Жанр: Классика
Мать
..., пожимая товарищам руки.
- Вот именно - до свиданья! - усмехаясь, повторил офицер.
Весовщиков тяжело сопел. Его толстая шея налилась кровью, глаза
сверкали жесткой злобой. Хохол блестел улыбками, кивал головой и
что-то говорил матери, она крестила его и тоже говорила:
- Бог видит правых...
Наконец толпа людей в серых шинелях вывалилась в сени и, прозвенев
шпорами, исчезла. Последним вышел Рыбин, он окинул Павла внимательным
взглядом темных глаз, задумчиво сказал:
- Н-ну, прощайте!
И, покашливая в бороду, неторопливо вышел в сени.
Заложив руки за спину, Павел медленно ходил по комнате, перешагивая
через книги и белье, валявшееся на полу, говорил угрюмо:
- Видишь, - как это делается?..
Недоуменно рассматривая развороченную комнату, мать тоскливо
прошептала:
- Зачем Николай грубил ему?..
- Испугался, должно быть, - тихо сказал Павел.
- Пришли, схватили, увели, - бормотала мать, разводя руками.
Сын остался дона, сердце ее стало биться спокойнее, а мысль стояла
неподвижно перед фактом и не могла обнять его.
- Насмехается этот желтый, грозит...
- Хорошо, мать! - вдруг решительно сказал Павел. - Давай, уберем
все это...
Он сказал ей "мать" и "ты", как говорил только тогда, когда вставал
ближе к ней. Она подвинулась к нему, заглянула в его лицо и тихонько
спросила:
- Обидели тебя?
- Да! - ответил он. - Это тяжело! Лучше бы с ними...
Ей показалось, что у него на глазах слезы, и, желая утешить, смутно
чувствуя его боль, она, вздохнув, сказала:
- Погоди, возьмут и тебя!..
- Возьмут! - отозвался он.
Помолчав, мать грустно заметила:
- Экий ты, Паша, суровый! Хоть бы ты когда-нибудь утешил меня! А то
- я скажу страшно, а ты еще страшнее.
Он взглянул на нее, подошел и тихо проговорил:
- Не умею я, мама! Надо тебе привыкнуть к этому.
Она вздохнула и, помолчав, заговорила, сдерживая дрожь страха:
- А может, они пытают людей? Рвут тело, ломают косточки? Как
подумаю я об этом, Паша, милый, страшно!..
- Они душу ломают... Это больнее - когда душу грязными руками...
На другой день стало известно, что арестованы Букин, Самойлов,
Сомов и еще пятеро. Вечером забегал Федя Мазин - у него тоже был
обыск, и, довольный этим, он чувствовал себя героем.
- Боялся, Федя? - спросила мать.
Он побледнел, лицо его заострилось, ноздри дрогнули.
- Боялся, что ударит офицер! Он - чернобородый, толстый, пальцы у
него в шерсти, а на носу - черные очки, точно - безглазый. Кричал,
топал ногами! В тюрьме сгною, говорит! А меня никогда не били, ни
отец, ни мать, я - один сын, они меня любили.
Он закрыл на миг глаза, сжал губы, быстрым жестом обеих рук взбил
волосы на голове и, глядя на Павла покрасневшими глазами, сказал:
- Если меня когда-нибудь ударят, я весь, как нож, воткнусь в
человека, - зубами буду грызть, - пусть уж сразу добьют!
- Тонкий ты, худенький! - воскликнула мать. - Куда тебе драться?
- Буду! - тихо ответил Федя.
Когда он ушел, мать сказала Павлу:
- Этот раньше всех сломится!..
Павел промолчал.
Через несколько минут дверь в кухню медленно отворилась, вошел
Рыбин.
- Здравствуйте! - усмехаясь, молвил он. - Вот - опять я. Вчера
привели, а сегодня - сам пришел! - Он сильно потряс руку Павла, взял
мать за плечо и спросил:
- Чаем напоишь?
Павел молча рассматривал его смуглое широкое лицо в густой черной
бороде и темные глаза. В спокойном взгляде светилось что-то
значительное.
Мать ушла в кухню ставить самовар. Рыбин сел, погладил бороду и,
положив локти на стол, окинул Павла темным взглядом.
- Так вот! - сказал он, как бы продолжая прорванный разговор. - Мне
с тобой надо поговорить открыто. Я тебя долго оглядывал. Живем мы
почти рядом; вижу - народу к тебе ходит много, а пьянства и безобразия
нет. Это первое. Если люди не безобразят, они сразу заметны - что
такое? Вот. Я сам глаза людям намял тем, что живу в стороне.
Речь его лилась тяжело, но свободно, он гладил бороду черной рукою
и пристально смотрел в лицо Павла.
- Заговорили про тебя. Мои хозяева зовут еретиком - в церковь ты не
ходишь. Я тоже не хожу. Потом явились листки эти. Это ты их придумал?
- Я! - ответил Павел.
- Уж и ты! - тревожно воскликнула мать, выглядывая из кухни. - Не
один ты!
Павел усмехнулся. Рыбин тоже.
- Так! - сказал он.
Мать громко потянула носом воздух и ушла, немного обиженная тем,
что они не обратили внимания на ее слова.
- Листки - это хорошо придумано. Они народ беспокоят. Девятнадцать
было?
- Да! - ответил Павел.
- Значит, - всЈ я читал! Так. Есть в них непонятное, есть лишнее, -
ну, когда человек много говорит, ему слов с десяток и зря сказать
приходится...
Рыбин улыбнулся, - зубы у него были белые и крепкие.
- Потом - обыск. Это меня расположило больше всего. И ты, и хохол,
и Николай - все вы обнаружились...
Не находя нужного слова, он замолчал, взглянул в окно, постукал
пальцами по столу:
- Обнаружили решение ваше. Дескать, ты, ваше благородие, делай свое
дело, а мы будем делать - свое. Хохол тоже хороший парень. Иной раз
слушаю я, как он на фабрике говорит, и думаю - этого не сомнешь, его
только смерть одолеет. Жилистый человек! Ты мне, Павел, веришь?
- Верю! - сказал Павел, кивнув головой.
- Вот. Гляди - мне сорок лет, я вдвое старше тебя, в двадцать раз
больше видел. В солдатах три года с лишком шагал, женат был два раза,
одна померла, другую бросил. На Кавказе был, духоборцев знаю. Они,
брат, жизнь не одолеют, нет!
Мать жадно слушала его крепкую речь; было приятно видеть, что к
сыну пришел пожилой человек и говорит с ним, точно исповедуется. Но ей
казалось, что Павел ведет себя слишком сухо с гостем, и, чтобы
смягчить его отношение, она спросила Рыбина:
- Может, поесть хочешь, Михайло Иванович?
- Спасибо, мать! Я поужинал. Так вот, Павел, ты, значит, думаешь,
что жизнь идет незаконно?
Павел встал и начал ходить по комнате, заложив руки за спину.
- Она верно идет! - говорил он. - Вот она привела вас ко мне с
открытой душой. Нас, которые всю жизнь работают, она соединяет
понемногу; будет время - соединит всех! Несправедливо, тяжело
построена она для нас, но сама же и открывает нам глаза на свой
горький смысл, сама указывает человеку, как ускорить ее ход.
- Верно! - прервал его Рыбин. - Человека надо обновить. Если
опаршивеет - своди его в баню, - вымой, надень чистую одежду -
выздоровеет! Так! А как же изнутри очистить человека? Вот!
Павел заговорил горячо и резко о начальстве, о фабрике, о том, как
за границей рабочие отстаивают свои права. Рыбин порой ударял пальцем
по столу, как бы ставя точку. Не однажды он восклицал:
- Так!
И раз, засмеявшись, тихо сказал:
- Э-эх, молод ты! Мало знаешь людей!
Тогда Павел, остановясь против него, серьезно заметил:
- Не будем говорить о старости и о молодости! Посмотрим лучше, чьи
мысли вернее.
- Значит, по-твоему, и богом обманули нас? Так. Я тоже думаю, что
религия наша - фальшивая.
Тут вмешалась мать. Когда сын говорил о боге и обо всем, что она
связывала с своей верой в него, что было дорого и свято для нее, она
всегда искала встретить его глаза; ей хотелось молча попросить сына,
чтобы он не царапал ей сердце острыми и резкими словами неверия. Но за
неверием его ей чувствовалась вера, и это успокаивало ее.
"Где мне понять мысли его?" - думала она.
Ей казалось, что Рыбину, пожилому человеку, тоже неприятно и обидно
слушать речи Павла. Но, когда Рыбин спокойно поставил Павлу свой
вопрос, она не стерпела и кратко, но настойчиво сказала:
- Насчет господа - вы бы поосторожнее! Вы - как хотите! - Переведя
дыхание, она с силой, еще большей, продолжала: - А мне, старухе,
опереться будет не на что в тоске моей, если вы господа бога у меня
отнимете!
Глаза ее налились слезами. Она мыла посуду, и пальцы у нее дрожали.
- Вы нас не поняли, мамаша! - тихо и ласково сказал Павел.
- Ты прости, мать! - медленно и густо прибавил Рыбин и, усмехаясь,
посмотрел на Павла. - Забыл я, что стара ты для того, чтобы тебе
бородавки срезывать...
- Я говорил, - продолжал Павел, - не о том добром и милостивом
боге, в которого вы веруете, а о том, которым попы грозят нам, как
палкой, - о боге, именем которого хотят заставить всех людей
подчиниться злой воле немногих...
- Вот так, да! - воскликнул Рыбин, стукнув пальцами по столу. - Они
и бога подменили нам, они все, что у них в руках, против нас
направляют! Ты помни, мать, бог создал человека по образу и подобию
своему, - значит, он подобен человеку, если человек ему подобен! А мы
- не богу подобны, но диким зверям. В церкви нам пугало показывают...
Переменить бога надо, мать, очистить его! В ложь и в клевету одели
его, исказили лицо ему, чтобы души нам убить!..
Он говорил тихо, но каждое слово его речи падало на голову матери
тяжелым, оглушающим ударом. И его лицо, в черной раме бороды, большое,
траурное, пугало ее. Темный блеск глаз был невыносим, он будил ноющий
страх в сердце.
- Нет, я лучше уйду! - сказала она, отрицательно качая головой. -
Слушать это - нет моих сил!
И быстро ушла в кухню, сопровождаемая словами Рыбина:
- Вот, Павел! Не в голове, а в сердце - начало! Это есть такое
место в душе человеческой, на котором ничего другого не вырастет...
- Только разум освободит человека! - твердо сказал Павел.
- Разум силы не дает! - возражал Рыбин громко и настойчиво. -
Сердце дает силу, - а не голова, вот!
Мать разделась и легла в постель, не молясь. Ей было холодно,
неприятно. И Рыбин, который показался ей сначала таким солидным,
умным, теперь возбуждал у нее чувство вражды.
"Еретик! Смутьян! - думала она, слушая его голос. - Тоже, - пришел,
- понадобилось!"
А он говорил уверенно и спокойно:
- Свято место не должно быть пусто. Там, где бог живет, - место
наболевшее. Ежели выпадает он из души, - рана будет в ней - вот! Надо,
Павел, веру новую придумать... надо сотворить бога - друга людям!
- Вот - был Христос! - воскликнул Павел.
- Христос был не тверд духом. Пронеси, говорит, мимо меня чашу.
Кесаря признавал. Бог не может признавать власти человеческой над
людьми, он - вся власть! Он душу свою не делит: это - божеское, это -
человеческое... А он - торговлю признавал, брак признавал. И
смоковницу проклял неправильно, - разве по своей воле не родила она?
Душа тоже не по своей воле добром неплодна, - сам ли я посеял злобу в
ней? Вот!
В комнате непрерывно звучали два голоса, обнимаясь и борясь друг с
другом в возбужденной игре. Шагал Павел, скрипел пол под его ногами.
Когда он говорил, все звуки тонули в его речи, а когда спокойно и
медленно лился тяжелый голос Рыбина, - был слышен стук маятника и
тихий треск мороза, щупавшего стены дома острыми когтями.
- Скажу тебе по-своему, по-кочегарски: бог - подобен огню. Так!
Живет он в сердце. Сказано: бог - слово, а слово - дух...
- Разум! - настойчиво сказал Павел.
- Так! Значит - бог в сердце и в разуме, а - не в церкви! Церковь -
могила бога.
Мать заснула и не слышала, когда ушел Рыбин. Но он стал приходить
часто, и если у Павла был кто-либо из товарищей, Рыбин садился в угол
и молчал, лишь изредка говоря:
- Вот. Так!
А однажды, глядя на всех из угла темным взглядом, он угрюмо сказал:
- Надо говорить о том, что есть, а что будет - нам неизвестно, -
вот! Когда народ освободится, он сам увидит, как лучше. Довольно много
ему в голову вколачивали, чего он не желал совсем, - будет! Пусть сам
сообразит. Может, он захочет все отвергнуть, - всю жизнь и все науки,
может, он увидит, что все противу него направлено, - как, примерно,
бог церковный. Вы только передайте ему все книги в руки, а уж он сам
ответит, - вот!
Но если Павел был один, они тотчас же вступали в бесконечный, но
всегда спокойный спор, и мать, тревожно слушая их речи, следила за
ними, стараясь понять - что говорят они? Порою ей казалось, что
широкоплечий, чернобородый мужик и ее сын, стройный, крепкий, - оба
ослепли. Они тычутся из стороны в сторону в поисках выхода, хватаются
за все сильными, но слепыми руками, трясут, передвигают с места на
место, роняют на пол и давят упавшее ногами. Задевают за все,
ощупывают каждое и отбрасывают от себя, не теряя веры и надежды...
Они приучили се слышать слова, страшные своей прямотой и смелостью,
но эти слова уже но били ее с той силой, как первый раз, - она
научилась отталкивать их. И порой за словами, отрицавшими бога, она
чувствовала крепкую веру в него же. Тогда она улыбалась тихой,
всепрощающей улыбкой. И хотя Рыбин не нравился ей, но уже не возбуждал
вражды.
Раз в неделю она носила в тюрьму белье и книги для хохла. Однажды
ей дали свидание с ним, и, придя домой, она умиленно рассказывала:
- Он и там - как дома. Со всеми - ласковый, все с ним шутят. Трудно
ему, тяжело, а - показать не хочет...
- Так и надо! - заметил Рыбин. - Мы все в горе, как в коже, - горем
дышим, горем одеваемся. Хвастать тут нечем. Не у всех замазаны глаза,
иные сами их закрывают, - вот! А коли глуп - терпи!..
Серый маленький дом Власовых все более и более притягивал внимание
слободки. В этом внимании было много подозрительной осторожности и
бессознательной вражды, но зарождалось и доверчивое любопытство.
Иногда приходил какой-то человек и, осторожно оглядываясь, говорил
Павлу:
- Ну-ка, брат, ты тут книги читаешь, законы-то известны тебе. Так
вот, объясни ты...
И рассказывал Павлу о какой-нибудь несправедливости полиции или
администрации фабрики. В сложных случаях Павел давал человеку записку
в город к знакомому адвокату, а когда мог - объяснял дело сам.
Постепенно в людях возникало уважение к молодому серьезному
человеку, который обо всем говорил просто и смело, глядя на все и все
слушая со вниманием, которое упрямо рылось в путанице каждого частного
случая и всегда, всюду находило какую-то общую, бесконечную нить,
тысячами крепких петель связывавшую людей.
Особенно поднялся Павел в глазах людей после истории с "болотной
копейкой".
За фабрикой, почти окружая ее гнилым кольцом, тянулось обширное
болото, поросшее ельником и березой. Летом оно дышало густыми, желтыми
испарениями, и на слободку с него летели тучи комаров, сея лихорадки.
Болото принадлежало фабрике, и новый директор, желая извлечь из него
пользу, задумал осушить его, а кстати выбрать торф. Указывая рабочим,
что эта мера оздоровит местность и улучшит условия жизни для всех,
директор распорядился вычитать из их заработка копейку с рубля на
осушение болота.
Рабочие заволновались. Особенно обидело их, что служащие не входили
в число плательщиков нового налога.
Павел был болен в субботу, когда вывесили объявление директора о
сборе копейки; он не работал и не знал ничего об этом. На другой день,
после обедни, к нему пришли благообразный старик, литейщик Сизов,
высокий и злой слесарь Махотин и рассказали ему о решении директора.
- Собрались мы, которые постарше, - степенно говорил Сизов, -
поговорили об этом, и вот, послали нас товарищи к тебе спросить, - как
ты у нас человек знающий, - есть такой закон, чтобы директору нашей
копейкой с комарами воевать?
- Сообрази! - сказал Махотин, сверкая узкими глазами. - Четыре года
тому назад они, жулье, на баню собирали. Три тысячи восемьсот было
собрано. Где они? Бани - нет!
Павел объяснил несправедливость налога и явную выгоду этой затеи
для фабрики; они оба, нахмурившись, ушли. Проводив их, мать сказала,
усмехаясь:
- Вот, Паша, и старики стали к тебе за умом ходить.
Не отвечая, озабоченный Павел сел за стол и начал что-то писать.
Через несколько минут он сказал ей:
- Я тебя прошу: поезжай в город, отдай эту записку...
- Это опасное? - спросила она.
- Да. Там печатают для нас газету. Необходимо, чтобы история с
копейкой попала в номер...
- Ну-ну! - отозвалась она. - Я сейчас...
Это было первое поручение, данное ей сыном. Она обрадовалась, что
он открыто сказал ей, в чем дело.
- Это я понимаю, Паша! - говорила она, одеваясь. - Это уж они
грабят! Как человека-то зовут, - Егор Иванович?
Она воротилась поздно вечером, усталая, но довольная.
- Сашеньку видела! - говорила она сыну. - Кланяется тебе. А этот
Егор Иванович простой такой, шутник! Смешно говорит.
- Я рад, что они тебе нравятся! - тихо сказал Павел.
- Простые люди, Паша! Хорошо, когда люди простые! И все уважают
тебя...
В понедельник Павел снова не пошел работать, у него болела голова.
Но в обед прибежал Федя Мазин, взволнованный, счастливый, и, задыхаясь
от усталости, сообщил:
- Идем! Вся фабрика поднялась. За тобой послали. Сизов и Махотин
говорят, что лучше всех можешь объяснить. Что делается!
Павел молча стал одеваться.
- Бабы прибежали - визжат!
- Я тоже пойду! - заявила мать. - Что они там затеяли? Я пойду!
- Иди! - сказал Павел.
По улице шли быстро и молча. Мать задыхалась от волнения и
чувствовала - надвигается что-то важное. В воротах фабрики стояла
толпа женщин, крикливо ругаясь. Когда они трое проскользнули во двор,
то сразу попали в густую, черную, возбужденно гудевшую толпу. Мать
видела, что все головы были обращены в одну сторону, к стене
кузнечного цеха, где на груде старого железа и фоне красного кирпича
стояли, размахивая руками, Сизов, Махотин, Вялов и еще человек пять
пожилых, влиятельных рабочих.
- Власов идет! - крикнул кто-то.
- Власов? Давай его сюда...
- Тише! - кричали сразу в нескольких местах. И где-то близко
раздавался ровный голос Рыбина:
- Не за копейку надо стоять, а - за справедливость, - вот! Дорога
нам не копейка наша, - она не круглее других, но - она тяжелее, - в
ней крови человеческой больше, чем в директорском рубле, - вот! И не
копейкой дорожим, - кровью, правдой, - вот!
Слова его падали на толпу и высекали горячие восклицания:
- Верно, Рыбин!
- Правильно, кочегар!
- Власов пришел!
Заглушая тяжелую возню машин, трудные вздохи пара и шелест
проводов, голоса сливались в шумный вихрь. Отовсюду торопливо бежали
люди, размахивая руками, разжигая друг друга горячими, колкими
словами. Раздражение, всегда дремотно таившееся в усталых грудях,
просыпалось, требовало выхода, торжествуя, летало по воздуху, все шире
расправляя темные крылья, все крепче охватывая людей, увлекая их за
собой, сталкивая друг с другом, перерождаясь в пламенную злобу. Над
толпой колыхалась туча копоти и пыли, облитые потом лица горели, кожа
щек плакала черными слезами. На темных лицах сверкали глаза, блестели
зубы.
Там, где стояли Сизов и Махотин, появился Павел и прозвучал его
крик:
- Товарищи!
Мать видела, что лицо у него побледнело и губы дрожат; она невольно
двинулась вперед, расталкивая толпу. Ей говорили раздраженно:
- Куда лезешь?
Толкали ее. Но это не останавливало мать; раздвигая людей плечами и
локтями, она медленно протискивалась все ближе к сыну, повинуясь
желанию встать рядом с ним.
А Павел, выбросив из груди слово, в которое он привык вкладывать
глубокий и важный смысл, почувствовал, что горло ему сжала спазма
боевой радости; охватило желание бросить людям свое сердце, зажженное
огнем мечты о правде.
- Товарищи! - повторил он, черпая в этом слове восторг и силу. - Мы
- те люди, которые строят церкви и фабрики, куют цепи и деньги, мы -
та живая сила, которая кормит и забавляет всех от пеленок до гроба...
- Вот! - крикнул Рыбин.
- Мы всегда и везде - первые в работе и на последнем месте в жизни.
Кто заботится о нас? Кто хочет нам добра? Кто считает нас людьми?
Никто!
- Никто! - отозвался, точно эхо, чей-то голос. Павел, овладевая
собой, стал говорить проще, спокойнее, толпа медленно подвигалась к
нему, складываясь в темное, тысячеглавое тело. Она смотрела в его лицо
сотнями внимательных глаз, всасывала его слова.
- Мы не добьемся лучшей доли, покуда не почувствуем себя
товарищами, семьей друзей, крепко связанных одним желанием - желанием
бороться за наши права.
- Говори о деле! - грубо, закричали где-то рядом с матерью.
- Не мешай! - негромко раздались два возгласа в разных местах.
Закопченные лица хмурились недоверчиво, угрюмо; десятки глаз
смотрели в лицо Павла серьезно, вдумчиво.
- Социалист, а - не дурак! - заметил кто-то.
- Ух! Смело говорит! - толкнув мать в плечо, сказал высокий кривой
рабочий.
- Пора, товарищи, понять, что никто, кроме нас самих, не поможет
нам! Один за всех, все за одного - вот наш закон, если мы хотим
одолеть врага!
- Дело говорит, ребята! - крикнул Махотин.
И, широко взмахнув рукой, он потряс в воздухе кулаком.
- Надо вызвать директора! - продолжал Павел.
По толпе точно вихрем ударило. Она закачалась, и десятки голосов
сразу крикнули:
- Директора сюда!
- Депутатов послать за ним!
Мать протолкалась вперед и смотрела на сына снизу вверх, полна
гордости: Павел стоял среди старых, уважаемых рабочих, все его слушали
и соглашались с ним. Ей нравилось, что он не злится, не ругается, как
другие.
Точно град на железо, сыпались отрывистые восклицания,
ругательства, злые слова. Павел смотрел на людей сверху и искал среди
них чего-то широко открытыми глазами.
- Депутатов!
- Сизова!
- Власова!
- Рыбина! У него зубы страшные!
Вдруг в толпе раздались негромкие восклицания:
- Сам идет!..
- Директор!..
Толпа расступилась, давая дорогу высокому человеку с острой
бородкой и длинным лицом.
- Позвольте! - говорил он, отстраняя рабочих с своей дороги
коротким жестом руки, но не дотрагиваясь до них. Глаза у него были
прищурены, и взглядом опытного владыки людей он испытующе щупал лица
рабочих. Перед ним снимали шапки, кланялись ему, - он шел, не отвечая
на поклоны, и сеял в толпе тишину, смущение, конфузливые улыбки и
негромкие восклицания, в которых уже слышалось раскаяние детей,
сознающих, что они нашалили.
Вот он прошел мимо матери, скользнув по ее лицу строгими глазами,
остановился перед грудой железа. Кто-то сверху протянул ему руку - он
не взял ее, свободно, сильным движением тела влез наверх, встал
впереди Павла и Сизова и спросил:
- Это - что за сборище? Почему бросили работу?
Несколько секунд было тихо. Головы людей покачивались, точно
колосья.
Сизов, махнув в воздухе картузом, повел плечами и опустил голову.
- Cпрашиваю! - крикнул директор.
Павел встал рядом с ним и громко сказал, указывая на Сизова и
Рыбина:
- Мы трое уполномочены товарищами потребовать, чтобы вы отменили
свое распоряжение о вычете копейки...
- Почему? - спросил директор, не взглянув на Павла.
- Мы не считаем справедливым такой налог на нас! - громко сказал
Павел.
- Вы что же, в моем намерении осушить болото видите только желание
эксплуатировать рабочих, а не заботу об улучшении их быта? Да?
- Да! - ответил Павел.
- И вы тоже? - спросил директор Рыбина.
- Все одинаково! - ответил Рыбин.
- А вы, почтенный? - обратился директор к Сизову.
- Да и я тоже попрошу: уж вы оставьте копеечку-то при нас!
И, снова наклонив голову, Сизов виновато улыбнулся. Директор
медленно обвел глазами толпу, пожал плечами. Потом испытующе оглядел
Павла и заметил ему:
- Вы кажетесь довольно интеллигентным человеком - неужели и вы не
понимаете пользу этой меры?
Павел громко ответил:
- Если фабрика осушит болото за свой счет - это все поймут!
- Фабрика не занимается филантропией! - сухо заметил директор. - Я
приказываю всем немедленно встать на работу!
И он начал спускаться вниз, осторожно ощупывая ногой железо и не
глядя ни на кого.
В толпе раздался недовольный гул.
- Что? - спросил директор, остановясь. Все замолчали, только
откуда-то издали раздался одинокий голос:
- Работай сам!
- Если через пятнадцать минут вы не начнете работать - я прикажу
записать всем штраф! - сухо и внятно ответил директор.
Он снова пошел сквозь толпу, но теперь сзади него возникал глухой
ропот, и чем глубже уходила его фигура, тем выше поднимались крики.
- Говори с ним!
- Вот те и права! Эх, судьбишка...
Обращались к Павлу, крича ему:
- Эй, законник, что делать теперь?
- Говорил ты, говорил, а он пришел - все стер!
- Ну-ка, Власов, как быть?
Когда крики стали настойчивее, Павел заявил:
- Я предлагаю, товарищи, бросить работу до поры, пока он не
откажется от копейки...
Возбужденно запрыгали слова:
- Нашел дураков!
- Стачка?
- Из-за копейки-то?
- А что? Ну и стачка!
- Всех за это - в шею...
- А кто работать будет?
- Найдутся!
- Иуды?
Павел сошел вниз и встал рядом с матерью. Все вокруг загудели,
споря друг с другом, волнуясь, вскрикивая.
- Не свяжешь стачку! - сказал Рыбин, подходя к Павлу. - Хоть и
жаден народ, да труслив. Сотни три встанут на твою сторону, не больше.
Этакую кучу навоза на одни вилы не поднимешь...
Павел молчал. Перед ним колыхалось огромное, черное лицо толпы и
требовательно смотрело ему в глаза. Сердце стучало тревожно. Власову
казалось, что его слова исчезли бесследно в людях, точно редкие капли
дождя, упавшие на землю, истощенную долгой засухой.
Он пошел домой грустный, усталый. Сзади него шли мать и Сизов, а
рядом шагал Рыбин и гудел в ухо:
- Ты хорошо говоришь, да - не сердцу, - вот! Надо в сердце, в самую
глубину искру бросить. Не возьмешь людей разумом, не по ноге обувь -
тонка, узка!
Сизов говорил матери:
- Пора нам, старикам, на погост, Ниловна! Начинается новый народ.
Что мы жили? На коленках ползали и всЈ в землю кланялись. А теперь
люди, - не то опамятовались, не то - еще хуже ошибаются, ну - не
похожи на нас.
...Закладка в соц.сетях
