданов понял, что это штука, но только не знал, как она сделана. Но
это было все равно. Он знал, что его ограбили, и что на все это негде искать
управы, что дело сделано чисто, и что вступить в спор или тяжбу будет
значить принять на себя обязанность доказывать, и ничего не доказать, а
кроме всего этого, теперь еще предстоит ответственность за погибшие
залоги...
Горданов сидел, опершись на руки головой, и молчал.
Пред вечером он встал и пошел в квартиру э 8. Здесь была только одна
Алина и несколько поденщиков, выносивших мусор.
Павел Николаевич вошел молча и молча стал посреди комнаты, где
принимались заклады, здесь его и застала Алина; он ей поклонился и не сказал
НЕ упрека, ни полюбопытствовал даже ни одним вопросом.
Алина сама прервала тяжелое молчание.
- Voila une affaire bien etrange! {Вот довольно странное дело! (фр.).}
- сказала она ему при рабочих.
- Je n y vois rien d impossible, madame {Я не вижу в этом ничего
невозможного, мадам {фр.).}, - отвечал спокойно Горданов.
- Monsieur! - крикнула, возвысив голос и отступая шаг назад, Алина. -
Que voulez-vous dire? { Сударь!.. Что вы хотите сказать? (фр.).}
- Comment avez-vous fait cela? {Как вы сделали это? (фр.).}
Алина окинула его с головы до ног холодным, убийственным взглядом и
молча вышла в другую квартиру и заперла за собой дверь. Горданов тоже
повернулся и ушел, ограбленный, уничтоженный и брошенный.
Наступили для Павла Николаевича дни тяжкие, дни, каких он давно не
знал, и дни, которых другому бы не снести с тою твердостью и спокойствием, с
коим переносил их Горданов. Положение Павла Николаевича поистине было
трагическое; он не только потерял состояние и был далече отброшен от
осуществления заветнейшей своей мечты, - он оставался должным разным лицам.
Правда, не Бог весть какие это суммы, около трех-четырех тысяч, но и тех ему
отдать было нечем, а между тем сроки наступали, и Павел Николаевич
легохонько мог переселиться из своих удобных апартаментов в Tarasen Garten
(как называют в шутку петербургскую долговую тюрьму). Горданов понимал это
все и не жаловался никому; он знал всю бесполезность жалоб и молчал, и думал
думу долгую и крепкую, и наконец сделал неожиданный визит в Павловск
Кишенскому и Алине.
- Господа! - сказал он им, - то, что со мною сделалось, превыше всякого
описания, но я не дурак, и знаю, что с воза упало, то пропало. Ни один
миллионер не махал так равнодушно рукой на свою потерю, как махнул я на свое
разорение, но прошу вас, помогите мне, сделайте милость, стать опять на
ноги. Я сделал инвентарь моему имуществу - все вздор!
- Вещи идут ни за что, - сказал Кишенский.
- Да, они дорого стоят, а продать их пришлось бы за грош. За все, что я
имею в квартире, с экипажем и лошадьми, не выр
...Закладка в соц.сетях
