Жанр: Классика
Рассказы и повести
...цо, улыбку, жесты. Очень близко время, когда
расстояния в пятьсот - тысячу верст будут покрываться за один час;
путешествие из Европы в Америку станет простой предобеденной прогулкой,
пространство почти исчезнет, и время помчится бешеным карьером. Но я с
ужасом думаю об огромных городах будущего, в особенности когда воображаю
себе их вечера. На небе сияют разноцветные плакаты торговых фирм, высоко в
воздухе снуют ярко освещенные летучие корабли, над домами, сотрясая их,
проносятся с грохотом и ревом поезда, по улицам сплошными реками, звеня,
рыча и блестя огромными фонарями, несутся трамваи и автомобили; вертящиеся
вывески кинематографов слепят глаза, и магазинные витрины льют огненные
потоки. Ах, этот ужасный мир будущего - мир машин, горячечной
торопливости, нервного зуда, вечного напряжения ума, воли и души! Не несет
ли он с собой повального безумия, всеобщего дикого бунта или, что еще
хуже, преждевременной дряхлости, внезапной усталости и расслабления? Или -
почем знать? - может быть, у людей выработаются новые инстинкты и чувства,
произойдет необходимое перерождение нервов и мозга, и жизнь станет для
всех удобной, красивой и легкой? Нет, милый Саша Врублевский, никто нам не
ответит на эти вопросы, хотя ты сам, вот сейчас, сидя за телеграфным
аппаратом, бессознательно куешь будущее счастье или несчастье
человечества.
Но тут я замечаю, что Врублевский уже с минуту что-то говорит мне. Я
стряхиваю с себя ленивое оцепенение, встаю и присаживаюсь за столик.
Теперь мне совсем не видно лица моего приятеля, - между нами лампа и
аппарат, - но моя рука лежит так близко около его руки, что я ощущаю
исходящий из нее теплый ровный ток.
- Это вышло точь-в-точь как бывает в водевилях, - говорит он своим
нервным, высоким, чуть хриплым, очень приятным голосом. - Она была
влюблена по уши в моего товарища Деспот-Зинович-Братошинского, а я был
влюблен в нее. Деспот же, городской лев и донжуан, порхал только с цветка
на цветок и обедал и ужинал, по крайней мере, в десяти семействах, где
были барышни-невесты. Однако он был чудесный парень, широкий и добрый
человек. Его раздавил поезд, когда он был начальником станции Волчьей. Я
об ее любви ничего не знал... Нет, это, пожалуй, неверно... Я... как бы
выразиться... я в этом отношении точно заклеил воском свои глаза и уши. И
вот она сидит за пианино, а я около нее сбоку. Она берет, не глядя на
клавиши, какие-то аккорды, слегка повернув ко мне опущенную голову, и
говорит об одном человеке, которого она любит, несмотря на его недостатки;
говорит, что она скорее умрет, чем обнаружит перед ним свое чувство, что
этот человек с ней исключительно любезен и внимателен, но что она не знает
его мыслей и намерений, - может быть, он только играет сердцем бедной
девушки, и так далее в том же роде. Я же, идиот, нахожусь в полной
уверенности, что иносказательная речь идет обо мне, и с жаром уверяю ее,
что, наоборот, "он" любит ее больше жизни, родины, чести и прочее. Он
готов на все жертвы, и все в этом роде. Что касается недостатков, то к
недостаткам привыкают, и так далее... Тогда она вся розовеет каким-то
чудесным розовым сиянием, ресницы у нее влажны, и она шепчет едва слышно:
"Благодарю вас, вы навсегда останетесь моим лучшим другом, но только, ради
бога, ни одного слова ему, Деспоту". Я раскрываю рот, молчу несколько
секунд, наконец, заикаясь и точно свалившись с луны, спрашиваю: "Почему же
именно... ему... Деспоту?" Тогда она пристально вглядывается в мои глаза,
мы сразу понимаем друг друга, и она внезапно разражается громким,
долгим-долгим хохотом... Что ж, конечно, смешно, совсем как в водевиле. Но
я хотел в эту ночь отравиться... Не отравился, а напился в клубе, как
свинья, первый и единственный раз в жизни. А на следующий день я подал
прошение о переводе сюда...
Он замолкает и прислушивается к стуку аппарата. Но зовут не его, и он
продолжает:
- В другой раз была настоящая, не водевильная, а большая, нежная любовь
с обеих сторон. Это случилось, когда я ездил позапрошлым летом в отпуск к
себе в Житомир. Была лунная ночь с соловьями, с ароматами сирени и белой
акации, с далекой музыкой из городского сада. Мы ходили по саду, - сад у
них громадный, плодовый, - и я держал ее руку в моей. Она первая сказала
мне, что любит меня и никого никогда не полюбит, кроме меня. Она говорила,
что любит меня таким, как я есть, и что больше всего любит мою душу и...
там разные милые, сладкие, волшебные слова. И вот мы вышли на открытое
место, на площадку для гигантских шагов. Луна светила нам в спину, и на
утоптанной гладкой земле легли две резкие тени: одна - длинная, стройная,
с прелестной, немного склоненной набок головкой, с высокой шеей, с тонкой
талией, а другая - моя... Ну, вот... Тогда я закрыл лицо руками,
забормотал что-то и убежал... Да, убежал, не прощаясь...
Полгода спустя она вышла замуж, а нынче утром я получил от нее письмо.
Она счастлива, у нее сынишка, я, конечно, ее лучший друг на свете, и
больше всего в жизни ей хочется, чтобы я крестил у нее ребенка. Она
извиняется за то, что разбила мое сердце. Ну, это уж глупости. Я рад за
нее, очень рад. Дай бог ей счастья... Если ей хорошо, то и я счастлив. Она
дала мне хоть иллюзию, хоть призрак любви, и это истинно царский,
неоплатный подарок... Потому что нет ничего более святого и прекрасного в
мире, чем женская любовь.
Мы молчим с минуту. Потом я прощаюсь и ухожу. Мне идти далеко, через
все местечко, версты три. Глубокая тишина, калоши мои скрипят по свежему
снегу громко, на всю вселенную. На небе ни облачка, и страшные звезды
необычайно ярко шевелятся и дрожат в своей бездонной высоте. Я гляжу
вверх, думаю о горбатом телеграфисте. Тонкая, нежная печаль обволакивает
мое сердце, и мне кажется, что звезды вдруг начинают расплываться в
большие серебряные пятна.
1911
Александр Куприн.
Штабс-капитан Рыбников
-----------------------------------------------------------------------
В кн.: "А.И.Куприн. Избранные сочинения".
М., "Художественная литература", 1985.
OCR & spellcheck by HarryFan, 7 February 2001
-----------------------------------------------------------------------
В тот день, когда ужасный разгром русского флота у острова Цусима
приближался к концу и когда об этом кровавом торжестве японцев проносились
по Европе лишь первые, тревожные, глухие вести, - в этот самый день
штабс-капитан Рыбников, живший в безыменном переулке на Песках, получил
следующую телеграмму из Иркутска:
"Вышлите немедленно листы следите за больным уплатите расходы".
Штабс-капитан Рыбников тотчас же заявил своей квартирной хозяйке, что
дела вызывают его на день - на два из Петербурга и чтобы поэтому она не
беспокоилась его отсутствием. Затем он оделся, вышел из дому и больше уж
никогда туда не возвращался.
И только спустя пять дней хозяйку вызвали в полицию для снятия
показаний об ее пропавшем жильце. Честная, толстая, сорокапятилетняя
женщина, вдова консисторского чиновника, чистосердечно рассказала все, что
ей было известно: жилец ее был человек тихий, бедный, глуповатый,
умеренный в еде, вежливый; не пил, не курил, редко выходил из дому и у
себя никого не принимал.
Больше она ничего не могла сказать, несмотря на весь свой почтительный
ужас перед жандармским ротмистром, который зверски шевелил пышными
подусниками и за скверным словом в карман не лазил.
В этот-то пятидневный промежуток времени штабс-капитан Рыбников обегал
и объездил весь Петербург. Повсюду: на улицах, в ресторанах, в театрах, в
вагонах конок, на вокзалах появлялся этот маленький, черномазый, хромой
офицер, странно болтливый, растрепанный и не особенно трезвый, одетый в
общеармейский мундир со сплошь красным воротником - настоящий тип
госпитальной, военно-канцелярской или интендантской крысы. Он являлся
также по нескольку раз в главный штаб, в комитет о раненых, в полицейские
участки, в комендантское управление, в управление казачьих войск и еще в
десятки присутственных мест и управлений, раздражая служащих своими
бестолковыми жалобами и претензиями, своим унизительным попрошайничеством,
армейской грубостью и крикливым патриотизмом. Все уже знали наизусть, что
он служил в корпусном обозе, под Ляояном контужен в голову, а при
Мукденском отступлении ранен в ногу. Почему он, черт меня возьми, до сих
пор не получает пособия?! Отчего ему не выдают до сих пор суточных и
прогонных? А жалованье за два прошлых месяца? Абсолютно он готов пролить
последнюю, черт ее побери, каплю крови за царя, престол и отечество, и он
сейчас же вернется на Дальний Восток, как только заживет его раненая нога.
Но - сто чертей! - проклятая нога не хочет заживать... Вообразите себе -
нагноение! Да вот, посмотрите сами. - И он ставил больную ногу на стул и
уже с готовностью засучивал кверху панталоны, но всякий раз его
останавливали с брезгливой и сострадательной стыдливостью. Его суетливая и
нервная развязность, его запуганность, странно граничившая с наглостью,
его глупость и привязчивое, праздное любопытство выводили из себя людей,
занятых важной и страшно ответственной бумажной работой.
Напрасно ему объясняли со всевозможной кротостью, что он обращается в
неподлежащее место, что ему надобно направиться туда-то, что следует
представить такие-то и такие-то бумаги, что его известят о результате, -
он ничего, решительно ничего не понимал. Но и очень сердиться на него было
невозможно: так он был беззащитен, пуглив и наивен и, если его с досадой
обрывали, он только улыбался, обнажая десны с идиотским видом, торопливо и
многократно кланялся и потирал смущенно руки. Или вдруг произносил
заискивающим хриплым голосом:
- Пожалуйста... не одолжите ли папиросочку? Смерть покурить хочется, а
папирос купить не на что. Яко наг, яко благ... Бедность, как говорится, не
порок, но большое свинство.
Этим он обезоруживал самых придирчивых и мрачных чиновников. Ему давали
папироску и позволяли присесть у краешка стола. Против воли и, конечно,
небрежно ему даже отвечали на его назойливые расспросы о течении поенных
событий. Было, впрочем, много трогательного, детски искреннего в том
болезненном любопытстве, с которым этот несчастный, замурзанный,
обнищавший раненый армеец следит за войной. Просто-напросто,
по-человечеству, хотелось его успокоить, осведомить и ободрить, и оттого с
ним говорили откровеннее, чем с другими.
Интерес его ко всему, что касалось русско-японских событий, простирался
до того, что в то время, когда для него наводили какую-нибудь путаную
деловую справку, он слонялся из комнаты в комнату, от стола к столу, и как
только улавливал где-нибудь два слова о войне, то сейчас же подходил и
прислушивался с своей обычной напряженной и глуповатой улыбкой.
Когда он наконец уходил, то оставлял по себе вместе с чувством
облегчения какое-то смутное, тяжелое и тревожное сожаление. Нередко
чистенькие, выхоленные штабные офицеры говорили о нем с благородной
горечью:
- И это русские офицеры! Посмотрите на этот тип. Ну, разве не ясно,
почему мы проигрываем сражение за сражением? Тупость, бестолковость,
полное отсутствие чувства собственного достоинства... Бедная Россия!..
В эти хлопотливые дни штабс-капитан Рыбников нанял себе номер в
грязноватой гостинице близ вокзала. Хотя при нем и был собственный паспорт
запасного офицера, но он почему-то нашел нужным заявить, что его бумаги
находятся пока в комендантском управлении. Сюда же в гостиницу он перевез
и свои вещи - портплед с одеялом и подушкой, дорожный несессер и дешевый
новенький чемодан, в котором было белье и полный комплект штатского
платья.
Впоследствии прислуга показывала, что приходил он в гостиницу поздно и
как будто под хмельком, но всегда аккуратно давал швейцару, отворявшему
двери, гривенник на чай. Спал не более трех-четырех часов, иногда совсем
не раздеваясь. Вставал рано и долго, часами ходил взад и вперед по
комнате. В поддень уходил.
Время от времени штабс-капитан из разных почтовых отделений посылал
телеграммы в Иркутск, и все эти телеграммы выражали глубокую заботливость
о каком-то раненом, тяжело больном человеке, вероятно, очень близком
сердцу штабс-капитана.
И вот с этим-то суетливым, смешным и несуразным человеком встретился
однажды фельетонист большой петербургской газеты Владимир Иванович
Щавинский.
Перед тем как ехать на бега, Щавинский завернул в маленький, темный
ресторанчик "Слава Петрограда", где обыкновенно собирались к двум часам
дня, для обмена мыслями и сведениями, газетные репортеры. Это была
довольно беспардонная, веселая, циничная, всезнающая и голодная компания,
и Щавинский, до известной степени аристократ газетного мира, к ней,
конечно, не принадлежал. Его воскресные фельетоны, блестящие и забавные,
но неглубокие, имели значительный успех в публике. Он зарабатывал большие
деньги, отлично одевался и вел широкое знакомство. Но его хорошо принимали
и в "Славе Петрограда" за его развязный, острый язык и за милую щедрость,
с которой он ссужал братьев писателей маленькими золотыми. Сегодня
репортеры обещали достать для него беговую программу с таинственными
пометками из конюшни.
Швейцар Василий, почтительно и дружелюбно улыбаясь, снял с Щавинского
пальто.
- Пожалуйте, Владимир Иванович. Все в сборе-с. В большом кабинете у
Прохора.
И толстый, низко стриженный рыжеусый Прохор так же фамильярно-ласково
улыбался, глядя, по обыкновению, не в глаза, а поверх лба почетному
посетителю.
- Давненько не изволили бывать, Владимир Иванович. Пожалуйте-с. Все
свои-с.
Как и всегда, братья писатели сидели вокруг длинного стола и, торопливо
макая перья в одну чернильницу, быстро строчили на длинных полосах бумаги.
В то же время они успевали, не прекращая этого занятия, поглощать
расстегаи и жареную колбасу с картофельным пюре, пить водку и пиво, курить
и обмениваться свежими городскими новостями и редакционными сплетнями, не
подлежащими тиснению. Кто-то спал камнем на диване, подстелив под голову
носовой платок. Воздух в кабинете был синий, густой и слоистый от
табачного дыма.
Здороваясь с репортерами, Щавинский заметил среди них штабс-капитана в
общеармейском мундире. Он сидел, расставив врозь ноги, опираясь руками и
подбородком на эфес огромной шашки. При виде его Щавинский не удивился,
как привык ничему не удивляться в жизни репортеров. Он бывал свидетелем,
что в этой путаной бесшабашной компании пропадали по целым неделям:
тамбовские помещики, ювелиры, музыканты, танцмейстеры, актеры, хозяева
зверинцев, рыбные торговцы, распорядители кафешантанов, клубные игроки и
другие лица самых неожиданных профессий.
Когда дошла очередь до офицера, тот встал, приподнял плечи, оттопырив
локти, и отрекомендовался хриплым, настоящим армейским пропойным голосом:
- Хемм!.. Штабс-капитан Рыбников. Очень приятно. Вы тоже писатель?
Очень, очень приятно. Уважаю пишущую братию. Печать - шестая великая
держава. Что? Не правда?
При этом он осклаблялся, щелкал каблуками, крепко тряс руку Щавинского
и все время как-то особенно смешно кланялся, быстро сгибая и выпрямляя
верхнюю часть тела.
"Где я его видел? - мелькнула у Щавинского беспокойная мысль. -
Удивительно кого-то напоминает. Кого?"
Здесь в кабинете были все знаменитости петербургского репортажа. Три
мушкетера - Кодлубцев, Ряжкин и Попов. Их никогда не видали иначе, как
вместе, даже их фамилии, произнесенные рядом, особенно ловко укладывались
в четырехстопный ямб. Это не мешало им постоянно ссориться и выдумывать
друг про друга случаи невероятных вымогательств, уголовных подлогов,
клеветы и шантажа. Присутствовал также Сергей Кондрашов, которого за его
необузданное сладострастие называли "не человек, а патологический случай".
Был некто, чья фамилия стерлась от времени, как одна сторона скверной
монеты, и осталась только ходячая кличка "Матаня", под которой его знал
весь Петербург. Про мрачного Свищева, писавшего фельетончики "По камерам
мировых судей", говорили в виде дружеской шутки: "Свищев крупный
шантажист, он меньше трех рублен не берет". Спавший же на диване
длинноволосый поэт Пеструхин поддерживал свое утлое и пьяное существование
тем, что воспевал в лирических стихах царские дни и двунадесятые
праздники. Были и другие, не менее крупные имена: специалисты по городским
делам, по пожарам, по трупам, по открытиям и закрытиям садов.
Длинный, вихрястый, угреватый Матаня сказал:
- Программу вам сейчас принесут, Владимир Иванович. А покамест
рекомендую вашему вниманию храброго штабс-капитана. Только что вернулся с
Дальнего Востока, где, можно сказать, разбивал в пух и прах желтолицего,
косоглазого и коварного врага. Ну-с, генерал, валяйте дальше.
Офицер прокашлялся и сплюнул вбок на пол.
"Хам!" - подумал Щавинский, поморщившись.
- Русский солдат - это, брат, не фунт изюму! - воскликнул хрипло
Рыбников, громыхая шашкой. - Чудо-богатыри, как говорил бессмертный
Суворов. Что? Не правду я говорю? Одним словом... Но скажу вам откровенно:
начальство наше на Востоке не годится ни к черту! Знаете известную нашу
поговорку: каков поп, таков приход. Что? Не верно? Воруют, играют в карты,
завели любовниц... А ведь известно: где черт не поможет, бабу пошлет.
- Вы, генерал, что-то о съемках начали, - напомнил Матаня.
- Ага, о съемках. Мерси. Голова у меня... Дер-р-балызнул я сегодня. -
Рыбников метнул быстрый острый взгляд на Щавинского. - Да, так вот-с...
Назначили одного полковника генерального штаба произвести маршрутную
рекогносцировку. Берет он с собой взвод казаков - лихое войско, черт его
побери... Что? Не правда?.. Берет он переводчика и едет. Попадает в
деревню. "Как название?" Переводчик молчит. "А ну-ка, ребятушки!" Казаки
его сейчас нагайками. Переводчик говорит: "Бутунду". А "бутунду"
по-китайски значит: "не понимаю". "Ага, заговорил, сукин сын!" И полковник
пишет на кроки: "Деревня Бутунду". Опять едут - опять деревня. "Название?"
- "Бутунду". - "Как? Еще Бутунду?" - "Бутунду". Полковник опять пишет:
"Бутунду". Так он десять деревень назвал "Бутунду", и вышел он, как у
Чехова: "Хоть ты, говорит, - Иванов седьмой, а все-таки дурак!"
- А-а! Вы знаете Чехова? - спросил Щавинский.
- Кого? Чехова? Антошу? Еще бы, черт побери!.. Друзья! Пили мы с ним
здорово... Хоть ты, говорит, и седьмой, а все-таки дурак...
- Вы с ним там на Востоке виделись? - быстро спросил Щавинский.
- Как же, обязательно на Востоке. Мы, брат, бывало, с Антон
Петровичем... Хоть ты и седьмой, а...
Пока он говорил, Щавинский внимательно наблюдал за ним. Все у него было
обычное, чисто армейское: голос, манеры, поношенный мундир, бедный и
грубый язык. Щавинскому приходилось видеть сотни таких забулдыг-капитанов,
как он. Так же они осклаблялись и чертыхались, расправляли усы влево и
вправо молодцеватыми движениями, так же вздергивали вверх плечи,
оттопыривали локти, картинно опирались на шашку и щелкали воображаемыми
шпорами. Но было в нем и что-то совсем особенное, затаенное, чего
Щавинский никогда не видал и не мог определить, - какая-то внутренняя
напряженная, нервная сила. Было похоже на то, что Щавинский вовсе не
удивился бы, если бы вдруг этот хрипящий и пьяный бурбон заговорил о
тонких и умных вещах, непринужденно и ясно, изящным языком, но не удивился
бы также какой-нибудь безумной, внезапной, горячечной, даже кровавой
выходке со стороны штабс-капитана.
В лице его поражало Щавинского то разное впечатление, которое
производили его фас и профиль. Сбоку это было обыкновенное русское,
чуть-чуть калмыковатое лицо: маленький выпуклый лоб под уходящим вверх
черепом, русский бесформенный нос сливой, редкие жесткие черные волосы в
усах и на бороденке, голова коротко остриженная, с сильной проседью, тон
лица темно-желтый от загара... Но, поворачиваясь лицом к Щавинскому, он
сейчас же начинал ему кого-то напоминать. Что-то чрезвычайно знакомое, но
такое, чего никак нельзя было ухватить, чувствовалось в этих узеньких,
зорких, ярко-кофейных глазках с разрезом наискось, в тревожном изгибе
черных бровей, идущих от переносья кверху, в энергичной сухости кожи,
крепко обтягивавшей мощные скулы, а главное, в общем выражении этого лица
- злобного, насмешливого, умного, пожалуй, даже высокомерного, но не
человеческого, а скорее звериного, а еще вернее - лица, принадлежащего
существу с другой планеты.
"Точно я его во сне видел", - подумал Щавинский.
Всматриваясь, он невольно прищурился и наклонил голову набок.
Рыбников тотчас же повернулся к нему и захохотал нервно и громко:
- Что вы на меня любуетесь, господин писатель? Интересно? Я. - Он
возвысил голос и с смешной гордостью ударил себя кулаком в грудь. - Я
штабс-капитан Рыбников. Рыб-ни-ков! Православный русский воин, не считая,
бьет врагов. Такая есть солдатская русская песня. Что? Не верно?
Кодлубцев, бегая пером по бумаге и не глядя на Рыбникова, бросил
небрежно:
- И, не считаясь, сдается в плен.
Рыбников быстро бросил взгляд на Кодлубцева, и Щавинский заметил, как в
его коричневых глазах блеснули странные желто-зеленые огоньки. Но это было
только на мгновение. Тотчас же штабс-капитан захохотал, развел руками и
звонко хлопнул себя по ляжкам.
- Ничего не поделаешь - божья воля. Недаром говорится в пословице:
нашла коса на камень. Что? Не верно? - Он обратился вдруг к Щавинскому,
слегка потрепал его рукою по колену и издал губами безнадежный звук: фить!
- Мы все авось, да кое-как, да как-нибудь - тяп да ляп. К местности не
умеем применяться, снаряды не подходят к калибрам орудий, люди на позициях
по четверо суток не едят. А японцы, черт бы их побрал, работают как
машины. Макаки, а на их стороне цивилизация, черт бы их брал! Что? Не
верно я говорю?
- Так что они, по-вашему, пожалуй, нас и победят? - спросил Щавинский.
У Рыбникова опять задергались губы. Эту привычку уже успел за ним
заметить Щавинский. Во все время разговора, особенно когда штабс-капитан
задавал вопрос и, насторожившись, ждал ответа или нервно оборачивался на
чей-нибудь пристальный взгляд, губы у него быстро дергались то в одну, то
в другую сторону в странных гримасах, похожих на судорожные злобные
улыбки. И в то же время он торопливо облизывал концом языка свои
потрескавшиеся сухие губы, тонкие, синеватые, какие-то обезьяньи или
козлиные губы.
- Кто знает! - воскликнул штабс-капитан. - Один бог. Без бога ни до
порога, как говорится. Что? Не верно? Кампания еще не кончена. Все
впереди. Русский солдат привык к победам. Вспомните Полтаву, незабвенного
Суворова... А Севастополь! А как в двенадцатом году мы прогнали
величайшего в мире полководца Наполеона. Велик бог земли русской! Что?
Он заговорил, а углы его губ дергались странными, злобными,
насмешливыми, нечеловеческими улыбками, и зловещий желтый блеск играл в
его глазах под черными суровыми бровями.
Щавинскому принесли в это время кофе.
- Не хотите ли рюмочку коньяку? - предложил он штабс-капитану.
Рыбников опять слегка похлопал его по колену.
- Нет, спасибо, голубчик. Я сегодня черт знает сколько выпил. Башка
трещит. С утра, черт возьми, наклюкался. Веселие Руси есть пити. Что? Не
правда? - воскликнул он вдруг с лихим видом и внезапно пьяным голосом.
"Притворяется", - подумал Щавинский.
Но почему-то он не хотел отстать и продолжал угощать штабс-капитана.
- Может быть, пива? Красного вина?
- Нет, покорно благодарю. И так пьян. Гран мерси [большое спасибо (фр.
grand merci)].
- Сельтерской воды?
Штабс-капитан оживился.
- Ах, да, да! Вот именно... именно сельтерской... стаканчик не
откажусь.
Принесли сифон. Рыбников выпил стакан большими, жадными глотками. Даже
руки у него задрожали от жадности. И тотчас же налил себе другой стакан.
Сразу было видно, что его уже долго мучила жажда.
"Притворяется, - опять подумал Щавинский. - Что за диковинный человек!
Он недоволен, утомлен, но ничуть не пьян".
- Жара, черт ее побери, - сказал Рыбников хрипло. - Однако я, господа,
кажется, мешаю вам заниматься.
- Нет, ничего. Мы привыкли, - пробурчал Ряжкин.
- А что, нет ли у вас каких-нибудь свежих известий с войны? - спросил
Рыбников. - Эх, господа! - воскликнул он вдруг и громыхнул шашкой. -
Сколько бы мог я вам дать интересного материала о войне! Хотите, я вам
буду диктовать, а вы только пишите. Вы только пишите. Так и озаглавьте:
"Воспоминания штабс-капитана Рыбникова, вернувшегося с войны". Нет, вы не
думайте - я без денег, я задаром, задаром. Как вы думаете, господа
писатели?
- Что ж, это можно, - вяло отозвался Матаня, - как-нибудь устроим вам
интервьюшку... Послушайте, Владимир Иванович, вы ничего не знаете о нашем
флоте?
- Нет, ничего; а разве что есть?
- Рассказывают что-то невозможное. Кондрашов слышал от знакомого из
морского штаба. Эй! Патологический случай, расскажи Щавинскому!
"Патологический случай", человек с черной трагической бородой и
изжеванным лицом, сказал в нос:
- Я не могу, Владимир Иванович, руча
...Закладка в соц.сетях
