Жанр: Классика
На ножах
...добросовестную и тяжкую работу,
задача которой всегда состояла в том, чтобы из данных, давших один вывод
путем правильного с ними обращения, сделать, посредством теоретической лжи и
передержек, вывод свойства противоположного.
К тому же, на горе Висленева, у него были свои привычки: он не мог есть
бараньих пилавов в греческой кухмистерской восточного человека Трифандоса и
заходил перекусить в ресторан; он не мог спать на продырявленном клеенчатом
диване под звуки бесконечных споров о разветвлениях теорий, а чувствовал
влечение к своей кроватке и к укромному уголку, в котором можно бы, если не
успокоиться, то по крайней мере забыться.
Это сибаритство не скрывалось от его собратий, и Висленев некоторое
время терпел за это опалу, но потом, с быстрым, но повсеместным развитием
практичности, это ему было прощено, и он работал, и неустанно работал,
крепясь и веруя, что литература для него только прелюдия, но что скоро слова
его примут плоть и кровь, и тогда... при этом он подпрыгивал и, почесав
затылок, хватался за свою работу с сугубым рвением, за которым часто не
чувствовал жестокой тяжести в омраченной голове и гнетущей боли в груди.
К такому положению Висленев уже привык, да оно вправду не было уже и
тяжко в сравнении с тем, когда он, по возвращении в Петербург, питался
хлебами добродетельной Ванскок. Висленев даже мог улучшить свое положение,
написав сестре, которой он уступил свою часть, но ему это никогда не
приходило в голову даже в то время, когда его питала Ванскок, а теперь...
теперь самый жизнелюбивый человек мог бы свободно поручиться головой, что
Висленев так и дойдет до гроба по своей прямой линии, и он бы и дошел, если
бы... если бы он не потребовался во всесожжение другу своему Павлу
Николаевичу Горданову.
Глава шестая
Горданов дает шах и мат Иосифу Висленеву
Черный день подкрался к Иосафу Платоновичу нежданно и негаданно, и
притом же день этот был весь с начала до конца так лучезарно светел, что
никакая дальнозоркость не могла провидеть его черноты.
В этот день Иосаф Платонович встал в обыкновенное время, полюбовался в
окно горячим и искристым блеском яркого солнца на колокольном кресте
Владимирской церкви, потом вспомнил, что это стыдно, потому что любоваться
ничем не следует, а тем паче крестом и солнцем, и сел на софу за
преддиванный столик, исправляющий должность письменного стола в его чистой и
уютной, но очень, очень маленькой комнатке.
Все было в самом успокоительном порядке; стакан кофе стоял на столе,
дымясь между высоких груд газет, как пароходик, приставший на якорь в бухту,
окруженную высокими скалами. И какие это были очаровательные скалы! Это были
груды газет с громадным подбором самых разноречивых статей по одному и тому
же предмету, направо были те, по которым дело выходило белым, налево тем по
которым оно выходило черным. Висленев, с помощью крапа и сыпных очков,
готовился с чувством и с любовью доказать, что черное бело и белое черно.
Это была его специальность и его пассия.
Но прежде чем Висленев допил свой стакан кофе и взялся за обработку
крапа и очков в колоде, предложенной ему на сегодняшнюю игру, ему прыгнул в
глаза маленький, неопрятно заделанный и небрежно надписанный на его имя
пакетик.
Висленев, грызя сухарь, распечатал конверт и прочел: "Примите к
сведению, еще одна подлость: Костька Оболдуев, при всем своем либерализме,
он женился на Форофонтьевой и взял за нею в приданое восемьдесят тысяч. Пишу
вам об этом со слов Роговцова, который заходил ко мне ночью нарочно по этому
делу. Утром иду требовать взнос на общее дело и бедным полякам. Завтра
поговорим. Анна Скокова".
Висленев повернул два раза в руках это письмо Ванскок и хотел уже его
бросить, как горничная квартирной хозяйки подала ему другой конверт,
надписанный тою же рукой и только что сию минуту полученный.
"Я задыхаюсь, - писала отвратительнейшим почерком Ванскок. - Я сама
удостоверялась обо всем: все правда, мне ничего не дали на общее дело, но
этого мало: знайте и ведайте, что Оболдуев обломал дела, он забрал не только
женины деньги, но и деньги свояченицы, и на эти деньги будет... издаваться
газета с русским направлением! Бросьте сейчас работу, бросьте все и бегите
ко мне, мы должны говорить! Р. S. Кстати, я встретила очень трудное место в
переводе. Кунцевич "canonise par le Pape" {Канонизирован папой (фр.).} я
перевела, что Иосаф Кунцевич был расстрелян папой, а в сегодняшнем нумере
читаю уже это иначе. Что это за самопроизвол в вашей редакции? Попросите,
чтобы моими переводами так не распоряжались".
Висленев, сложив оба письма вместе и написав Ванскок, что он не может
спешить ей на помощь, потому что занят работой, сел и начертал в заголовке:
"Василетемновские тенденции современных москворецко-застенковых
философо-сыщиков". Но он далее не продолжал, потому что в двери его с шумом
влетела маленькая Ванскок и зачастила:
- Получили вы оба мои письма? Да?
- Да, получил, - отвечал спокойно Висленев.
- Все это отменяется! - воскликнула Ванскок, бросая в угол маленький
сак, с привязанною к нему вместо ручек веревочкой.
- Ничего не было?
- Нет, напротив, все было; решительно все было, но представлены
доказательства, так что это надо обсудить здесь; знаете о чем идет дело?
Висленев качнул отрицательно головой.
- Русское направление в моде.
- Ну-с?
- За него буду собирать деньги и обращать их на общее дело. Я нахожу,
что это честно.
Висленев молчал.
- И потом, - продолжала Ванскок, - явится знаете кто? Висленев сделал
опять знак, что не знает.
- Не догадываетесь?
- Не догадываюсь же, не догадываюсь.
Ванскок подошла к окну и на потном стекле начертала перстом:
"с-у-п-с-и-д-и-я".
- Буки, - проговорил Висленев.
- Нет, не буки, а это верно.
- Буки, буки, а не покой... понимаете, не супсидия, а субсидия.
- А, вы об этом? Все это вздор. Итак, будет дана субсидия, и мы все это
повернем в пользу общего дела, и потому вредить этому не надо.
- Вас надувают, Ванскок.
- Очень может быть, я даже и сама уверена, что надувают, но по крайней
мере так говорят, и потому надо этому помогать, а к тому же есть другая
новость: возвратился Горданов и он теперь здесь и кается.
Висленев принял эту новую весть недружелюбно, но несколько замечаний,
сделанных Ванскок насчет необходимости всяческого снисхождения к свежим
ранам, и кипа бумаг, вынутых из саквояжа и представленных Ванскок Висленеву
как подарок в доказательство дружественного расположения Горданова к
Висленеву, произвели в уме последнего впечатления миролюбивого свойства.
Висленев, освободясь от довольно продолжительного визита Ванскок, тотчас же
углубился в чтение бумаг, принесенных ему от Горданова. Подарок пришел
Висленеву как нельзя более по сердцу, и он не мог от него оторваться до
самого вечера. Он не оставил бы свои занятия и вечером, если бы его часу в
восьмом не посетил жилец соседней комнаты, Феоктист Меридианов, маленький
желтоволосый человечек, поставляющий своеобразные беллетристические безделки
для маленькой газеты со скандальной репутацией.
Феоктист Меридианов вошел к Висленеву без доклада и без сапогов: тихо,
как кот, подошел он в мягких кимрских туфлях к углубленному в чтение
Висленеву и произнес:
- Здравствуйте, любезный сосед по имению. Висленев вздрогнул и немножко
встревоженно спросил:
- Что вам угодно?
Феоктист Меридианов хрипло захохотал и, плюхнув на диван против
Висленева, отвечал:
- Вот какой бон-тон: "что вам угодно?" А мне ничего от вас, сударь мой,
не угодно, - продолжал он, кряхтя, смеясь и щурясь, - я так, совсем так...
осведомиться, все ли в добром здоровье мой сосед по имению, Иосаф Платоныч
Висленев, и более ничего.
- А-а, ну спасибо вам, а я зачитался и не сообразил.
- Что же это вы читаете?
- Очень интересные бумаги по польскому делу. - Это "щелчок", что ли,
вам приволок?
- Какой щелчок? - спросил с нескрываемым удовольствием Висленев.
- Да вот эта стрижка-ерыжка, как вы ее называете?
- Ванскок!
- Ну Ванскок, а я все забываю, да зову ее "щелчок", да это все равно. Я
все слышал, что она тут у вас чеготала, и не шел. Эх, бросьте вы, сэр
Висленев, водиться с этими нигилисточками.
- Что это вас беспокоит, Феоктист Дмитрич? мне кажется, до вас это
совсем не касается, с кем я вожусь.
- Да, касаться-то оно, пожалуй, что-не касается, а по человечеству,
по-соседски вас жалко, право жалко.
Висленев улыбнулся и, заварив чай из только что поданного самовара,
спросил:
- Какие же предвидите для меня опасности от "нигилисточек"?
- Большие, сэр, клянусь святым Патриком, очень большие - женят,
- Ну вот!
- Чего "вот", право, клянусь Патриком, женят, а Мне вас жалко... каков
ни есть, все сосед по имению, вместе чай пьем!
- Вот видите, как вы заблуждаетесь! Ванскок сама первостатейный враг
брака.
- Это, отец Иосаф, все равно враг, а к чему дело придет, и через нее
женитесь; а вы лучше вот что: ко мне опять сваха Федориха заходила...
- Ах, оставьте, Меридианов, это даже и в шутку глупо!
- Нет-с, вы позвольте, она уже теперь не купчиху предлагает, а
княжескую фаворитку, танцовщицу... - Меридианов сильно сжал Висленева за
руку и добавил: - Только перевенчаться и не видать ее, и за то одно
пятнадцать тысяч? Это не худая статья, сэр, клянусь святым Патриком, не
худая!
- Ну, вот вы и женитесь.
- Не могу, отец, рад бы, да не могу, рылом не вышел, я из простых
свиней, из кутейников, а нужен из цуцких, столбовой дворянин, как вы. Не
дремлите, государь мой, берите пятнадцать тысяч, пока нигилисточки даром не
окрутили. На пятнадцать тысяч можно газету завести, да еще какую... у-у-ух!
- Отойди от меня, сатана! - отшутился Висленев, для которого мысль о
своей собственной газете всегда составляла отраднейшую и усладительнейшую
мечту.
- Чего сатана, а я бы вам стал какие фиэтоны строчить, просто bon Dieu
{Господи (фр.).}, оборони! Я вот нынче что соорудил. Вот послушайте-ка, -
начал он, вытаскивая из кармана переломленную пополам четвертушку бумаги. -
Хотите слушать?
- Пожалуй, - отвечал равнодушно Висленев. Феоктист, Меридианов
прищурился, тихо крякнул и, нетерпеливо оглянувшись по комнатке, заговорил:
- Идет, видите ли, экзамен, ребятишек в приходское училище принимают и
предстоит, видите, этакая морда, обрубок мальчуган Савоська, которого на
каникулах приготовил медицинский студент Чертов.
- Гм! Фамилия недурна!
- Да, и с направлением, понимаете?
- Понимаю.
- Ну слушайте же, - и Меридианов, кряхтя и щурясь, зачитал скверным
глухим баском.
- Читать умеешь? - вопросил Савоську лопоухий педагог.
- Ну-ка-ся, - отвечал с презрением бойкий малец.
- И писать обучен?
- Эвося! - еще смелее ответил Савоська.
- А Закон Божий знаешь? - ветрел поп.
- Да коего лиха там знать-то! - гордо, презрительно, гневно, закинув
вверх голову, рыкнул мальчуган, в воображении которого в это время мелькнуло
насмешливое, иронически-честно-злобное лицо приготовлявшего его студента
Чертова"
- Что, хорошо? Можете вы этакую штуку провести в своей серьезной статье
или нет?
Но прежде чем Висленев что-нибудь ответил своему собеседнику,
послышался тихий стук в дверь, причем Меридианов быстро спрятал в карман
рукопись и сказал: "вот так у вас всегда", а Висленев громко крикнул:
взойдите!
Дверь растворилась, и в комнату предстал довольно скромно, но с
иголочки одетый в чистое платье Горданов.
Висленев немного смешался, но Павел Николаевич протянул ему братски
руки и заговорил с ним на ты. Через минуту он уже сидел мирно за столом и
вел с Висленевым дружеский разговор о литературе и о литературных людях,
беспрестанно вовлекая в беседу и Меридианова, который, впрочем, все
кряхтел и старался отмалчиваться. Не теряя напрасно времени, Горданов
перешел и к содержанию бумаг, присланных им Висленеву чрез Ванскок.
- Бумажки интересные, - отвечал Висленев, - и по ним бы кое-что очень
хлесткое можно написать.
- Я затем их к тебе и прислал, - отвечал Горданов. - Я знаю, что у меня
они проваляются даром, а ты из них можешь выкроить пользу и себе, и делу.
Висленеву эта похвала очень нравилась, особенно тем, что была выражена
в присутствии Меридианова, но он не полагался на успех по "независящим
обстоятельствам".
- Что же, теперь ведь цензуры нет, - говорил простодушно Горданов.
- Мало что цензуры нет, да есть другие, брат, грозы.
- Зато есть суд и на грозу.
- Да ищи того суда, как Франклина в море: по суду-то на сто рублей
оштрафуют, а без суда на пять тысяч накажут, как пить дадут. Нет, если бы
это написать да за границей напечатать.
- И то можно, - ответил Горданов.
- Если только есть способы?
Горданов сказал, чтобы Висленев об этом не заботился, что способы будут
к его услугам, что он, Горданов, сам переведет сочинение Висленева на
польский язык и сам пристроит его в заграничную польскую газету.
Затем Павел Николаевич еще побеседовал приветно с Висленевым и с
Meридиановым и простился.
- А ничего это, что я говорил при этом лоботрясе? - спросил он у
Висяенева, когда тот провожал его по коридору.
- Это ты о Меридианове-то?
- Да.
- Полно, пожалуйста, это дремучий семинарист, в котором ненависть-то,
как старый блин, зачерствела.
- Да, черт их нынче разберет, они все теперь ненавистники и все мастера
на все руки, - отвечал Горданов.
- Нет, этот не такой.
- А мне он не нравится; знаешь, слишком молчалив и исподлобья смотрит.
А впрочем, это твое дело, я говорил у тебя.
- Понимаю и принимаю всю ответственность на себя, будь совершенно
покоен.
- Ну и прекрасно.
И с этим Горданов ушел.
- А мне сей субъект препротивен, - сказал Висленеву в свою очередь
Меридианов, когда Висленев, проводив Горданова, вернулся в свой дортуар.
- Чем он вам не хорош?
- Очень хорош, совсем даже до самого дна маслян. Зачем это он постучал,
прежде чем войти?
- Так водится, чтобы не обеспокоить.
- Да; и вам вот это небось нравится, а меня от таких финти-фантов
тошнит. Прощайте, я пойду к Трифандосу в кухмистерскую, с Бабиневичем шары
покатаю.
- Прощайте.
- А вы опять сочинять?
- Да.
- А Федорихе что же сказать; нужны вам пятнадцать тысяч или не нужны?
- Да вы что же это, не шутите?
- Нимало не шучу.
- Ну, так я вам скажу, что я вам удивляюсь, что вы мне это говорите, д
никогда себя не продавал ни за большие деньги, ни за малые, и на княжеских
любовницах жениться не способен.
Меридианов "презрительно-гордо" пожал плечами и сказал:
- А я вам удивляюсь и говорю вам, что будете вы, сэр, кусать локоть,
клянусь Патриком, будете, да не достанете. Бабиневич ведь, только ему об
этом сказать, сейчас отхватит, а он ведь тоже из дворян.
- Сделайте милость и оставьте меня с этим.
- Сделаем вам эту милость и оставим вас, - отвечал Меридианов и, не
прощаясь с Висленевым, зашлепал своими кимрскими туфлями.
Продолжение о том, как Горданов дал шах и мат Иосафу Висленеву
Читатель может подумать, что автор не сдержал своего слова и, обещав
показать в предшествовавшей главе, как Павел Николаевич Горданов даст шах и
мат другу своему Иосафу Висленеву, не показал этого хода; но это будет
напрасно: погибельный для Висленева ход сделан, и спасения Иосафу
Платоновичу теперь нет никакого; но только как ход этот необычен, тонок и
нов, то его, может быть, многие не заметили: проникать деяния нашего героя
не всегда легко и удобно.
Иосаф Платонович работал энергически, и в пять или в шесть дней у него
созрела богатырская статья, в которой вниманию врагов России рекомендовались
самые смелые и неудобоприложимые планы, как одолеть нас и загнать в Азию.
Горданов не раз навестил в эти шесть дней Висленева и слушал его статью
в брульонах с величайшим вниманием, и с серьезнейшим видом указывал, где
припустить сахарцу, где подбавить перцу, и все это тонко, мягко, деликатно,
тщательно храня и оберегая болезненное авторское самолюбие Иосафа
Платоновича.
- Я тебя не учу, - говорил он Висленеву, - и ты потому, пожалуйста, не
обижайся; я знаю, что у тебя есть свой талант, но у меня есть своя
опытность, и я по опыту тебе говорю: здесь посоли, а здесь посахари.
Висленев слушался, и произведение его принимало характер все более
лютый, а Горданов еще уснащал его прибавками и перестановками и все напирал
на известный ему "ихний вкус".
Со времени смешения языков в их нигилистической секте, вместе с потерей
сознания о том, что честно и что бесчестно, утрачено было и всякое
определенное понятие о том, кто их друзья и кто их враги. Принципы
растеряны, враги гораздо ревностнее стоят за то, за что хотели ратовать их
друзья; земельный надел народа, равноправие всех и каждого пред лицом
закона, свобода совести и слова, - все это уже отстаивают враги, и спорить
приходится разве только "о бревне, упавшем и никого не убившем", а между тем
враги нужны, и притом не те враги, которые действительно враждебны честным
стремлениям к равноправию и свободе, а они, какие-то неведомые мифические
враги, преступлений которых нигде нет, и которые просто называются они.
Против этих мифических их ведется война, пишутся пасквили, делаются доносы,
с ними чувствуют бесповоротный разрыв и намерены по гроб жизни с ними не
соглашаться. Во имя этих мифических их заиграл на Висленеве и Горданов. Он
говорил ему, как надо приспособиться, чтобы допекать их, так чтобы они
чувствовали; но как ни осторожно Горданов подходил с своими указаниями к
Висленеву, последнего все-таки неприятно задевало, что его учат, и он даже
по поводу указаний Горданова на их вкус и права отвечал:
- Ну, и довольно, ты мне скажи, на какой вкус, и этого с меня и
довольно, а я уже знаю как потрафить.
И он потрафлял: статья, поправлявшаяся в течение ночи, к утру
становилась змея и василиска злее, но приходил Горданов, прослушивал ее и
находил, что опять мягко.
- Не то, - говорил он, - чтобы чего недоставало, напротив, здесь все
есть, но знаешь... Поясню тебе примером: тебя, положим, попросили купить
жирную лошадь...
- Я и куплю жирную, - перебил Висленев.
- Да, но она все-таки может не понравиться, или круп недостаточно
жирен, или шея толста, а я то же самое количество жира да хотел бы
расположить иначе, и тогда она и будет отвечать требованиям. Вот для этого
берут коня и выпотняют его, то есть перекладывают жир с шеи на круп, с крупа
на ребро и т. п. Это надо поделать еще и с твоею прекрасною статьей, - ее
надо выпотнить.
- Я этого даже никогда и не слыхал, чтобы по произволу перемещали жир с
одной части тела на другую, - отвечал Висленев.
- Ну, вот видишь ли, а между тем это всякий цыган знает: на жирное
место, которое хотят облегчить, кладут войлочные потники, а те, куда жир
перевесть хотят, водой помачивают, да и гоняют коня, пока он в
соответственное положение придет. Не знал ты это?
- Не знал.
- Ну, так знай и, если хочешь, дай мне, я твою статью попотню.
Согласен?
- Бери.
- Нет, я это тут же при тебе. Видишь, вот тут это вон вычеркни, а
вместо этого вот что напиши, а сюда на место того вот это поставь, а тут...
И Горданов как пошел выпотнять висленевскую статью, так Висленев,
быстро чертивший то тут, то там, под его диктовку, и рот разинул: из
простого мясистого, жирного и брыкливого коня возник неодолимый конь
Диомеда, готовый растоптать и сожрать всех и все.
- Молодецко! - воскликнул, радуясь, сам Висленев.
- Теперь бы кому-нибудь прочесть, чтобы взглянуть на впечатление, -
посоветовал Горданов.
Висленев назвал своего "соседа по имению", Феоктиста Меридианова,
который пришел в своих кимрских туфлях, и все терпеливо прослушал и потом,
по своему обыкновению, подражая простонародному говору, сказал, что как все
это не при нем писано, то он не хочет и лезть с суконным рылом в калачный
ряд, чтобы судить о такой политичной материи, а думает лишь только одно, что
в старину за это
Дали б в назидание
Так ударов со сто,
Чтобы помнил здание
У (имя рек) моста.
Горданов при этих словах Меридианова изловил под столом Висленева за
полу сюртука и сильно потянул его вниз, дескать, осторожность, осторожность!
- Этот человек совсем мне не нравится, - заговорил Горданов, когда
Меридианов вышел. - Он мне очень подозрителен, и так как тебе все равно
отдавать мне эту статью для перевода на польский язык, то давай-ка, брат, я
возьму ее лучше теперь же.
- На что же?
- Да так, знаешь, про всякий случай от греха. Висленев бестрепетною
рукой вручил свое бессмертное творение Горданову. Да и чего же было,
кажется, трепетать? А трепетать было от чего. Если бы Висленев последовал за
Гордановым, когда тот вышел, унося с собою его выпотненную статью, то он не
скоро бы догадался, куда Павел Николаевич держит свой путь. Бегая из улицы в
улицу, из переулка в переулок, он наконец юркнул в подъезд, над которым
красовалась вывеска, гласившая, что здесь "Касса ссуд под залог
движимостей".
Здесь жил литератор, ростовщик, революционер и полициант Тихон
Ларионович Кишенский, о котором с таким презрением вспоминала Ванскок и
которому требовался законный муж для его фаворитки, Алины Фигуриной.
К Кишенскому вела совершенно особенная лестница, если не считать двух
дверей бельэтажа, в коих одна вела в аптеку, а другая в сигарный магазин.
Три же двери, окружающие лестничную террасу третьего этажа, все имели разные
нумера, и даже две из них имели разные таблички, но все это было вздор: все
три двери вели к тому же самому Тихону Кишенскому или, как его попросту
звали, "жиду Тишке". Три эти двери значились под ээ 7-м, 8-м и 9-м. Над 8-м,
приходившимся посредине, была большая бронзовая дощечка с черным
надписанием, объявлявшим на трех языках, что здесь "Касса ссуд". На правой
двери, обитой новою зеленою клеенкой с медными гвоздями, была под стеклом
табличка, на которой красовалось имя Тихона Ларионовича, и тут же был
прорез, по которому спускались в ящик письма и газеты; левая же дверь просто
была дверь э 9-й. Входя в среднюю дверь или дверь э 8-й, вы попадали в
довольно большой зал, обставленный прилавками и шкафами. За прилавками
сидела немецкая дама, говорившая раздавленным голосом краткие речи,
касающиеся залогодательства, и поминутно шнырявшая за всяким разрешением в
двери направо, по направлению к э 7-му. В э 7-м была хорошая холостая
квартира с дорогою мебелью, золоченою кроватью, массивным буфетом, фарфором
и бронзой, с говорящим попугаем, мраморною ванной и тем неодолимым
преизбытком вкуса, благодаря которому меблированные таким образом квартиры
гораздо более напоминают мебельный магазин, чем человеческое жилье. В э
9-м... но об этом после.
Герой наш пожал электрическую пуговку у двери номера седьмого и послал
свою карточку чрез того самого лакея, решительный характер и
исполнительность которого были известны Ванскок. Пока этот враждебный гений,
с лицом ровного розового цвета и с рыжими волосами, свернутыми у висков в
две котелки, пошел доложить Тихону Ларионовичу о прибывшем госте, Горданов
окинул взором ряд комнат, открывавшихся из передней, и подумал: "однако этот
уж совсем подковался. Ему уже нечего будет сокрушаться и говорить:
"здравствуй, беспомощная старость, догорай, бесполезная жизнь!" Но нечего
бояться этого и мне, - нет, мой план гениален; мой расчет верен, в будь
только за что зацепиться и на чем расправить крылья, я не этою мещанскою
обстановкой стану себя тешить, - я стану считать рубли не сотнями тысяч, а
миллионами... миллионами... и я пойду, вознесусь, попру... и...
И в эту минуту Павел Николаевич внезапно почувствовал неприятное жжение
в горле, которым обыкновенно начинались у него приступы хорошо знакомых ему
спазматических припадков. Он взял над собою власть и пересилил начинающийся
пароксизм как раз вовремя, потому что в эту самую минуту в глубине залы
показалась худощавая, высокая фигура Кишенского, в котором в самом деле было
еще значительно заметно присутствие еврейской крови. Лицо его было довольно
плоско и не украшалось характерным израильским носом, но маленькие карие
глазки его глядели совершенно по-еврейски и движения его были порывисты.
Кишенский был одет в роскошном шлафоре, подпоясанном дорогим шнуром с
кистями, и в туфлях не кимрской работы, а в дорогих, золотом шитых, туфлях;
в руках он держал тяжелую трость со слоновою ручкой и довольно острым
стальным наконечником. Возле Кишенского, с одной стороны, немножко сзади,
шел его решительный рыжий лакей, а с другой, у самых ног, еще более
решительный рыжий бульдог.
- Господин Горданов! - заговорил на половине комнаты Кишенский,
пристально и зорко вглядываясь в лицо Павла Николаевича и произнося каждое
слово отчетисто, спокойно и очень серьезно. - Прошу покорно! Давно ли вы к
нам? А впрочем, я слышал... Да. Иди в свое место, - заключил он, оборотясь к
лакею, и подал Горданову жесткую, холодную руку.
После первых незначащих объяснений о времени приезда и о прочем, они
перешли в маленький, также густо меблированный кабинетец, где Кишенский сам
сел к письменному столу и, указав против себя
...Закладка в соц.сетях
