Жанр: Классика
На ножах
... идет
говорящее, хлопающее и пляшущее. Все речистые глупцы и все умники без
рассудка идут на место, о которое скользят ноги. Я слышу, скользят, но у
меня медвежье ухо.
Он покачал свое густо обросшее волосами ухо и добавил:
- Мне не дано слышать ясно, но Гоголь слышал час своей смерти.
- Гоголь ведь, как известно, помешался пред смертью, - заметил
Горданов.
Водопьянов улыбнулся.
- Вам это известно, что он помешался?
- Говорят.
- Однако все сбылось так, как он слышал.
- Случай.
- Но этим случаям числа нет. Иезекииль с Исаией пророком слышали, когда
придет Христово царство.
- Оно же пришло: мы христиане.
- Нет, нет, тогда "все раскуют мечи на орала и копья на серпы". Нет,
это не пришло еще.
- И не придет.
- Придет, придет, придет, люди станут умнее и будут добрее, и это
придет.
- А что вы обоняли?
- Я обоняю... даже здесь теперь запах свежераспиленной сосны...
- Какие вздоры! Это я купаюсь в смоляном экстракте, - отвечала
Бодростина, и, приближая к его лицу свою руку, добавила: - Понюхайте, не это
ли?
- Нет, я слышу запах новых досок, их где-то стругают.
- Что за гиль! Гроб готовят, что ли? Нет, мы вам чудо гораздо получше
расскажем, - воскликнула она и рассказала о странном и непонятном появлении
ее мужа в распоронном мундире. - Скажите-ка, что это может значить?
- Надо молиться о нем.
- О чем же молиться? Ведь смерть по-вашему - блаженство.
- Да, смерти нет, нет Бога мертвых, нет и смерти, есть только Бог
живых.
- Простите, я позабыла, что вы бессмертны.
- Как все с предвечного начала: "Я раб, я царь, я червь, я Бог".
- Каково! - воскликнула Бодростина, обращаясь к гостям, и затем
добавила: - Allez droit devant vous, cher {Продолжайте дальше, дорогой
(фр.).} Светозар Владенович, мы не устанем вас слушать!
Водопьянов промолчал.
Бодростина подумала, не оскорбился ли он, и спросила его об этом, но
Сумасшедший Бедуин отвечал, что его обидеть невозможно, - всякий, обижая
другого, - обижает себя и деморализуется.
- Ну, прочь мораль! Я не моральна! Скажите-ка нам что-нибудь о переходе
душ. Мне очень нравится ваша теория внесения в жизнь готовых способностей, и
я ее часто припоминаю: мне часто кажется, что во мне шевелится что-то чужое,
но только вовсе не лестное, - добавила она с улыбкой к гостям. - Не была ли
я, Светозар Владенович, Аспазией или Фриной, во мне прегадкие инстинкты.
- Что вы за вздоры говорите? - воскликнул слегка шокированный Висленев
и, вставши, начал ходить.
Но Водопьянов отвечал Бодростиной, что все это очень возможно и что он
сам был вор и безжалостный злодей.
- Во мне тоже, - отвечал он, - нет нимало врожденного добра.
- А между тем ведь вы добряк.
- Нет; я очень зол, но не хочу быть злым, - мне это стоило работы.
- А вы, конечно, знаете таких, которые перевоплощаются из честных душ и
все честнеют?
- Да, я знаю один такой дух.
- Скажите, скажите о нем, - кто это такой?
- Его здесь звали на земле дон Цезарь де Базан.
- Испанский дворянин! - воскликнули все, не исключая лениво дремавшего
Горданова.
- Да; он был испанский дворянин, и он сделал это слово кличкой. Вы
помните его, разумеется, по театральной пьесе.
- Да; помним, помним; благороден, беден, горд и честен.
- И ко всему тому изрядно глуп, - подсказал Висленев.
- Оставим, господа, кому он чем кажется. Пусть лучше Светозар
Владенович расскажет нам, как испанский дворянин переселялся и в ком он жил.
- Он жил в студенте Спиридонове, который в свою очередь жил в Москве в
маленьком переулке возле Цветного бульвара. По крайней мере я там его узнал.
- И пусть отсюда ваш рассказ начнется уже без перерыва.
- Рассказывать я должен, начиная с дней давних.
- Мы слушаем. Я люблю всякий мистический бред, - заключила Бодростина,
обращаясь к гостям. - В нем есть очень приятная сторона: он молодит нас,
переносит на минуту в детство. Сидишь, слушаешь, не веришь и между тем
невольно ноги под себя подбираешь.
Водопьянов начал.
Глава пятая
Рассказ Водопьянова
- Студент Спиридонов, по множеству пороков, был неспособен к семейной
жизни, а между тем он был женат, и женат по собственному побуждению и
против своей воли, и с этих пор...
- Позвольте! с этих пор, конечно, не начнется бестолковщина?
- Зачем же? и с этих пор в студенте Спиридонове сказался его хозяин,
но, впрочем, его надо было бы узнать гораздо прежде. Спиридонов мне раз все
рассказал и сам над собой смеялся, хотя в его словах не было никакого смеха.
Испанский дворянин ему являлся много раз.
- И въявь?
- Конечно, въявь, и в старом своем виде: с безвременною сединой в
черных кудрях, с беспечнейшим лицом, отмеченным печатью доброты и кротости,
с глазами пылкими, но кроткими, в плаще из бархата, забывшего свой цвет, и с
тонкою длинною шпагой в протертых ножнах. Являлся так, как Спиридонов видел
его на балаганной сцене, когда ярмарочная группа давала свои представления.
- Ну, слава Богу, - это обещает, кажется, быть интересным, и если
история эта не кончится в пяти словах, то надо приказать дать свечу, чтобы
после
нас не прерывали.
- История довольно велика, - ответил Водопьянов.
Бодростина позвонила и велела дать огонь, хоть на дворе едва лишь
смеркалось. Когда люди поставили лампы и вышли, спустя шторы у окон,
Водопьянов продолжал:
- У студента Спиридонова был отец, - бедняк, каких немало на этой
планете, где такая бездна потребностей; но ему, наконец, улыбнулось счастие.
Он служил в гусарах на счет богатой тетки, - это, конечно, не особенно
честно, но она этого хотела, и он это делал для поддержания ее фамильной
гордости. Он, говорят, был красив: я его не видал, - когда я познакомился с
его сыном, его уже не было на этом свете. В него влюбилась красавица
помещица одного села, где он стоял. Она была богата, молода, и год как
овдовела после мужа-старика, которому ее продали ради выгод и который
безумно ревновал ее ко всем. Вдова, хотя имела детей, пошла за Спиридонова.
Ее прокляли. За что и почему, - не знаю, но проклял ее родной отец, а за ним
и мать. Потом ее, бедняжку, начали клясть все родные. По общему мнению, она
была не вправе ни любить, ни называть супругом кого любила, но она все-таки
вышла замуж и родила моего приятеля, студента Спиридонова, и потом жила пять
лет и хворала. Спиридонов говорил, что его мать с отцом жили душа в душу,
отец его боготворил жену, но, несмотря на то, она сохла и хирела. Отец его
тоже часто был смущен и угрюм. Спиридонов тогда не знал, чему это
приписывать, жили они довольно уединенно в городе, куда однажды заехали
ярмарочные актеры...
- И дали здесь "Испанского Дворянина"? - подсказала Бодростина.
- Вы отгадали: актеры объявили, что они сыграют здесь "Испанского
Дворянина". Мать Спиридонова, желая развлечь и позабавить сына, взяла ложу и
повезла его в театр. И вот в то время, когда дон Цезарь де Базан в отчаянной
беде воскликнул: "Пусть гибнет все, кроме моей чести и счастья женщины!" и
театр зарыдал и захлопал плохому актеру, который, однако, мог быть
прекрасен, мать Спиридонова тоже заплакала, и сын...
- Тоже заплакал, - сострил Висленев.
- Нет, - отвечал, нимало этим не возмущаясь, Водопьянов, - сын не
заплакал. Сын нечто почувствовал, и, сжав материны руки, шепнул ей: - пускай
живет у нас бедняк, Испанский Дворянин.
- Прекрасно, дитя мое, - мы позовем его, пускай живет. И тем акт
кончился, но дитя и завтра и послезавтра все докучало матери своею просьбой
принять в дом бездомного Цезаря де Базана, и мать ему на это отвечала:
- Да, хорошо, дитя мое, он к нам придет, придет.
- И будет жить?
- И будет жить.
- Когда же, мама? Когда же он придет и будет жить у нас? - тосковало
дитя. - А как же звать его? Я позову.
А дело было в сумерки, осенним вечером. Мать любовалась сыном и
пошутила:
- Нагнись, - говорит, - к печке и позови его через трубу - он будет
слышать.
Спиридонов прыгнул и крикнул:
- Дон Цезарь де Базан, идите сюда!
- Гу-гу-гу-иду! - загудело в трубе, так что мальчик в испуге отскочил.
Но прошел день-другой, и он опять пристает: когда же?
- А вот теперь уж скоро: я за ним схожу и приведу его, - отвечала мать
и вслед за тем умерла.
- Умерла? - воскликнула Лариса.
- Да; то есть ушла отсюда, переселилась, народ это прекрасно выражает
словом "побывшилась на земле". Она кончила экзамен, и ее не стало.
- А что же Испанский Дворянин, которого она обещала прислать?
- О, она сдержала слово! Она его послала, вы это сейчас увидите. Дело
было в том же маленьком городе на крещенские святки. Гроб с телом матери
стоял в нетопленной зале, у гроба горели свечи, и не было ни одного
человека. Отец Спиридонова должен был выслать даже чтеца, потому что в
смежной комнате собрались родные первого мужа покойной и укоряли Спиридонова
в присвоении себе принадлежащих им достатков. Был час девятый. Мой друг,
студент Спиридонов, тогда маленький мальчик, в черной траурной рубашке, пришел
к отцу, чтобы поцеловать его руку и взять на сон его благословение, но
отец его был гневен и суров; он говорил с одушевлением ему: "Будь там", и
указал ему вместо дверей в спальню - на двери в залу. Дитя вошло в холодную
залу и, оробев при виде всеми брошенного гроба, припало в уголок мягкого
дивана ближе к двери той гостиной, где шла обидная и тягостная сцена. Он мне
от слова и до слова повторял кипучие речи его отца; я их теперь забыл, но
смысл их тот, что укоризны их самим им принесут позор; что он любил жену не
состоянья ради, и что для одного того, чтобы их речи не возмущали покоя ее
новой жизни, он отрекается от всего, что мог по ней наследовать, и он, и сын
его, он отдает свое, что нажито его трудом при ней, и... Тут далее мой
приятель не слышал ничего, кроме слитного гула, потому что внимание его
отвлек очень странный предмет: сначала в отпертой передней послышался легкий
шорох и мягкая неровная поступь, а затем в темной двери передней
заколебалась и стала фигура ясная, определенная во всех чертах; лицо веселое
и доброе с оттенком легкой грусти, в плаще из бархата, забывшего свой цвет,
в широких шелковых панталонах, в огромных сапогах с раструбами из полинявшей
желтой кожи и с широчайшею шляпою с пером, которое было изломано в стебле и,
шевелясь, как будто перемигивало с бедностью, глядевшей из всех прорех
одежды и из самых глаз незнакомца. Одним словом, это пришел...
- Пьяный святочный ряженый, - решил Висленев.
- Испанский Дворянин! - возразил строгим тоном Водопьянов. - Он плох
был на ногах, но подошел к стоявшей у стены крышке гроба и осязал ее.
Тщательно осязал, вот так.
И Сумасшедший Бедуин встал на ноги, расставил руки и, медленно
обозначая ими определенное пространство на стене под портретом Бодростина,
показал, как ощупывал гробовую крышку Испанский Дворянин.
- Потом он подошел к трупу и стал у изголовья гроба, и в это время
вдруг отец Спиридонова вбежал, рыдая, в зал, упал пред гробом на колени и
закричал: "О, кто же им ответит за тебя, что я тебя любил, а не твое
богатство?" И тихий голос отвечал скромно: "Я".
- И это был Испанский Дворянин?
- Нет, пьяный святочный ряженый, - ответил почти гневно Водопьянов. -
Взять его вон! Кто пустил сюда этого пьяного святочного ряженого? Неужели уж
до того дошло, что и у ее гроба нет рачения и присмотра? Вон, вон выгнать
сейчас этого пьяного ряженого! - кричал огорченный вдовец и рванулся к тому,
но его не было.
- Удрал?
- Да; так все думали, и Спиридонов очень рассердился на слуг и стал;
взыскивать, зачем так долго не запирают калитки.
- И выходит очень простая история, - сказал Висленев.
- Да простая и есть, только оказалось, что калитка была заперта, и
отец, Спиридонова вернулся и вдруг увидал, что родные хотят проститься с
покойницей.
- Нет! - закричал он, - нет, вы ее так обижали, что вам с нею не нужно
прощаться! - и схватил крышу и хотел закрыть гроб, а крыша сделалась так
легка, как будто ее кто-нибудь еще другой нес впереди, и сама упала на гроб,
и мой приятель Саша Спиридонов видел, что Испанский Дворянин вскочил и сел
на крыше гроба.
- И только? Он это видел во сне и более ничего.
- Да, более ничего.
- Испанский Дворянин более не являлся?
- Да, в это время не являлся. После они очень бедно где-то жили в
Москве, в холодном доме. Однажды, оставив сына с нянькой в комнате потеплее,
Спиридонов сам лег в зале на стульях. Утром пришли, а там лежит один труп:
вид покойный, и пальцы правой руки сложены в крест. Женины родные хотели его
схоронить с парадом, но Испанский Дворянин этого не позволил.
- Каким же образом?
- Он приснился молодому Спиридонову и сказал: "там, под клеенкой", и
Спиридонов нашел под клеенкой завещание отца, ничего ни от кого на
погребение его не принимать, а схоронить его в четырех досках на те деньги,
какие дадут за его золотую медаль, да за Георгиевский крест.
- И это все!
- А вы ничего здесь не видите особенного?
- Признаемся, ничего не видим: случайности да сны, сны да случайности,
и больше ничего.
- Конечно. Что же может быть проще того, что все люди по случайностям
не доживают на земле своего времени! Век человеческий здесь, по библейскому
указанию, семьдесят лет и даже восемьдесят, а по случайностям человечество в
общем итоге не доживает одной половины этого срока, и вас нимало не поражает
эта ужасная случайность? Я желал бы, чтобы мне указали естественный закон,
по которому человеческому земному организму естественно так скоро портиться
и разрушаться. Я полагаю, что случайности имеют закон.
- Но этот сумасшедший бред несносно долго слушать, - шепнул на ухо
Бодростиной Висленев.
- Нет, я люблю, - отвечала она тоже тихо, - в его нескладных словах
всегда есть какие-то штришки, делающие картину, это меня занимает...
Светозар Владенович, - отнеслась она громко, - а где же ваш Испанский
Дворянин?
- Он продолжает-с дебютировать. Студент Спиридонов жил в ужасной
бедности, на мезонинчике, у чиновника Знаменосцева, разумеется, платил
дешево и то неаккуратно, потому что, учась, сам содержал себя уроками, а ни
роду, ни племени до него не было дела. При этом же студент Спиридонов был
добряк превыше описания, истинно рубашку последнюю готов был отдать, и не
раз отдавал, и вдобавок был не прочь покутить и приволокнуться. Он был
медик. Не знаю, как он учился, но думаю, что плохо, потому что больше всего
он тратил времени на кутежи с веселыми людьми, однако окончил курс и получил
степень лекаря, да все забывал хлопотать о месте. Судьба, впрочем, была к
нему так милостива, что он без всяких собственных хлопот получал два раза
назначение, но всякий раз он находил кого-нибудь из товарищей, который, по
его мнению, гораздо более его нуждался в должности. В Спиридонове
пробуждался Испанский Дворянин, и он оба свои назначения уступал другим, а
сам кутил да гулял и догулялся до того, что остались у него рыжий плащ,
гитара да трубка с чубуком. У хозяина же его, Знаменосцева, была
восемнадцатилетняя дочь Валентина, девочка с мудреным характером. Много
читала и начиталась до того, что она очень умна, а это было, кажется, совсем
наоборот. Спиридонов с Валентиной был и знаком, и нет: он с нею, случалось,
разговаривал, но никогда долго не говорил. Прислужится ей книжкой, она
прочитает и отдаст ее назад, а он спросит: "Хорошо?", она ответит: "Хорошо".
Спиридонов, разумеется, о другой спросит: "Дрянь книга?", она ответит: "Эта
мне не нравится", он опять рассмеется. "Вы, Летушка, - говорит он ей, -
лучше бы не читали книг, а то труднее жить станет". Она, однако, не слушала
и читала. Жизнь этой девушки была обыкновенная жизнь в доме мелкого
чиновника, пробивающегося в Москве на девятнадцать рублей месячного
жалованья и рублей пять-шесть каких-нибудь срывков с просителей. Отец ходил
утром на службу, после обеда спал, в сумерки, для моциона, голубей пугал, а
вечером пил; мать сплетничала да кропотала и сварилась то с соседями, то с
работницей; девушка скучала. Она была ни хороша, ни дурна: остролиценькая,
черненькая, быстрая и характерная, говорила много, домашним ничем не
занималась, сплетен не слушала и к нарядам обнаруживала полнейшее
равнодушие. Вдруг этого Знаменосцева выгнали со службы за какую-то маленькую
плутню. Семья так и взвыла, а детей у них, кроме Летушки, была еще целая
куча и все мал мала меньше. В домике у них всего было две квартиры, с
которых с обеих выходило доходца в месяц рублей двенадцать, да и то одна под
эту пору пустовала, а за другую Спиридонов месяца три уже не платил.
Пришлось семье хоть последний домик продавать, проесть деньги, а потом идти
по миру или стать у Иверской. В таких случаях люди всегда ищут виноватых, и
у Знаменосцева нашлась виноватою старшая дочь: зачем она о сию пору замуж не
вышла? Показывали ей, что и тот-то приказный хорош, а того-то заловить бы
можно, и начались через это девушке страшные огорчения, а как беда никогда
не ходит одна, то явилось ей и подспорье. Приказному Знаменосцеву время от
времени помогал помещик Поталеев, из одной из далеких губерний. Такие
благодетели встарь наживались у московских сенатских приказных. Знаменосцев
сообщал Поталееву справочки по опекунскому совету, по сенату, делал закупки,
высылал книги, а Поталеев за то давал ему рублей сто денег в год, да
пришлет, бывало, к Рождеству провизии да живности, и считался он у них
благодетелем. Какой это человек был по правилам и по характеру, вы скоро
увидите, а имел он в ту пору состояние большое, а на плечах лет под
пятьдесят, и был так дурен, так дурен собою, что и рассказать нельзя:
маленький, толстый, голова как пивной котел, седой с рыжиною, глаза как у
кролика, и рябь от оспы до того, что даже ни усы, ни бакенбарды у него
совсем не росли, а таи только щетинка между желтых рябин кое-где торчала;
простые женщины-крестьянки и те его ужасались...
- Какая прелесть! - прошептала Бодростина.
- Да; но он, впрочем, и сам боялся женщин и бегал от них.
- Чудо! чудо! Где он, этот редкий смертный!
- Он умер! - отвечал, сконфузясь, Водопьянов, и тотчас продолжал. - Вот
он и приехал в ту пору в Москву и стал у Знаменосцевых на их пустую
квартиру, которую они для него прибрали и обрядили, и начал он давать им
деньги на стол и сам у них стал кушать, приглашая всю их семью, и вдруг при
этих обедах приглянулась ему Валентина; он взял да за нее и посватался.
Знаменосцевы от радости чуть с ума не сошли, что будут иметь такого зятя - и
богатого, и родовитого; он их возьмет в деревню, сделает старого приказного
управителем, и начнется им не житье, а колыванье. Сразу они и слово дали, и
всем людям свою радость объявили, забыли только дочь об этом спросить, а в
этом-то и была вся штука. Летушка спокойно, но твердо наотрез объявила, что
она за Поталеева замуж не пойдет. Ее побили, и больно побили, а она и
сбежала, и пропадала дня с три. Родители, разумеется, страшно перепугались,
не сделала бы она чего с собою, да и от Поталеева этого нельзя было скрыть,
он сам отгадал в чем дело и, надо отдать ему честь, не похвалил их, он прямо
сказал им, что ни в каком случае не хочет, чтобы девушку неволили идти за
него замуж. У семьи явилось новое горе: все надежды сразу оборвались и
рухнули. А тем временем Валентина вдруг к исходу третьего дня вечерком и
является. Вернулась она домой никем не замеченная в сумерки и села у окошка.
Ее уж не бранили, куда тут до брани! Ее начинают просить, да ведь как
просить: отец с матерью со всею мелкотой на колени пред нею становятся. "Мы,
- говорят, - все тебя, Летушка, любим, пожалей же и ты нас", а она им в
ответ: "Какая же, - говорит, - ваша любовь, когда вы хотите моего несчастия?
Нет, я вас не должна жалеть после этого". А тут Поталеева пригласили, и тот
говорит: "Бога ради не думайте, я никакого насилия не хочу, но я богат, я
хотел бы на вас жениться, чтобы таким образом вас обеспечить. Я любви от вас
не потребую, но я сам люблю вас". Но Летушка вдруг встала и что же сделала:
"Любите, - говорит, - меня? Не верю вам, что вы меня любите, но так и быть,
пойду за вас, а только знайте же, вперед вам говорю, что я дурно себя вела и
честною девушкой назваться не могу". Отец с матерью так и грохнули на пол, а
Поталеев назад, но затем с выдержкой, прикрывая свою ретираду великодушием:
"Во всяком случае, - говорит, - чтобы доказать вам, что я вас любил и жалею,
скажите вашему обольстителю, чтоб он на вас женился, и я буду о нем
хлопотать, если он нуждается, и я всегда буду помогать вам". А Лета
отвечает: "Нет моего обольстителя, он меня бросил". Ну так и делать было
нечего, и старик отец сказал: "Иди же ты, проклятая, иди откуда ты сегодня
пришла, теперь на тебе никто не женится, а сраму я с тобою не хочу". И
повернул он дочь к двери, и она пошла, но на пороге вдруг пред всеми
Спиридонов в своем рыжем плаще: он был пьян, качался на ногах и, расставив
руки в притолки, засмеялся и закричал:
- Кто смеет гнать из дому девушку? Ха-ха-ха! Не сметь! Я этого не
позволю.
- Я вас самих выгоню! - отвечал приказный.
- Тс-с! Ха-ха-ха! Что такое выгоню?.. Не сметь!.. те!.. Ему пригрозили
полицией.
- Не сметь! - отвечал, шатаясь, Спиридонов, - полицию?.. Сокрушу
полицию! Вот! - и он хлопнул кулаком по столу и отбил угол. - Да! За все
заплачу, а девушку гнать не смеете! Я ей покровительствую... да! Чем вы,
Лета, проштрафились, а? Да; я все слышал, я ключ под окном уронил и искал и
все слышал... Обольститель!.. Негодяй!.. он виновен, а не вы... вас нельзя
вон, он, - продолжал Спиридонов, указывая на Поталеева, и, подумав с минуту,
добавил, - он тоже негодяй... Тсс? никто ни слова не сметь; я на ней женюсь,
да! У меня есть чести на двух; и на свою и на ее долю. Хотите, Лета, быть
моей женой, а? Я вас серьезно спрашиваю: хотите?
- Хочу, - вдруг неожиданно отвечала Валентина.
- Руку вашу! Давайте мне вашу бедную руку. Валентина смело подошла и,
не глядя на Спиридонова, подала ему обе свои руки.
- Браво! - закричал Спиридонов, - браво! Вот вы... как вас... -
обратился он к Поталееву. - Ха-ха-ха, не умели сделать, а теперь... теперь
эта невеста моя. Да, черт возьми, моя! Мы с нею будем петь дуэтом: "у меня
всего три су, у жены моей четыре: семь су, семь су, что нам делать на семь
су?" Но ничего, моя Лета, не робей, будем живы и будем пить и веселиться,
вино на радость нам дано. Не робей! Александр Спиридонов, Испанский
Дворянин, он уважает женщину, хотя у него двадцать тысяч пороков. Забудется
он, ты скажи ему: "Сашка, стой!" - и все опять будет в порядке. Родители, я
оставляю вам дочь вашу на три дня под сохранение, и через три дня буду с нею
венчаться! Да! Беречь ее! Я строг: беречь, ни в чем ей не сметь отказывать,
пусть ходит, куда хочет, пусть делает, что хочет, потому что я так хочу, я
ее будущий муж, глава и повелитель! Ха-ха-ха, слышишь, Лета, я твой
повелитель; да! А приданого не сметь... Боже сохрани, а то... ха-ха-ха... а
то прибью, если кто подумает о приданом. Ну и все теперь, спите, добрые
граждане, уж одиннадцать часов, и я хочу спать. Аминь.
И с этим он поцеловал при всех невесту в голову, еще раз велел ей не
робеть и ушел.
Поталеев тоже отправился в свое помещение и разделся, но еще не гасил
огня и, сидя у открытого окна, курил трубку. В закрытые ставнями окна хозяев
ничего не было видно, но мезонинная конура Спиридонова была освещена
свечной, воткнутой в пустую бутылку. Из этого мезонина неслись по двору
звуки гитары, и звучный баритон пел песню за песней.
"Вот оно настоящий-то сорвиголова! - подумал Поталеев. - Так вот оно на
ком она споткнулась? да и ничего нет мудреного, живучи на одном дворе.
Мудрено только одно, что мне это прежде не пришло в голову. Да полно, и
женится ли он на ней вправду? Ведь он сегодня совсем пьян, а мало ли что
спьяна говорится".
И Поталеев опять взглянул в мезонинное окно и видит, что Спиридонов
стоит в просвете рамы, головой доставая до низенького потолка, и, держа пред
собою гитару, поет. Слова звучные,) мотив плавучий и страстный, не похожий
на новые шансонетки:
Сам умею я петь,
Мне не нужно октав,
Мне не нужно руки,
Хладных сердцу отрав...
Одного жажду я: поцелуя!
но тут лекарь быстро подвинулся к окну и, взяв другой аккорд, запел
грустную и разудалую;
Что б мы были без вина?
Жизнь печалями полна;
Все грозит бедой и злом,
Но если есть стакан с вином...
Он опять не докончил песни и быстро исчез от окна, и комната его
осталась пустою, по ней только мерцало пламя свечи, колеблемое легким ночным
ветром; но зато по двору как будто прошла темная фигура, и через минуту в
двери Поталеева послышался легкий стук.
- Кто там стучит? - осведомился Поталеев, бывший в своем помещении без
прислуги, которая ночевала отдельно.
Но вместо ответа за дверью раздался звук гитары и знакомый голос запел:
Кто там стучится смело?
Со гневом я вскричал.
"Согрей обмерзло тело",
Сквозь дверь он отвечал.
- Испанский Дворянин делает вам честь своим посещением, - добавил
Спиридо
...Закладка в соц.сетях
