Жанр: Классика
На ножах
...а не
приготовили ему ничего, кроме имени Ропшкюль, которое он сам переменил на
Ропшин, чтобы не походить на чухонца. Он был воспитан пристойно и с
удовольствием нес свои секретарские обязанности при Бодростине, который его
отыскал где-то в петербургской завали, и в угоду одной из сердобольных дам,
не знавших, куда пристроить этого белобрысого юношу, взял его к себе в
секретари.
Очутившись в этом старом, богатом и барском доме, Ропшин немедленно
впал в силки, которые стояли здесь по всем углам и закоулкам. У Глафиры
Васильевны была своя партия и свои агенты повсюду: в конторе, в оранжереях,
в поварских, на застольной и в прачечной. Глафира Васильевна не пренебрегала
ни сплетней, ни доносом. Ропшин, в качестве лица, поставленного одним рангом
выше камердинера и дворецкого, тоже был взят на барынину сторону, и он сам
вначале едва знал, как это случилось, но потом... потом, когда он увидал
себя на ее стороне, он проникся благоговейным восторгом к Глафире
Васильевне: он начал тупить взоры при встрече с нею, краснеть, конфузиться и
худеть. Глафира Васильевна не пренебрегала и этим: мальчик мог быть полезен,
и ему был брошен крючок. Год тому назад этот двадцатидвухлетний молодой
человек впервые взошел в кабинет Глафиры для передачи какого-то незначащего
поручения ее мужа. В кабинете на ту пору сидели Лариса Васильевна и
генеральша Синтянина. Юноша пришел в смущение при виде трех красивых женщин:
он замялся, стал говорить, ничего не выговорил, поперхнулся, чихнул, и его
маленький галстучек papillon {Бабочка (фр.).} сорвался с пуговки и улетел в
неведомые страны. У Ропшина задрожали колена и навернулись слезы. Синтяниной
и Ларисе стало и смешно и жалко, но Глафире Васильевне это дало повод
бросить крючок. Она, секунду не думая, оторвала один из бантиков своего
капота и, подавая его Ропшину, сказала: "прекрасно! с этих пор вы за это
будете мой цвет!"
Юноша поцеловал ее руку и вылетел бомбой, зацепившись за несколько
стульев...
По прошествии десяти месяцев Ропшин доставил Глафире Васильевне копию с
завещания Бодростина, вверенного его скромности, и был награжден за это
прикосновением белого пальца Глафиры Васильевны к его подбородку.
Теперь он предстал к ней с другим докладом.
Он вошел, поклонился и застенчиво пролепетал банальную французскую
приветственную фразу. Она окинула его бровью, ласково улыбнулась и, взяв его
за руку, подвела к стулу.
- Садитесь, Генрих, - сказала она, выпуская его руку и проходя далее по
ковру своею развалистою походкой. - Что нового у нас?
- Михаил Андреевич везет завещание в Москву.
- Да-а?
- Он запечатал его в конверт и сдал мне.
- Вам? как это мило с его стороны. Ропшин встал и хотел раскланяться.
- Куда же вы? - остановила его Бодростина.
- Я все сказал вам, - отвечал Ропшин и отозвался, что у него много дел.
- Ах, полноте, пожалуйста, с вашими делами: всех дел вовек не
переделаешь. Скажите лучше мне: вы можете меня удостоверить, что эта бумага
действительно приготовлена и везется в Москву?
- О, к сожалению, ничего нет легче: она со мной, в моем портфеле. Вы,
может быть, желали бы ее видеть... я нарочно взял с собою.
- Да; я даже прошу вас об этом.
Ропшин вышел и, явясь через минуту, застал Глафиру Васильевну снова
пред камином: ее опять, кажется, знобило, и она грелась в той же позе на том
же табурете, на котором сидела до прихода Ропшина.
- Вы нездоровы? - робко спросил молодой человек, кинув на нее
влюбленный, участливый взгляд.
- Немножко зябну.
- Вечер свеж, - отвечал секретарь, доставая конверт из портфеля.
- Oui, le feu est un bon compagnon се soir {Да, огонь - хороший товарищ
в этот вечер (фр.).}, - уронила она, зевая. Глафира Васильевна взяла
конверт, внимательно прочла надпись и заметила, что она никогда не знала,
как подобные документы надписываются.
- Вот там, на столе, есть карандаш, - прошу вас, спишите мне эту
надпись.
Ропшин встал и хотел взять конверт.
- Нет, вы пишите, я продиктую вам, - сказала Бодростина, и когда
секретарь взял карандаш и бумагу, Глафира Васильевна прочитала ему надпись и
затем бросила конверт в огонь и, встав, заслонила собою пылающий камин.
Ропшин остолбенел, но потом быстро бросился к ней, но был остановлен
тихим, таинственным "т-сс", между тем как в то же самое время правая рука ее
схватила его за руку, а белый мизинец левой руки во всю свою длину лег на
его испуганные уста.
- Вы не употребите же против меня силы, да и это теперь было бы
бесполезно, вы видите, конверт сгорел. Берите скорее точно такой другой и
делайте на нем ту же надпись. Они должны быть похожи как две капли воды.
- Что же я положу в другой конверт?
- Вы положите в него... лист чистой бумаги.
- Великий Боже!
- Не ужасайтесь, бывают дела гораздо страшнее, и их люди бестрепетно
делают для женщин и за женщин, - это, надеюсь, еще далеко не тот кубок,
который пили юноша, царь и пастух в замке Тамары.
- Вы можете еще шутить!
- Нимало, вам не грозит никакая опасность! что бы ни случилось, вы
можете отвечать, что это ошибка и только.
- Я потеряю мое место.
- Очень может быть, но о таких вещах пред женщиной не говорят. И с этим
Бодростина, не давая опомниться Ропшину, достала из его портфеля пачку
конвертов и сунула в один из них загодя приготовленный, исписанный лист, -
этот лист было старое завещание.
- Не стойте посреди пути: минуты дороги. Где печать? - спросила она
живо.
Ропшин молча вынул из кармана гербовую печать, которою Глафира
Васильевна собственною рукою запечатала конверт, и сказала: "надпишите!"
Секретарь сел и взял перо, но рука его тряслась и изменяла ему.
- Прежде немножко успокойтесь, - вы очень взволнованы, вас надо
вылечить, бедный ребенок, - и с этим она обняла его и поцеловала.
Ропшин закрыл рукой глаза и зашатался.
Бодростина отвела его руку и взглянула ему в глаза спокойным, ничего не
говорящим взглядом.
- Comptez-vous cela pour rien? {Вы это ни во что не ставите? {фр.).} -
спросила она его строго и твердо.
- О, я давно, давно люблю вас, - воскликнул Ропшин, - и я готов на все!
- Вы любите! Tant mieux pour vous et tant pis pour les autres {Тем
лучше для вас и тем хуже для других (фр.).}, берегите же мою тайну. Вам
поцелуй дан только в задаток, но щедрый расчет впереди. - И с этим она сжала
ему руку и, подав портфель, тихонько направила его к двери, в которую он и
вышел.
Бодростин вернулся домой за полночь и застал своего молодого секретаря
сидящим за работой в его кабинете.
- Иди спать, - сказал он Ропшину, - чего ты сидел? Я запоздал, а мы
завтра утром едем.
- Мне что-то не хотелось спать, - ответил Ропшин.
- Не хочешь спать? Соскучился и тянет в Питер. Что же, погоди, брат,
покутишь: но ты в каком-то восторженном состоянии! Отчего это?
- Вам это кажется, - я тот, что и всегда.
- Ты не пленен ли горничной Настей?.. А хороша! хоть бы и не тебе,
ревельской кильке. Да ты, братец, не скромничай, - я сам был молод, а теперь
все-таки иди спать.
И предводитель с своим секретарем разошлись. Бодростинский дом весь
погрузился в спокойный сон, не исключая даже самой Глафиры, уснувшей с
уверенностию, что последние шаги ее сделаны блистательно. Бодростин сам
лично отдаст на хранение завещание, которым предоставлялось все ей и одной
ей; это не может никому прийти в голову; этого не узнает и Горданов, а
Ропшин... он не выдаст никогда того, что он знает, не выдаст потому, что он
замешан в этом сам и еще более потому, что... Глафира Васильевна знала
юношескую натуру.
Так уехал Бодростин, уверенный, что ему нечего беспокоиться ни за что:
что даже супружеская честь его в полной безопасности, ибо у жены его так
много поклонников, что они сами уберегут ее друг от друга. Ему и в голову не
приходило, что он самое свежее свое бесчестие вез с самим собою, да и кто бы
решился заподозрить в этом влаственную красоту Глафиры, взглянув на
прилизанного Ропшина, в душе которого теперь было столько живой, трепещущей
радости, столько юношеской гордости и тайной, злорадной насмешки над
Висленевым, над Гордановым и над всеми смелыми и ловкими людьми, чья
развязность так долго и так мучительно терзала его юное, без прав
ревновавшее сердце. Теперь он, по своей юношеской неопытности, считал себя
связанным с нею крепчайшими узами и удивлялся только одному, как его счастье
не просвечивает наружу, и никто не видит, где скрыт высший счастливец. "Tant
mieux pour vous tant pis pour les autres", - шепчут ему полные пунцовые
губы, дыхания которых ему не забыть никогда, никогда! И воспоминания эти
порхают роем в голове и сердце счастливца, помещающегося в вагоне железной
дороги возле блаженного Бодростина, и мчатся они вдаль к северу. А в то же
время Глафира Васильевна покинула свой городской дом и сокрылась в цветущих
садах и темных парках села Бодростина, где ее в первый же день ее переезда
не замедлили навестить Висленев с сестрой и Горданов. И в тот же день
вечером, в поздние сумерки, совершенно некстати, нежданно и нескладно,
появился Михаил Андреевич в коротком кирасирском мундире с распоротою
спинкой, и столь же внезапно, нежданно и нескладно исчез.
Странный, пустой, но неприятный случай этот подействовал на Глафиру
Васильевну очень неприятно, - она тяготилась мертвым безмолвием зал, где
тревожному уху ее с пустынных хор слышалась тихая речь и таинственный шорох;
ее пугал сумрак сонных кленов, кряхтящих под ветер над сонным, далеким
прудком старинного парка; ее пугал даже всплеск золотистого карася на
поверхности этой сонной воды. Ее состояние было созерцательное и
болезненное; она опять перебирала не совесть свою, но свои поступки, и была
недовольна собою. Даже недавно казавшийся ей столь необходимым вызов
Горданова представлялся ей теперь в ином свете. По ее мнению, все ее прошлое
было ошибка на ошибке. Ей, выйдя замуж, нужно было держать себя строго, и
тогда... она, конечно, могла бы овдоветь без всякой сторонней помощи, как
без помощи Горданова она овладела завещанием и даже более: подменила его
другим. Надо было выдержать себя, как выдерживает Синтянина, и тогда ни на
что не нужны были бы никакие помощники... Да; Горданов ей дорого стоит, и
зато теперь, после истории с завещанием, цена ему сильно упала, но он
все-таки еще нужен... Глафира не могла ни на кого, кроме него, положиться,
но теперь она видела необходимость сделать нечто и с самою собою: надо было
поправить свою репутацию, так чтобы ко времени, когда ударит роковой час, на
нее не могло пасть даже и тени подозрения в искусственном устройстве
вдовства. Надо было поправить свою репутацию.
- Начать молиться? - но кто же мне поверит. За что же, за что же
взяться, чтобы меня забыли во мне самой?
Это ее занимало постоянно, и она, оставаясь сама с собою, не могла
отрешиться от этой мысли.
Глава четвертая
Сумасшедший Бедуин
Верстах в тридцати от села Бодростина в больших имениях одного из
князей древнего русского рода жил оригинальный человек, Светозар Владенович
Водопьянов. Крестьяне в окружности называли его "черным барином", а соседи
помещики - Сумасшедшим Бедуином. Он происходил откуда-то из южных славян;
служил когда-то без году неделю в русской артиллерии и, выйдя в отставку,
управлял с очень давних пор княжескими имениями. Последнее было несколько
удивительно. Водопьянов, казалось бы, не мог управлять ничем, но между тем
он управлял очень обширными землями и заводами, и владетель этих больших
местностей не искал случая расстаться с Светозаром Владеновичем. Напротив,
всем было известно, что князь, занимавший в Петербурге важную
государственную должность, дорожит безалаберным Водопьяновым и, каждый год
выписывая его к себе с отчетами, удерживал его при себе долго и ласкал, и
дарил его. Сановник любил Водопьянова, и в этой любви его было что-то нежное
и даже почтительное. Управитель был человек честный и даже очень честный:
это знали все, но главная черта характера, привязывавшая к нему людей,
заключалась в непосредственности его натуры и в оригинальности его
характера. Название "черный барин" очень ясно выражало внешность
Водопьянова: он был велик ростом, неуклюж, массивен, темен лицом, с весьма
крупными чертами лица; толстыми, черными с проседью волосами, поросшими мхом
ушами и яркими, сверкающими, карими глазами. Ноги и руки его были просто
ужасны по своим громадным размерам, и притом руки всегда были красны, как
окунутые в свекольный рассол, а ноги до того костисты, что суставы словно
были покрыты наростами, выпиравшими под кожей сапога наружу. Ко всему этому
Водопьянов постоянно смазывался чем-то камфарным, носил в кармане коробку с
камфарными шариками, глотал камфару, посыпал камфарой постель, курил
камфарные сигаретки и вообще весь был пропитан камфарой. Это была его
гигиена по Распайлю, - единственному врачу, которому он верил. Ходил он и
двигался быстро, говорил голосом необыкновенно кротким и мягким и находился
в постоянной задумчивости. Нрав и образ жизни Водопьянова были до крайней
степени причудливы: к нему очень шли слова поэта:
Он странен, исполнен несбыточных дум, Бывает он весел ошибкой;
Он к людям на праздник приходит угрюм, К гробам их подходит с улыбкой.
Всеобщий кумир их ему не кумир, Недаром безумцем зовет его мир.
Водопьянов был бесконечно добр и участлив: он был готов служить всем и
каждому чем только мог, но все горести людские при этом его не поражали и не
тревожили. От этого многим казалось, что он лишен чувства и поступает добро
и благородно только по принципу. Сам он тоже всякую скорбь переносил, не
удостоивая ее ни малейшего внимания, - не смущался ничем и не боялся ничего.
Он был холост, но имел на своих руках женатого брата с детьми и замужнюю
сестру с ее потомством. Все это были люди плохие, нагло севшие на шею
Водопьянова и не помышлявшие сойти с нее, как он не помышлял их спугивать.
Есть или, по крайней мере, были у нас на Руси сострадательные барышни,
одну из каковых автор вспоминает в эту минуту: в ее девической комнате
постоянно можно было найти какую-нибудь калечку; на окне, например, сидел
цыпленок с переломленною, перевязанною в лубок ногой; в шляпной коробке
помещался гадостный больной котенок; под комодом прыгал на нитке упавший из
гнезда желтоносый галчонок: все это подбиралось сюда откуда попало и
воспитывалось здесь до поправления сил, без всякого расчета на чью бы то ни
было благодарность. Дом Светозара Владеновича в своем роде был совершенно то
самое, что описанная комната, с тою единственною разницей, что вместо
галчат, котят и цыплят здесь обитали калеки и уродцы человеческой породы.
Помимо ленивого и тупого брата и его злой жены, с их малоумным и злым
потомством, и сестры с ее пьяным мужем и золотушными детьми, у Водопьянова
был кучер, нигде нетерпимый пьяница, кухарка, забитая мужем, идиотка,
комнатный мальчик-калека, у которого ноги стояли иксом в разные стороны: все
это придавало всему дому характер какого-то нестроения. Почти то же самое
было и в сельском хозяйстве, которым управлял Водопьянов, но, ко всеобщему
удивлению, и дом "черного барина" не оскудевал, и полевое и фабричное
хозяйство у него шло часто даже удачнее, чем у многих, самых рачительных,
соседей. От этого в народе ходила молва, что "черный барин" что-то знает", -
ион действительно нечто знал: он знал агрономию, химию, механику, знал силы
природы в многоразличных их проявлениях, наблюдал их и даже умел немножко
прозревать их тайны. Кроме того, он знал нечто такое, что, по
общераспространенному мнению, даже и нельзя знать: он знал (не верил, а
знал), что есть мир живых существ, не нуждающихся ни в пище, ни в питии, ни
в одежде; мир, чуждый низменных страстей и всех треволнений мира земного.
Водопьянов был спирит и медиум, хотя не давал никаких медиумических сеансов.
Рука его не писала, но ухо что-то слышало, и это слышание было поводом ко
множеству странностей, по которым образованные соседи не в шутку признавали
его немножко помешанным и назвали "Сумасшедшим Бедуином". Заподозрить в
Водопьянове некоторую ненормальность душевных отправлений было весьма
возможно: в его поступках была бездна странностей: он часто говорил,
по-видимому, совершенную нескладицу, и нередко вдруг останавливался посреди
речи, прислушивался к чему-то такому, чего никто не слыхал, иногда он даже
быстро кому-то отвечал и вдруг внезапно вскакивал и внезапно уходил или
уезжал. Нередко он вдруг появлялся, прежде невхожий, в домах людей, очень
мало ему знакомых и отдаленных: появлялся Бог знает для чего, а через
короткое время снова уезжал. Словом, носился как Сумасшедший Бедуин по
пустыне, почти не замечая живых людей и говоря с призраками.
Месяц спустя после отъезда Михаила Андреевича в столицу, в один
августовский темный вечер, прерывистый звон поддужного колокольчика
возвестил гостя обитателям села Бодростина, и лакеи, отворившие дверь
парадного подъезда, встретили "черного барина".
Водопьянов пользовался за свою оригинальность и честность расположением
Михаила Андреевича, но Глафира Васильевна, прежде очень интересовавшаяся
этим оригиналом, вдруг разжаловала его из своих милостей. Сумасшедший
Бедуин, по ее словам, тяжело действовал ей на нервы. Водопьянов бывал у
Бодростиных очень редко и пред сим не показывал к ним глаз более года, но
так как подобные странности были в его натуре, то внезапный приезд его не
удивил Глафиру. Она, напротив, в этот раз, страдая немножко скукой, была
даже рада посещению Водопьянова и, отдав приказание слуге просить приезжего
в гостиную, живо обратилась к находившимся у нее гостям: Ларисе, Висленеву и
Горданову, и сказала: "Рекомендую вам, господа, сейчас войдет оригинал,
подобного которому едва ли кто-нибудь из вас видел: он мистик и спирит".
- И даже медиум, мне кажется, - дополнила Лариса.
- И натурально шарлатан, - прибавил Горданов.
- Нимало, - ответила Бодростина. По залу между тем уже раздавались
тяжелые шаги Светозара Владеновича.
Водопьянов был одет очень хорошо, даже немножко щеголевато для деревни,
держался скромно, но развязно и с самоуверенностью, но черные огненные глаза
его вместе с непостижимою бледностию щек делали его и с виду человеком,
выходящим из ряду вон.
Глафира Васильевна встретила его очень радушно, отрекомендовала его
своим гостям и назвала ему гостей. Водопьянов изо всех трех знал одну
Ларису, но, подав всем руку и обменявшись приветствиями с последним по
очереди, Висленевым, сказал:
- Вас зовут Иосаф, очень редкое имя. Впрочем, все имена прекрасны, но
не сообщают человеку своего значения.
- Это хорошо или дурно? - заговорила с ним Бодростина.
- Ни то, ни другое: человек значит только то, что он значит, все
остальное к нему не пристает. Я сегодня целый день мучусь, заставляя мою
память сказать мне имя того немого, который в одну из персских войн
заговорил, когда его отцу угрожала опасность. Еду мимо вас и вздумал...
- Что у нас об этом знают?
- Да! Я думаю, здесь непременно есть люди, которые должны это знать.
- Господа! - обратилась с вопросом Бодростина. Все молчали.
- Я каюсь в моем невежестве, - продолжала она, - я не знаю ни этого
факта, ни этого имени.
- Факт несомненен, - утвердил Водопьянов.
- Он есть в истории: это было в одну из войн Кира, мне помнится, -
заметил Горданов.
- Ах, вам это помнится! Я очень рад, очень рад, что вы это помните. Не
правда ли, странный случай? Мне один медик говорил, что это совсем
невозможно, почему же? не правда ли?
- Не знаю, как вам ответить: почему?
- Да; это смешно, в каком младенчестве еще естественные науки. Я
предлагал премию тому, кто скажет, почему петух в полночь поет; никто до сих
пор не взял ее. Поэтому я верю, что немой мог заговорить. В природе все
возможно!
- Но возможно, чтобы курица ходила по улице, но чтобы улица ходила по
курице, это невозможно!
- Кто знает? А как вы полагаете: возможно ли, чтобы щука выскочила сама
из реки, вспрыгнула человеку в рот и задушила его?
- Не думаю.
- А между тем в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, двадцать
третьего июля, на Днепре, под Киевом, щука выпрыгнула из воды, воткнулась в
рот хохлу, который плевал в реку, и пока ее вытащили, бедняк задохнулся. И
следствие было, и в газетах писали. Что? - отнесся он и, не дождавшись
ответа, продолжал: - Ужасны странности природы, и нам, докуда мы сидим в
этом кожаном футляре, нельзя никак утвердительно говорить, что возможно и
что невозможно. У меня есть сильнодействующее средство от зубной боли, мне
дал его в Выборге один швед, когда я ездил туда искать комнату, где Державин
дописал две последние строфы оды "Бог", то есть: "В безмерной радости
теряться и благодарны слезы лить..." Я хотел видеть эти стены, но не нашел
комнаты: у нас этим не дорожат... Да; но я говорю о лекарстве. Это сильное
средство уничтожает нерв, и его можно капнуть только на нижний зуб, а для
верхнего считалось невозможным, но я взял одну бабу, у которой болел верхний
зуб, обвязал ей ноги платком и поставил ее в углу кверху ногами и капнул, и
она потом меня благословляла. Я сообщал этот способ в газеты, - не печатают,
тоже, говорят, "невозможно". В наших понятиях невозможное смешано с тем, что
мы считаем невозможным. Есть люди, которые уверены, что человек есть кожаный
мешок, а им, однако, кажется невозможным допустить, что даровитый человек,
царствовавший в России под именем Димитрия, был совсем не Лжедимитрий, хотя
кожаный мешок был похож как две капли воды.
- Вы, кажется, к Лжедимитрию неравнодушны? - молвила Бодростина.
- Да; бедный дух до сей поры беспокоится такою клеветой. Бодростина
переглянулась с гостями.
- Он кто ж такой?
- Когда он был духом, он не хотел этого ясно сказать, теперь же он
опять воплощен, - отвечал спокойно Водопьянов.
- Вы не скрываете, что вы спирит? - отнесся к нему Висленев.
- Нет, не скрываю, для чего ж скрывать?
- Я тоже не скрываю, что не верю в спиритизм.
- Вы прекрасно делаете, но вы ведь спиритизма не знаете.
- Положим; но я знаю то, что в нем есть смешного: его таинственная
сторона. Вы верите в переселение душ?
- Да, в перевоплощение духа.
- И в чудеса?
- Да, если чудесами называть все то, чего мы не научились еще понимать,
или не можем понимать по несовершенству нашего понимательного аппарата.
- А чему вы приписываете его несовершенства?
- Природе этой плохой планеты. Плохая планета, очень плохая, но что
делать: надо потерпеть, на это была, конечно, высшая воля.
- Вы, стало быть, из недовольных миром?
- Как вечный житель лучших сфер, я, разумеется, не могу восхищаться
темницей, но, зная, что я по заслугам посажен в карцер, я не ропщу.
- И вы видали сами чудеса? - тихо вопросила его Лариса.
- О, очень много!
- Какие, например? Не можете ли вы нам что-нибудь рассказать?
- Могу охотно: я видел более всего нежданные победы духа злобы над
чувствами добрейших смертных.
- Но тут ничего нет чудесного.
- Вы думаете?
- Да.
- О, ошибаетесь! Зло так гадко и противно, что дух не мог бы сам идти
его путем, если бы не вел его сильнейший и злейший.
- Нет, вы скажите видимое чудо.
- Я видел Русь расшатанную, неученую, неопытную и неискусную, преданную
ученьям злым и коварным, и устоявшую!
- Ну, что это опять за чудо?
- Каких же вы желаете чудес?
- Видимых воочию, слышимых, ощущаемых.
- О, им числа нет: они и в Библии, и в сказаниях, в семейных хрониках,
и всюду, где хотите. Если это вас интересует, в английской литературе есть
очень хорошая книжка Кроу, прочтите.
- Но вы сами ничего не видали, не слышали, не обоняли и не осязали?
- Видел, слышал, обонял и осязал.
- Скажите, что?
- Я в детстве видал много светлых бабочек зимой.
- Галлюцинация! - воскликнул Висленев.
- Ну, понятно, - поддержал Горданов.
- Это в пору детства; нет, вы скажите, не видали ли вы чего-нибудь в
зрелые годы? - спросила Лариса.
- И, главное, чего-нибудь страшного, - добавила Бодростина.
- Да, видел-с, видел; я видел, золотой пух и огненный летали в воздухе,
видел, как раз черная туча упала в крапиву.
- Это все не страшно.
- Я видел... видел на хромом зайце ехал бородатый старик без макушки,
шибко, шибко, шибко, оставил свою гору, оставил чужую, оставил сорочью гору,
оставил снежную и переехал за ледяную, и тут сидел другой старик с белою
бородой и сшивал ремнями дорогу, а с месяца свет ему капал в железный
кувшин.
- Это нелепости! - заметила Бодростина. - Скажите что-нибудь попроще.
- Проще? Это все просто. Я спал пред окном в Москве, и в пуке лунного
луча ко мне сходил мой брат, который был в то время на Кавказе. Я встал и
записал тот час, и это был...
- Конечно, час его кончины, - перебил Висленев.
- Да, вы именно отгадали: он в этот час умер.
- Это всегда так говорят.
- Но что вы слышали? - добивалась Лара, которой Водопьянов отвечал
охотнее всех прочих.
- Я слышу много, много, много.
- И, виновата, вы и слышите все в таком же бестолковом роде, как
видите, - отвечала Бодростина.
- А? Да, да, да, все так. Вода спит слышно. Ходит некто, кто сам с
собою говорит, говоря, в ладоши хлопает и, хлопая, пляшет, а за ним
...Закладка в соц.сетях
