Жанр: Классика
Мать
...лову, дергал усы и долго говорил простыми
словами о жизни и людях. Но у него всегда выходило так, как будто
виноваты все люди вообще, и это не удовлетворяло Николая. Плотно сжав
толстые губы, он отрицательно качал головой и, недоверчиво заявляя,
что это не так, уходил недовольный и мрачный.
Однажды он сказал:
- Нет, виноватые должны быть, - они тут! Я тебе скажу - нам надо
всю жизнь перепахать, как сорное поле, - без пощады!
- Вот так однажды Исай-табельщик про вас говорил! - вспомнила мать.
- Исай? - спросил Весовщиков, помолчав.
- Да. Злой человек! Подсматривает за всеми, выспрашивает, по нашей
улице стал ходить, в окна к нам заглядывать...
- Заглядывает? - повторил Николай.
Мать уже лежала в постели и не видела его лица, но она поняла, что
сказала что-то лишнее, потому что хохол торопливо и примирительно
заговорил:
- А пускай его ходит и заглядывает! Есть у него свободное время -
он и гуляет...
- Нет, погоди! - глухо сказал Николай. - Вот он, виноватый!
- В чем? - быстро спросил хохол. - Что он глуп?
Весовщиков, не ответив, ушел.
Хохол медленно и устало шагал по комнате, тихо шаркая тонкими,
паучьими ногами. Сапоги он снял, - всегда делая это, чтобы не стучать
и не беспокоить Власову. Но она не спала и, когда Николай ушел,
сказала тревожно:
- Боюсь я его!
- Да-а! - медленно протянул хохол. - Мальчик сердитый. Вы, ненько,
про Исая с ним не говорите, этот Исай действительно шпионит.
- Что мудреного! У него кум - жандарм! - заметила мать.
- Пожалуй, поколотит его Николай! - с опасением продолжал хохол. -
Вот видите, какие чувства воспитали господа командиры нашей жизни у
нижних чинов? Когда такие люди, как Николай, почувствуют свою обиду и
вырвутся из терпенья - что это будет? Небо кровью забрызгают, и земля
в ней, как мыло, вспенится...
- Страшно, Андрюша! - тихо воскликнула мать.
- Не глотали бы мух, так не вырвало бы! - помолчав, сказал Андрей.
- И все-таки, ненько, каждая капля их крови заранее омыта озерами
народных слез...
Он вдруг тихо засмеялся и добавил:
- Справедливо, но - не утешает!
Однажды в праздник мать пришла из лавки, отворила дверь и встала на
пороге, вся вдруг облитая радостью, точно теплым, летним дождем, - в
комнате звучал крепкий голос Павла.
- Вот она! - крикнул хохол.
Мать видела, как быстро обернулся Павел, и видела, что его лицо
вспыхнуло чувством, обещавшим что-то большое для нее.
- Вот и пришел... и дома! - забормотала она, растерявшись от
неожиданности, и села.
Он наклонился к ней бледный, в углах его глаз светло сверкали
маленькие слезинки, губы вздрагивали. Секунду он молчал, мать смотрела
на него тоже молча.
Хохол, тихо насвистывая, прошел мимо них, опустив голову, и вышел
на двор.
- Спасибо, мама! - глубоким, низким голосом заговорил Павел, тиская
ее руку вздрагивающими пальцами. - Спасибо, родная!
Радостно потрясенная выражением лица и звуком голоса сына, она
гладила его голову и, сдерживая биение сердца, тихонько говорила:
- Христос с тобой! За что?..
- За то, что помогаешь великому нашему делу, спасибо! - говорил он.
- Когда человек может назвать мать свою и по духу родной - это редкое
счастье!
Она молча, жадно глотая его слова открытым сердцем, любовалась
сыном, - он стоял перед нею такой светлый, близкий.
- Я, мама, видел, - многое задевало тебя за душу, трудно тебе.
Думал - никогда ты не помиришься с нами, не примешь наши мысли, как
свои, а только молча будешь терпеть, как всю жизнь терпела. Это тяжело
было!..
- Андрюша очень много дал мне понять! - вставила она.
- Он мне рассказывал про тебя! - смеясь, сказал Павел.
- Егор тоже. Мы с ним земляки. Андрюша даже грамоте хотел учить...
- А ты - сконфузилась и сама потихоньку стала учиться?
- Уж он подглядел! - смущенно воскликнула она. И, обеспокоенная
обилием радости, наполнявшей ее грудь, предложила Павлу: - Позвать бы
его! Нарочно ушел, чтобы не мешать. У него - матери нет...
- Андрей!.. - крикнул Павел, отворяя дверь в сени. - Ты где?
- Здесь. Дрова колоть хочу.
- Иди сюда!
Он пришел не сразу, а войдя в кухню, хозяйственно заговорил:
- Надо сказать Николаю, чтобы дров привез, - мало дров у нас.
Видите, ненько, какой он, Павел? Вместо того чтобы наказывать,
начальство только откармливает бунтарей...
Мать засмеялась. У нее еще сладко замирало сердце, она была
опьянена радостью, но уже что-то скупое и осторожное вызывало в ней
желание видеть сына спокойным, таким, как всегда. Было слишком хорошо
в душе, и она хотела, чтобы первая - великая - радость ее жизни сразу
и навсегда сложилась в сердце такой живой и сильной, как пришла. И,
опасаясь, как бы не убавилось счастья, она торопилась скорее прикрыть
его, точно птицелов случайно пойманную им редкую птицу.
- Давайте обедать! Ты, Паша, ведь не ел еще? - суетливо предложила
она.
- Нет. Я вчера узнал от надзирателя, что меня решили выпустить, и
сегодня - не пилось, не елось...
- Первого встретил я здесь старика Сизова, - рассказывал Павел. -
Увидал он меня, перешел дорогу, здоровается. Я ему говорю: "Вы теперь
осторожнее со мной, я человек опасный, нахожусь под надзором полиции".
- "Ничего", - говорит. И знаешь, как он спросил о племяннике? "Что,
говорит, Федор хорошо себя вел?" - "Что значит - хорошо себя вести в
тюрьме?" - "Ну, говорит, лишнего чего не болтал ли против товарищей?"
И когда я сказал, что Федя человек честный и умница, он погладил
бороду и гордо так заявил: "Мы, Сизовы, в своей семье плохих людей не
имеем!"
- Он старик с мозгом! - сказал хохол, кивая головой. - Мы с ним
часто разговариваем, - хороший мужик. Скоро Федю выпустят?
- Всех выпустят, я думаю! У них ничего нет, кроме показаний Исая, а
он что же мог сказать?
Мать ходила взад и вперед и смотрела на сына, Андрей, слушая его
рассказы, стоял у окна, заложив руки за спину. Павел расхаживал по
комнате. У него отросла борода, мелкие кольца тонких, темных волос
густо вились на щеках, смягчая смуглый цвет лица.
- Садитесь! - предложила мать, подавая на стол горячее.
За обедом Андрей рассказал о Рыбине. И, когда он кончил, Павел с
сожалением воскликнул:
- Будь я дома - я бы не отпустил его! Что он понес с собой? Большое
чувство возмущения и путаницу в голове.
- Ну, - сказал хохол усмехаясь, - когда человеку сорок лет да он
сам долго боролся с медведями в своей душе - трудно его переделать...
Завязался один из тех споров, когда люди начинали говорить словами,
непонятными для матери. Кончили обедать, а всЈ еще ожесточенно осыпали
друг друга трескучим градом мудреных слов. Иногда говорили просто.
- Мы должны идти нашей дорогой, ни на шаг не отступая в сторону! -
твердо заявлял Павел.
- И наткнуться в пути на несколько десятков миллионов людей,
которые встретят нас, как врагов...
Мать прислушивалась к спору и понимала, что Павел не любит
крестьян, а хохол заступается за них, доказывая, что и мужиков добру
учить надо. Она больше понимала Андрея, и он казался ей правым, но
всякий раз, когда он говорил Павлу что-нибудь, она, насторожась и
задерживая дыхание, ждала ответа сына, чтобы скорее узнать, - не
обидел ли его хохол? Но они кричали друг на друга не обижаясь.
Иногда мать спрашивала сына:
- Так ли, Паша?
Улыбаясь, он отвечал:
- Так!
- Вы, господин, - с ласковым ехидством говорил хохол, - сыто поели,
да плохо жевали, у вас в горле кусок стоит. Прополощите горлышко!
- Не дури! - посоветовал Павел.
- Да я - как на панихиде!..
Мать, тихо посмеиваясь, качала головой...
Приближалась весна, таял снег, обнажая грязь и копоть, скрытую в
его глубине. С каждым днем грязь настойчивее лезла в глаза, вся
слободка казалась одетой в лохмотья, неумытой. Днем капало с крыш,
устало и потно дымились серые стены домов, а к ночи везде смутно
белели ледяные сосульки. Все чаще на небе являлось солнце. И
нерешительно, тихо начинали журчать ручьи, сбегая к болоту.
Готовились праздновать Первое мая.
На фабрике и по слободке летали листки, объяснявшие значение этого
праздника, и даже не задетая пропагандой молодежь говорила, читая их:
- Это надо устроить!
Весовщиков, угрюмо усмехаясь, восклицал:
- Пора! Будет в прятки играть!
Радовался Федя Мазин. Сильно похудевший, он стал похож на жаворонка
в клетке нервным трепетом своих движений и речей. Его всегда
сопровождал молчаливый, не по годам серьезный Яков Сомов, работавший
теперь в городе. Самойлов, еще более порыжевший в тюрьме, Василий
Гусев, Букин, Драгунов и еще некоторые доказывали необходимость идти с
оружием, но Павел, хохол, Сомов и другие спорили с ними.
Являлся Егор, всегда усталый, потный, задыхающийся, и шутил:
- Работа по изменению существующего строя - великая работа,
товарищи, но для того, чтобы она шла успешнее, я должен купить себе
новые сапоги! - говорил он, указывая на свои рваные и мокрые ботинки.
- Галоши у меня тоже неизлечимо разорвались, и каждый день я
промачиваю себе ноги. Я не хочу переехать в недра земли ранее, чем мы
отречемся от старого мира публично и явно, а потому, отклоняя
предложение товарища Самойлова о вооруженной демонстрации, предлагаю
вооружить меня крепкими сапогами, ибо глубоко убежден, что это
полезнее для торжества социализма, чем даже очень большое
мордобитие!..
Таким же вычурным языком он рассказывал рабочим истории о том, как
в разных странах народ пытался облегчить свою жизнь. Мать любила
слушать его речи, и она вынесла из них странное впечатление - самыми
хитрыми врагами народа, которые наиболее жестоко и часто обманывали
его, были маленькие, пузатые, краснорожие человечки, бессовестные и
жадные, хитрые и жестокие. Когда им жилось трудно под властью царей,
они науськивали черный народ на царскую власть, а когда народ
поднимался и вырывал эту власть из рук короля, человечки обманом
забирали ее в свои руки и разгоняли народ по конурам, если же он
спорил с ними - избивали его сотнями и тысячами.
Однажды, собравшись с духом, она рассказала ему эту картину жизни,
созданную его речами, и, смущенно смеясь, спросила:
- Так ли, Егор Иваныч?
Он хохотал, закатывая глазки, задыхался, растирал грудь руками.
- Воистину так, мамаша! Вы схватили за рога быка истории. На этом
желтеньком фоне есть некоторые орнаменты, то есть вышивки, но - они
дела не меняют! Именно толстенькие человечки - главные греховодники и
самые ядовитые насекомые, кусающие народ. Французы удачно называют их
буржуа. Запомните, мамаша, - буржуа. Жуют они нас, жуют и
высасывают...
- Богатые, значит? - спросила мать.
- Вот именно! В этом их несчастие. Если, видите вы, в пищу ребенка
прибавлять понемногу меди, это задерживает рост его костей, и он будет
карликом, а если отравлять человека золотом - душа у него становится
маленькая, мертвенькая и серая, совсем как резиновый мяч ценою в
пятачок...
Однажды, говоря о Егоре, Павел сказал:
- А знаешь, Андрей, всего больше те люди шутят, у которых сердце
ноет...
Хохол помолчал и, прищурив глаза, ответил:
- Будь твоя правда, - вся Россия со смеху помирала бы...
Появилась Наташа, она тоже сидела в тюрьме, где-то в другом городе,
но это не изменило ее. Мать заметила, что при ней хохол становился
веселее, сыпал шутками, задирал всех своим мягким ехидством, возбуждая
у нее веселый смех. Но, когда она уходила, он начинал грустно
насвистывать свои бесконечные песни и долго расхаживал по комнате,
уныло шаркая ногами.
Часто прибегала Саша, всегда нахмуренная, всегда торопливая и
почему-то все более угловатая, резкая.
Как-то, когда Павел вышел в сени провожать ее и не затворил дверь
за собой, мать услыхала быстрый разговор:
- Вы понесете знамя? - тихо спросила девушка.
- Я.
- Это решено?
- Да. Это мое право.
- Снова тюрьма?!
Павел молчал.
- Вы не могли бы... - начала она и остановилась.
- Что? - спросил Павел.
- Уступить другому...
- Нет! - громко сказал он.
- Подумайте, вы такой влиятельный, вас любят!.. Вы и Находка -
первые здесь, - сколько можете вы сделать на свободе, - подумайте! А
ведь за это вас сошлют - далеко, надолго!
Матери показалось, что в голосе девушки звучат знакомые чувства -
тоска и страх. И слова Саши стали падать на сердце ей, точно крупные
капли ледяной воды.
- Нет, я решил! - сказал Павел. - От этого я не откажусь ни за что.
- Даже если я буду просить?..
Павел вдруг заговорил быстро и как-то особенно строго:
- Вы не должны так говорить, - что вы? Вы не должны!
- Я человек! - тихонько сказала она.
- Хороший человек! - тоже тихо, но как-то особенно, точно он
задыхался, заговорил Павел. - Дорогой мне человек. И - поэтому...
поэтому не надо так говорить...
- Прощай! - сказала девушка.
По стуку ее каблуков мать поняла, что она пошла быстро, почти
побежала. Павел ушел за ней во двор.
Тяжелый, давящий испуг обнял грудь матери. Она не понимала, о чем
говорилось, но чувствовала, что впереди ее ждет горе.
"Что он хочет делать?"
Павел возвратился вместе с Андреем; хохол говорил, качая головой:
- Эх, Исайка, Исайка, - что с ним делать?
- Надо посоветовать ему, чтобы он оставил свои затеи! - хмуро
сказал Павел.
- Паша, что ты хочешь делать? - спросила мать, опустив голову.
- Когда? Сейчас?
- Первого... Первого мая?
- Ага! - воскликнул Павел, понизив голос. - Я понесу знамя наше, -
пойду с ним впереди всех. За это меня, вероятно, снова посадят в
тюрьму.
Глазам матери стало горячо, и во рту у нее явилась неприятная
сухость. Он взял ее руку, погладил.
- Это нужно, пойми!
- Я ничего не говорю! - сказала она, медленно подняв голову. И,
когда глаза ее встретились с упрямым блеском его глаз, снова согнула
шею.
Он выпустил ее руку, вздохнул и заговорил с упреком:
- Не горевать тебе, а радоваться надо бы. Когда будут матери,
которые и на смерть пошлют своих детей с радостью?..
- Гоп, гоп! - заворчал хохол. - Поскакал наш пан, подоткнув
кафтан!..
- Разве я говорю что-нибудь? - повторила мать. - Я тебе не мешаю. А
если жалко мне тебя, - это уж материнское!..
Он отступил от нее, и она услыхала жесткие, острые слова:
- Есть любовь, которая мешает человеку жить...
Вздрогнув, боясь, что он скажет еще что-нибудь отталкивающее ее
сердце, она быстро заговорила:
- Не надо, Паша! Я понимаю, - иначе тебе нельзя, - для товарищей...
- Нет! - сказал он. - Я это - для себя.
В дверях встал Андрей - он был выше двери и теперь, стоя в ней, как
в раме, странно подогнул колени, опираясь одним плечом о косяк, а
другое, шею и голову выставив вперед.
- Вы бы перестали балакать, господин! - сказал он, угрюмо остановив
на лице Павла свои выпуклые глаза. Он был похож на ящерицу в щели
камня.
Матери хотелось плакать. Не желая, чтобы сын видел ее слезы, она
вдруг забормотала:
- Ай, батюшки, - забыла я...
И вышла в сени. Там, ткнувшись головой в угол, она дала простор
слезам своей обиды и плакала молча, беззвучно, слабея от слез так, как
будто вместе с ними вытекала кровь из сердца ее.
А сквозь неплотно закрытую дверь на нее ползли глухие звуки спора.
- Ты что ж, - любуешься собой, мучая ее? - спрашивал хохол.
- Ты не имеешь права так говорить! - крикнул Павел.
- Хорош был бы я товарищ тебе, если бы молчал, видя твои глупые,
козлиные прыжки! Ты зачем это сказал? Понимаешь?
- Нужно всегда твердо говорить и да и нет!
- Это ей?
- Всем! Не хочу ни любви, ни дружбы, которая цепляется за ноги,
удерживает...
- Герой! Утри нос! Утри и - пойди, скажи все это Сашеньке. Это ей
надо было сказать...
- Я сказал!..
- Так? Врешь! Ей ты говорил ласково, ей говорил - нежно, я не
слыхал, а - знаю! А перед матерью распустил героизм... Пойми, козел, -
героизм твой стоит грош!
Власова начала быстро стирать слезы со своих щек. Она испугалась,
что хохол обидит Павла, поспешно отворила дверь и, входя в кухню,
дрожащая, полная горя и страха, громко заговорила:
- У-у, холодно! А - весна...
Бесцельно перекладывая в кухне с места на место разные вещи,
стараясь заглушить пониженные голоса в комнате, она продолжала громче:
- Все переменилось, - люди стали горячее, погода холоднее. Бывало,
в это время тепло стоит, небо ясное, солнышко...
В комнате замолчали. Она остановилась среди кухни, ожидая.
- Слышал? - раздался тихий вопрос хохла. - Это надо понять, - черт!
Тут - богаче, чем у тебя...
- Чайку попьете? - вздрагивающим голосом спросила она. И, не ожидая
ответа, чтобы скрыть эту дрожь, воскликнула:
- Что это, как озябла я!
К ней медленно вышел Павел. Он смотрел исподлобья, с улыбкой,
виновато дрожавшей на его губах.
- Прости меня, мать! - негромко сказал он. - Я еще мальчишка, -
дурак...
- Не тронь ты меня! - тоскливо крикнула она, прижимая его голову к
своей груди. - Не говори ничего! Господь с тобой, - твоя жизнь - твое
дело! Но - не задевай сердца! Разве может мать не жалеть? Не может...
Всех жалко мне! Все вы - родные, все - достойные! И кто пожалеет вас,
кроме меня?.. Ты идешь, за тобой - другие, всЈ бросили, пошли... Паша!
Билась в груди ее большая, горячая мысль, окрыляла сердце
вдохновенным чувством тоскливой, страдальческой радости, но мать не
находила слов и в муке своей немоты, взмахивая рукой, смотрела в лицо
сына глазами, горевшими яркой и острой болью...
- Ладно, мама! Прости, - вижу я! - бормотал он, опуская голову, и с
улыбкой, мельком взглянув на нее, прибавил, отвернувшись, смущенный,
но обрадованный:
- Этого я не забуду, - честное слово!
Она отстранила его от себя и, заглядывая в комнату, сказала Андрею
просительно-ласково:
- Андрюша! Вы не кричите на него! Вы, конечно, старше...
Стоя спиной к ней и не двигаясь, хохол странно и смешно зарычал:
- У-У-у! Буду орать на него! Да еще и бить буду!
Она медленно шла к нему, протягивая руку, и говорила:
- Милый вы мой человек...
Хохол обернулся, наклонил голову, точно бык, и, стиснув за спиной
руки, прошел мимо нее в кухню. Оттуда раздался его голос, сумрачно
насмешливый:
- Уйди, Павел, чтобы я тебе голову не откусил! Это я шучу, ненько,
вы не верьте! Вот я поставлю самовар. Да! Угли же у нас... Сырые, ко
всем чертям их!
Он замолчал. Когда мать вышла в кухню, он сидел на полу, раздувая
самовар. Не глядя на нее, хохол начал снова:
- Вы не бойтесь, - я его не тропу! Я мягкий, как пареная репа! И
я... эй, ты, герой, не слушай, - я его люблю! Но я - жилетку его не
люблю! Он, видите, надел новую жилетку, и она ему очень нравится, вот
он ходит, выпуча живот, и всех толкает: а посмотрите, какая у меня
жилетка! Она хорошая - верно, но - зачем толкаться? И без того тесно.
Павел, усмехнувшись, спросил:
- Долго будешь ворчать? Дал мне одну трепку, - довольно бы!
Сидя на полу, хохол вытянул ноги по обе стороны самовара - смотрел
на него. Мать стояла у двери, ласково и грустно остановив глаза на
круглом затылке Андрея и длинной согнутой шее его. Он откинул корпус
назад, уперся руками в пол, взглянул на мать и сына немного
покрасневшими глазами и, мигая, негромко сказал:
- Хорошие вы человеки, - да!
Павел наклонился, схватил его руку.
- Не дергай! - глухо сказал хохол. - Так ты меня уронишь...
- Что стесняетесь? - грустно сказала мать. - Поцеловались бы,
обнялись бы крепко-крепко...
- Хочешь? - спросил Павел.
- Можно! - ответил хохол, поднимаясь. Крепко обнявшись, они на
секунду замерли - два тела - одна душа, горячо горевшая чувством
дружбы.
По лицу матери текли слезы, уже легкие. Отирая их, она смущенно
сказала:
- Любит баба плакать, с горя плачет, с радости плачет!..
Хохол оттолкнул Павла мягким движением и, тоже вытирая глаза
пальцами, заговорил:
- Будет! Порезвились телята, пора в жареное! Ну, и чертовы же угли!
Раздувал, раздувал - засорил себе глаза...
Павел, опустив голову, сел к окну и тихо сказал:
- Таких слез не стыдно...
Мать подошла к нему, села рядом. Ее сердце тепло и мягко оделось
бодрым чувством. Было грустно ей, но приятно и спокойно.
- Я соберу посуду, - вы себе сидите, ненько! - сказал хохол, уходя
с комнату. - Отдыхайте! Натолкали вам грудь...
И в комнате раздался его певучий голос:
- Славно почувствовали мы жизнь сейчас, - настоящую, человеческую
жизнь!..
- Да! - сказал Павел, взглянув на мать.
- Все другое стало! - отозвалась она. - Горе другое, радость -
другая...
- Так и должно быть! - говорил хохол. - Потому что растет новое
сердце, ненько моя милая, - новое сердце в жизни растет. Идет человек,
освещает жизнь огнем разума и кричит, зовет: "Эй, вы! Люди всех стран,
соединяйтесь в одну семью!" И по зову его вес сердца здоровыми своими
кусками слагаются в огромное сердце, сильное, звучное, как серебряный
колокол...
Мать плотно сжимала губы, чтобы они не дрожали, и крепко закрыла
глаза, чтобы не плакали они.
Павел поднял руку, хотел что-то сказать, но мать взяла его за
другую руку и, потянув ее вниз, прошептала:
- Не мешай ему...
- Знаете? - сказал хохол, стоя в двери. - Много горя впереди у
людей, много еще крови выжмут из них, но все это, все горе и кровь
моя, - малая цена за то, что уже есть в груди у меня, в мозгу моем...
Я уже богат, как звезда лучами, - я все снесу, все вытерплю, - потому
что есть во мне радость, которой никто, ничто, никогда не убьет! В
этой радости - сила!
Пили чай, сидели за столом до полуночи, ведя задушевную беседу о
жизни, о людях, о будущем. И, когда мысль была ясна ей, мать,
вздохнув, брала из прошлого своего что-нибудь, всегда тяжелое и
грубое, и этим камнем из своего сердца подкрепляла мысль.
В теплом потоке беседы страх ее растаял, теперь она чувствовала
себя так, как в тот день, когда отец ее сурово сказал ей:
- Нечего рожу кривить! Нашелся дурак, берет тебя замуж - иди! Все
девки замуж выходят, все бабы детей родят, всем родителям дети - горе!
Ты что - не человек?
После этих слов она увидела перед собой неизбежную тропу, которая
безответно тянулась вокруг пустого, темного места. И неизбежность идти
этой тропой наполнила ее грудь слепым покоем. Так и теперь. Но,
чувствуя приход нового горя, она внутри себя говорила кому-то: "Нате,
возьмите!" Это облегчало тихую боль ее сердца, которая, вздрагивая,
пела в груди ее, как тугая струна.
И в глубине ее души, взволнованной печалью ожидания, не сильно, но
не угасая, теплилась надежда, что всего у нее не возьмут, не вырвут!
Что-то останется...
Рано утром, едва только Павел и Андрей ушли, в окно тревожно
постучала Корсунова и торопливо крикнула:
- Исая убили! Идем смотреть...
Мать вздрогнула, в уме ее искрой мелькнуло имя убийцы.
- Кто? - коротко спросила она, накидывая на плечи шаль.
- Он не сидит там, над Исаем-то, кокнул да и ушел! - ответила
Марья.
На улице она сказала:
- Теперь опять начнут рыться, виноватого искать. Хорошо, что твои
ночью дома были, - я этому свидетельница. После полночи мимо шла, в
окно к вам заглянула, все вы за столом сидели...
- Что ты, Марья? Разве на них можно подумать? - испуганно
воскликнула мать.
- А кто его убил? Уж наверно, ваши! - убежденно сказала Корсунова.
- Известно всем, что выслеживал он их...
Мать остановилась, задыхаясь, приложила руку к груди.
- Да ты что? Ты не бойся! Поделом вору и мука! Идем скорее, а то
увезут его!..
Мать пошатывала тяжелая мысль о Весовщикове.
"Вот, дошел!" - тупо думала она.
Недалеко от стен фабрики, на месте недавно сгоревшего дома,
растаптывая ногами угли и вздымая пепел, стояла толпа народа и гудела,
точно рой шмелей. Было много женщин, еще больше детей, лавочники,
половые из трактира, полицейские и жандарм Петлин, высокий старик с
пушистой серебряной бородой, с медалями на груди.
Исай полулежал на земле, прислонясь спиной к обгорелым бревнам и
свесив обнаженную голову на правое плечо. Правая рука была засунута в
карман брюк, а пальцами левой он вцепился в рыхлую землю.
Мать взглянула в лицо ему - один глаз Исая тускло смотрел в шапку,
лежавшую между устало раскинутых ног, рот был изумленно полуоткрыт,
его рыжая бородка торчала вбок. Худое тело с острой головой и
костлявым лицом в веснушках стало еще меньше, сжатое смертью. Мать
перекрестилась, вздохнув. Живой, он был противен ей, теперь будил
тихую жалость.
- Крови нет! - заметил кто-то вполголоса. - Видно, кулаком
стукнули...
Злой голос громко произнес:
- Заткнули рот ябеднику...
Жандарм встрепенулся и, раздвигая руками женщин, угрожающе спросил:
- Это кто рассуждает, а?
Люди рассыпались под его толчками. Некоторые быстро побежали прочь.
Кто-то засмеялся злорадным смехом. Мать пошла домой.
"Никто не жалеет!" - думала она. А перед нею стояла, точно тень,
широкая фигура Николая, его узкие глаза смотрели холодно, жестко, и
правая рука качалась, точно он ушиб ее...
Когда сын и Андреи пришли: обедать, она прежде всего спросила их:
- Ну, что? Никого не арестовали - за Исая?
- Не слышно! - отозвался хохол.
Она видела, что они оба подавлены.
- О Николае ничего не говорят? - тихо осведомилась мать.
Строгие глаза сына остановились на ее лице, и он внятно сказал:
- Не говорят. И едва ли думают. Его нет. Он вчера в полдень уехал
на реку и еще не вернулся. Я спрашивал о нем...
- Ну, слава богу! - облегченно вздохнув, сказала мать. - Слава
богу!
Хохол взглянул на нее и опустил голову.
- Лежит он, - задумчиво рассказывала мать, - и точно удивляется, -
такое у него лицо. И никто его не жалеет, никто добрым словом не
прикрыл его.
...Закладка в соц.сетях
