Жанр: Классика
Мать
...Вот она, молодежь-то, говорит с директором, как с
равным... да-а! До свидания, Павел Михайлов, хорошо ты, брат, за людей
стоишь! Дай бог тебе, - может, найдешь ходы-выходы, - дай бог!
Он ушел.
- Да, умирайте-ка! - бормотал Рыбин. - Вы уж и теперь не люди, а -
замазка, вами щели замазывать. Видел ты, Павел, кто кричал, чтобы тебя
в депутаты? Те, которые говорят, что ты социалист, смутьян, - вот! -
они! Дескать, прогонят его - туда ему и дорога.
- Они по-своему правы! - сказал Павел.
- И волки правы, когда товарища рвут...
Лицо у Рыбина было угрюмое, голос необычно вздрагивал.
- Не поверят люди голому слову, - страдать надо, в крови омыть
слово...
Весь день Павел ходил сумрачный, усталый, странно обеспокоенный,
глаза у него горели и точно искали чего-то. Мать, заметив это,
осторожно спросила:
- Ты что, Паша, а?
- Голова болит, - задумчиво сказал он.
- Лег бы, - а я доктора позову...
Он взглянул на нее и торопливо ответил:
- Нет, не надо!
И вдруг тихо заговорил:
- Молод, слабосилен я, - вот что! Не поверили мне, не пошли за моей
правдой, - значит - не умел я сказать ее!.. Нехорошо мне, - обидно за
себя!
Она, глядя в сумрачное лицо его и желая утешить, тихонько сказала:
- Ты - погоди! Сегодня не поняли - завтра поймут...
- Должны понять! - воскликнул он.
- Ведь вот даже я вижу твою правду...
Павел подошел к ней.
- Ты, мать, - хороший человек...
И отвернулся от нее. Она, вздрогнув, как обожженная тихими словами,
приложила руку к сердцу и ушла, бережно унося его ласку.
Ночью, когда она спала, а он, лежа в постели, читал книгу, явились
жандармы и сердито начали рыться везде, на дворе, на чердаке.
Желтолицый офицер вел себя так же, как и в первый раз, - обидно,
насмешливо, находя удовольствие в издевательствах, стараясь задеть за
сердце. Мать, сидя в углу, молчала, не отрывая глаз от лица сына. Он
старался не выдавать своего волнения, но, когда офицер смеялся, у него
странно шевелились пальцы, и она чувствовала, что ему трудно не
отвечать жандарму, тяжело сносить его шутки. Теперь ей не было так
страшно, как во время первого обыска, она чувствовала больше ненависти
к этим серым ночным гостям со шпорами на ногах, и ненависть поглощала
тревогу.
Павел успел шепнуть ей:
- Меня возьмут...
Она, наклонив голову, тихо ответила:
- Понимаю...
Она понимала - его посадят в тюрьму за то, что он говорил сегодня
рабочим. Но с тем, что он говорил, соглашались все, и все должны
вступиться за него, значит - долго держать его не будут...
Ей хотелось обнять его, заплакать, но рядом стоял офицер и,
прищурив глаза, смотрел на нее. Губы у него вздрагивали, усы
шевелились - Власовой казалось, что этот человек ждет ее слез, жалоб и
просьб. Собрав все силы, стараясь говорить меньше, она сжала руку сына
и, задерживая дыхание, медленно, тихо сказала:
- До свиданья, Паша. Все взял, что надо?
- Все. Не скучай...
- Христос с тобой...
Когда его увели, она села на лавку и, закрыв глаза, тихо завыла.
Опираясь спиной о стену, как, бывало, делал ее муж, туго связанная
тоской и обидным сознанием своего бессилия, она, закинув голову, выла
долго и однотонно, выливая в этих звуках боль раненого сердца. А перед
нею неподвижным пятном стояло желтое лицо с редкими усами, и
прищуренные глаза смотрели с удовольствием. В груди ее черным клубком
свивалось ожесточение и злоба на людей, которые отнимают у матери сына
за то, что сын ищет правду.
Было холодно, в стекла стучал дождь, казалось, что в ночи, вокруг
дома ходят, подстерегая, серые фигуры с широкими красными лицами без
глаз, с длинными руками. Ходят и чуть слышно звякают шпорами.
"Взяли бы и меня", - думала она.
Провыл гудок, требуя людей на работу. Сегодня он выл глухо, низко и
неуверенно. Отворилась дверь, вошел Рыбин. Он встал перед нею и,
стирая ладонью капли дождя с бороды, спросил:
- Увели?
- Увели, проклятые! - вздохнув, ответила она.
- Такое дело! - сказал Рыбин, усмехнувшись. - И меня - обыскали,
ощупали, да-а. Изругали... Ну - не обидели однако. Увели, значит,
Павла! Директор мигнул, жандарм кивнул, и - нет человека? Они дружно
живут. Одни народ доят, а другие - за рога держат...
- Вам бы вступиться за Павла-то! - воскликнула мать, вставая. -
Ведь он ради всех пошел.
- Кому вступиться? - спросил Рыбин.
- Всем!
- Ишь - ты! Нет, этого не случится.
Усмехаясь, он вышел своей тяжелой походкой, увеличив горе матери
суровой безнадежностью своих слов.
"Вдруг - бить будут, пытать?.."
Она представляла себе тело сына, избитое, изорванное, в крови и
страх холодной глыбой ложился на грудь, давил ее. Глазам было больно.
Она не топила печь, не варила себе обед и не пила чая, только
поздно вечером съела кусок хлеба. И когда легла спать - ей думалось,
что никогда еще жизнь ее не была такой одинокой, голой. За последние
годы она привыкла жить в постоянном ожидании чего-то важного, доброго.
Вокруг нее шумно и бодро вертелась молодежь, и всегда перед нею стояло
серьезное лицо сына, творца этой тревожной, но хорошей жизни. А вот
нет его, и - ничего нет.
Медленно прошел день, бессонная ночь и еще более медленно другой
день. Она ждала кого-то, но никто не являлся. Наступил вечер. И -
ночь. Вздыхал и шаркал по стене холодный дождь, в трубе гудело, под
полом возилось что-то. С крыши капала вода, и унылый звук ее падения
странно сливался со стуком часов. Казалось, весь дом тихо качается, и
все вокруг было ненужным, омертвело в тоске...
В окно тихо стукнули - раз, два... Она привыкла к этим стукам, они
не пугали ее, но теперь вздрогнула от радостного укола в сердце.
Смутная надежда быстро подняла ее на ноги. Бросив на плечи шаль, она
открыла дверь...
Вошел Самойлов, а за ним еще какой-то человек, с лицом, закрытым
воротником пальто, в надвинутой на брови шапке.
- Разбудили мы вас? - не здороваясь, спросил Самойлов, против
обыкновения озабоченный и хмурый.
- Не спала я! - ответила она и молча, ожидающими лазами уставилась
на них.
Спутник Самойлова, тяжело и хрипло вздыхая, снял шапку и, протянув
матери широкую руку с короткими пальцами, сказал ей дружески, как
старой знакомой:
- Здравствуйте, мамаша! Не узнали?
- Это вы? - воскликнула Власова, вдруг чему-то радуясь. - Егор
Иванович?
- Аз есмь! - ответил он, наклоняя свою большую голову с длинными,
как у псаломщика, волосами. Его полное лицо добродушно улыбалось,
маленькие серые глазки смотрели в лицо матери ласково и ясно. Он был
похож на самовар, - такой же круглый, низенький, с толстой шеей и
короткими руками. Лицо лоснилось и блестело, дышал он шумно, и в груди
все время что-то булькало, хрипело...
- Пройдите в комнату, я сейчас оденусь! - предложила мать.
- У нас к вам дело есть! - озабоченно сказал Самойлов, исподлобья
взглянув на нее.
Егор Иванович прошел в комнату и оттуда говорил:
- Сегодня утром, милая мамаша, из тюрьмы вышел известный вам
Николай Иванович...
- Разве он там? - спросила мать.
- Два месяца и одиннадцать дней. Видел там хохла - он кланяется
вам, и Павла, который - тоже кланяется, просит вас не беспокоиться и
сказать вам, что на пути его местом отдыха человеку всегда служит
тюрьма - так уж установлено заботливым начальством нашим. Затем,
мамаша, я приступлю к делу. Вы знаете, сколько народу схватили здесь
вчера?
- Нет! А разве - кроме Паши? - воскликнула мать.
- Он - сорок девятый! - перебил ее Егор Иванович спокойно. - И надо
ждать, что начальство заберет еще человек с десяток! Вот этого
господина тоже...
- Да, и меня! - хмуро сказал Самойлов.
Власова почувствовала, что ей стало легче дышать...
"Не один он там!" - мелькнуло у нее в голове.
Одевшись, она вошла в комнату и бодро улыбнулась гостю.
- Наверно, долго держать не будут, если так много забрали...
- Правильно! - сказал Егор Иванович. - А если мы ухитримся
испортить им эту обедню, так они и совсем в дураках останутся. Дело
стоит так: если мы теперь перестанем доставлять на фабрику наши
книжечки, жандармишки уцепятся за это грустное явление и обратят его
против Павла со товарищи, иже с ним ввергнуты в узилище...
- Как же это? - тревожно крикнула мать.
- А очень просто! - мягко сказал Егор Иванович. - Иногда и жандармы
рассуждают правильно. Вы подумайте: был Павел - были книжки и бумажки,
нет Павла - нет ни книжек, ни бумажек! Значит, это он сеял книжечки,
ага-а? Ну, и начнут они есть всех, - жандармы любят так окорнать
человека, чтобы от него остались одни пустяки!
- Я понимаю, понимаю! - тоскливо сказала мать. - Ах, господи! Как
же теперь?
Из кухни раздался голос Самойлова:
- Всех почти выловили, - черт их возьми!.. Теперь нам нужно дело
продолжать по-прежнему, не только для дела, - а и для спасения
товарищей.
- А - работать некому! - добавил Егор, усмехаясь, - Литература у
нас есть превосходного качества, - сам делал!.. А как ее на фабрику
внести - сие неизвестно!
- Стали обыскивать всех в воротах! - сказал Самойлов.
Мать чувствовала, что от нее чего-то хотят, ждут, и торопливо
спрашивала:
- Ну, так что же? Как же?
Самойлов встал в дверях и сказал:
- Вы, Пелагея Ниловна, знакомы с торговкой Корсуновой...
- Знакома, ну?
- Поговорите с ней, не пронесет ли она?
Мать отрицательно замахала руками.
- Ой, нет! Баба она болтливая, - нет! Как узнают, что через меня, -
из этого дома, - нет, нет!
И вдруг, осененная внезапной мыслью, она тихо заговорила:
- Вы мне дайте, дайте - мне! Уж я устрою, я сама найду ход! Я Марью
же и попрошу, пусть она меня в помощницы возьмет! Мне хлеб есть надо,
работать надо же! Вот я и буду обеды туда носить! Уж я устроюсь!
Прижав руки к груди, она торопливо уверяла, что сделает все хорошо,
незаметно, и в заключение, торжествуя, воскликнула:
- Они увидят - Павла нет, а рука его даже из острога достигает, -
они увидят!
Все трое оживились. Егор, крепко потирая руки, улыбался и говорил:
- Чудесно, мамаша! Знали бы вы, как это превосходно! Прямо -
очаровательно.
- Я в тюрьму, как в кресло сяду, если это удастся! - потирая руки,
заметил Самойлов.
- Вы - красавица! - хрипло кричал Егор.
Мать улыбнулась. Ей было ясно: если теперь листки появятся на
фабрике, - начальство должно будет понять, что не ее сын
распространяет их. И, чувствуя себя способной исполнить задачу, она
вся вздрагивала от радости.
- Когда пойдете на свидание с Павлом, - говорил Егор, - скажите
ему, что у него хорошая мать...
- Я его раньше увижу! - усмехаясь, пообещал Самойлов.
- Вы так ему и скажите - я все, что надо, сделаю! Чтобы он знал
это!..
- А если его не посадят? - спросил Егор, указывая на Самойлова.
- Ну - что же делать!
Они оба захохотали. И она, поняв свой промах, начала смеяться, тихо
и смущенно, немножко лукавя.
- За своим - чужое плохо видно! - сказала она, опустив глаза.
- Это - естественно! - воскликнул Егор. - А насчет Павла вы не
беспокойтесь, не грустите. Из тюрьмы он еще лучше воротится. Там
отдыхаешь и учишься, а на воле у нашего брата для этого времени нет. Я
вот трижды сидел и каждый раз, хотя и с небольшим удовольствием, но с
несомненной пользой для ума и сердца.
- Дышите вы тяжело! - сказала она, дружелюбно глядя в его простое
лицо.
- На это есть особые причины! - ответил он, подняв палец кверху. -
Так, значит, решено, мамаша? Завтра мы вам доставим материалец, и
снова завертится пила разрушения вековой тьмы. Да здравствует
свободное слово, и да здравствует сердце матери! А пока - до свиданья!
- До свиданья! - сказал Самойлов, крепко пожимая руку ей. - А я вот
своей матери и заикнуться не могу ни о чем таком, - да!
- Все поймут! - сказала Власова, желая сделать приятное ему.
Когда они ушли, она заперла дверь и, встав на колени среди комнаты,
стала молиться под шум дождя. Молилась без слов, одной большой думой о
людях, которых ввел Павел в ее жизнь. Они как бы проходили между нею и
иконами, проходили все такие простые, странно близкие друг другу и
одинокие.
Рано утром она отправилась к Марье Корсуновой.
Торговка, как всегда замасленная и шумная, встретила ее
сочувственно.
- Тоскуешь? - спросила она, похлопав мать по плечу жирной рукой. -
Брось! Взяли, увезли, эка беда! Ничего худого тут нету. Это раньше
было - за кражи в тюрьму сажали, а теперь за правду начали сажать.
Павел, может, и не так что-нибудь сказал, но он за всех встал - и все
его понимают, не беспокойся! Не все говорят, а все знают, кто хорош. Я
все собиралась зайти к тебе, да вот некогда. Стряпаю да торгую, а
умру, видно, нищей. Любовники меня одолевают, анафемы! Так и гложут,
так и гложут, словно тараканы каравай. Накопишь рублей десяток, явится
какой-нибудь еретик - и слижет деньги! Бедовое дело - бабой быть!
Поганая должность на земле! Одной жить трудно, вдвоем - нудно!
- А я к тебе в помощницы проситься пришла! - сказала Власова,
перебивая ее болтовню.
- Это как? - спросила Марья и, выслушав подругу, утвердительно
кивнула головой.
- Можно! Помнишь, ты меня, бывало, от мужа моего прятала? Ну,
теперь я тебя от нужды спрячу... Тебе все должны помочь, потому - твой
сын за общественное дело пропадает. Хороший парень он у тебя, это все
говорят, как одна душа, и все его жалеют. Я скажу - от арестов этих
добра начальству не будет, - ты погляди, что на фабрике делается?
Нехорошо говорят, милая! Они там, начальники, думают - укусили
человека за пятку, далеко не уйдет! Ан выходит так, что десяток
ударили - сотни рассердились!
Разговор кончился тем, что на другой день в обед Власова была на
фабрике с двумя корчагами Марьиной стряпни, а сама Марья пошла
торговать на базар.
Рабочие сразу заметили новую торговку. Одни, подходя к ней,
одобрительно говорили:
- За дело взялась, Ниловна?
И одни утешали, доказывая, что Павла скоро выпустят, другие
тревожили ее печальное сердце словами соболезнования, третьи
озлобленно ругали директора, жандармов, находя в груди ее ответное
эхо. Были люди, которые смотрели на нее злорадно, а табельщик Исай
Горбов сказал сквозь зубы:
- Кабы я был губернатором, я бы твоего сына - повесил! Не сбивай
народ с толку!
От этой злой угрозы на нее повеяло мертвым холодом. Она ничего не
сказала в ответ Исаю, только взглянула в его маленькое, усеянное
веснушками лицо и, вздохнув, опустила глаза в землю.
На фабрике было неспокойно, рабочие собирались кучками, о чем-то
вполголоса говорили между собой, всюду шныряли озабоченные мастера,
порою раздавались ругательства, раздраженный смех.
Двое полицейских провели мимо нее Самойлова; он шел, сунув одну
руку в карман, а другой приглаживая свои рыжеватые волосы.
Его провожала толпа рабочих, человек в сотню, погоняя полицейских
руганью и насмешками.
- Гулять пошел, Гриша! - крикнул ему кто-то.
- Почет нашему брату! - поддержал другой. - Со стражей ходим...
И крепко выругался.
- Воров ловить, видно, невыгодно стало! - зло и громко говорил
высокий и кривой рабочий. - Начали честных людей таскать...
- Хоть бы ночью таскали! - вторил кто-то из толпы. - А то днем -
без стыда, - сволочи!
Полицейские шли угрюмо, быстро, стараясь ничего не видеть и будто
не слыша восклицаний, которыми провожали их. Встречу им трое рабочих
несли большую полосу железа и, направляя ее на них, кричали:
- Берегитесь, рыбаки!
Проходя мимо Власовой, Самойлов, усмехаясь, кивнул ей головой и
сказал:
- Поволокли!
Она молча, низко поклонилась ему, ее трогали эти молодые, честные,
трезвые, уходившие в тюрьму с улыбками на лицах; у нее возникала
жалостливая любовь матери к ним.
Воротясь с фабрики, она провела весь день у Марьи, помогая ей в
работе и слушая ее болтовню, а поздно вечером пришла к себе в дом, где
было пусто, холодно и неуютно. Она долго совалась из угла в угол, не
находя себе места, не зная, что делать. И ее беспокоило, что вот уже
скоро ночь, а Егор Иванович не несет литературу, как он обещал.
За окном мелькали тяжелые, серые хлопья осеннего снега. Мягко
приставая к стеклам, они бесшумно скользили вниз и таяли, оставляя за
собой мокрый след. Она думала о сыне...
В дверь осторожно постучались, мать быстро подбежала, сняла крючок,
- вошла Сашенька. Мать давно ее не видала, и теперь первое, что
бросилось ей в глаза, это неестественная полнота девушки.
- Здравствуйте! - сказала она, радуясь, что пришел человек и часть
ночи она проведет не в одиночестве. - Давно не видать было вас.
Уезжали?
- Нет, я в тюрьме сидела! - ответила девушка улыбаясь. - Вместе с
Николаем Ивановичем, - помните его?
- Как же не помнить! - воскликнула мать. - Мне вчера Егор Иванович
говорил, что его выпустили, а про вас я не знала... Никто и не сказал,
что вы там...
- Да что же об этом говорить?.. Мне, - пока не пришел Егор
Иванович, - переодеться надо! - сказала девушка, оглядываясь.
- Мокрая вы вся...
- Я листовки и книжки принесла...
- Давайте, давайте! - заторопилась мать.
Девушка быстро расстегнула пальто, встряхнулась, и с нее, точно
листья с дерева, посыпались на пол, шелестя, пачки бумаги. Мать,
смеясь, подбирала их с пола и говорила:
- А я смотрю - полная вы такая, думала, замуж вышли, ребеночка
ждете. Ой-ой, сколько принесли! Неужели пешком?
- Да! - сказала Сашенька. Она теперь снова стала стройной и тонкой,
как прежде. Мать видела, что щеки у нее ввалились, глаза стали
огромными и под ними легли темные пятна.
- Только что выпустили вас, - вам бы отдохнуть, а вы! - вздохнув и
качая головой, сказала мать.
- Нужно! - ответила девушка вздрагивая. - Скажите, как Павел
Михайлович, - ничего?.. Не очень взволновался?
Спрашивая, Сашенька не смотрела на мать; наклонив голову, она
поправляла волосы, и пальцы ее дрожали.
- Ничего! - ответила мать. - Да ведь он себя не выдаст.
- Ведь у него крепкое здоровье? - тихо проговорила девушка.
- Не хворал, никогда! - ответила мать. - Дрожите вы вся. Вот я чаем
вас напою с вареньем малиновым.
- Это хорошо бы! Только стоит ли вам беспокоиться? Поздно. Давайте,
я сама...
- Усталая-то? - укоризненно отозвалась мать, принимаясь возиться
около самовара. Саша тоже вышла в кухню, села там на лавку и, закинув
руки за голову, заговорила:
- Все-таки, - ослабляет тюрьма. Проклятое безделье! Нет ничего
мучительнее. Знаешь, как много нужно работать, и - сидишь в клетке,
как зверь...
- Кто вознаградит вас за все? - спросила мать. И, вздохнув,
ответила сама себе:
- Никто, кроме господа! Вы, поди-ка, тоже не верите в него?
- Нет! - кратко ответила девушка, качнув головой.
- А я вот вам не верю! - вдруг возбуждаясь, заявила мать. И, быстро
вытирая запачканные углем руки о фартук, она с глубоким убеждением
продолжала: - Не понимаете вы веры вашей! Как можно без веры в бога
жить такою жизнью?
В сенях кто-то громко затопал, заворчал, мать вздрогнула, девушка
быстро вскочила и торопливо зашептала:
- Не отпирайте! Если это - они, жандармы, вы меня не знаете!.. Я -
ошиблась домом, зашла к вам случайно, упала в обморок, вы меня
раздели, нашли книги, - понимаете?
- Милая вы моя, - зачем? - умиленно спросила мать.
- Подождите! - прислушиваясь, сказала Сашенька. - Это, кажется,
Егор...
Это был он, мокрый и задыхающийся от усталости.
- Ага! Самоварчик? - воскликнул он. - Это лучше всего в жизни,
мамаша! Вы уже здесь, Сашенька?
Наполняя маленькую кухню хриплыми звуками, он медленно стаскивал
тяжелое пальто и, не останавливаясь, говорил:
- Вот, мамаша, девица, неприятная для начальства! Будучи обижена
смотрителем тюрьмы, она объявила ему, что уморит себя голодом, если он
не извинится перед ней, и восемь дней не кушала, по какой причине едва
не протянула ножки. Недурно? Животик-то у меня каков?
Болтая и поддерживая короткими руками безобразно отвисший живот, он
прошел в комнату, затворил за собою дверь, но и там продолжал что-то
говорить.
- Неужто восемь дней не кушали вы? - удивленно спросила мать.
- Нужно было, чтобы он извинился предо мной! - отвечала девушка,
зябко поводя плечами. Ее спокойствие и суровая настойчивость
отозвались в душе матери чем-то похожим на упрек.
"Вот как!.." - подумала она и снова спросила:
- А если бы умерли?
- Что же поделаешь! - тихо отозвалась девушка. - Он все-таки
извинился. Человек не должен прощать обиду.
- Да-а... - медленно отозвалась мать. - А вот нашу сестру всю жизнь
обижают...
- Я разгрузился! - объявил Егор, отворяя дверь. - Самоварчик готов?
Позвольте, я его втащу...
Он поднял самовар и понес его, говоря:
- Собственноручный мой папаша выпивал в день не менее двадцати
стаканов чаю, почему и прожил на сей земле безболезненно и мирно
семьдесят три года. Имел он восемь пудов весу и был дьячком в селе
Воскресенском...
- Вы отца Ивана сын? - воскликнула мать.
- Именно! А почему вам сие известно?
- Да я из Воскресенского!..
- Землячка? Чьих будете?
- Соседи ваши! Серегина я.
- Хромого Нила дочка? Лицо мне знакомое, ибо не однажды драл меня
за уши...
Они стояли друг против друга и, осыпая один другого вопросами,
смеялись. Сашенька, улыбаясь, посмотрела на них и стала заваривать
чай. Стук посуды возвратил мать к настоящему.
- Ой, простите, заговорилась! Очень уж приятно земляка видеть...
- Это мне нужно просить прощения за то, что я тут распоряжаюсь! Но
уж одиннадцатый час, а мне далеко идти...
- Куда идти? В город? - удивленно спросила мать.
- Да.
- Что вы? Темно, мокро, - устали вы! Ночуйте здесь! Егор Иванович в
кухне ляжет, а мы с вами тут...
- Нет, я должна идти! - просто заявила девушка.
- Да, землячка, требуется, чтобы барышня исчезла. Ее здесь знают. И
если она завтра покажется на улице, это будет нехорошо! - заявил Егор.
- Как же она? Одна пойдет?..
- Пойдет! - сказал Егор усмехаясь.
Девушка налила себе чаю, взяла кусок ржаного хлеба, посолила и
стала есть, задумчиво глядя на мать.
- Как это вы ходите? И вы, и Наташа? Я бы не пошла, - боязно! -
сказала Власова.
- Да и она боится! - заметил Егор. - Вы боитесь, Саша?
- Конечно! - ответила девушка.
Мать взглянула на нее, на Егора и тихонько воскликнула:
- Какие вы... строгие!
Выпив чаю, Сашенька молча пожала руку Егора, пошла в кухню, а мать,
провожая ее, вышла за нею. В кухне Сашенька сказала:
- Увидите Павла Михайловича - передайте ему мой поклон! Пожалуйста!
А взявшись за скобу двери, вдруг обернулась, негромко спросив:
- Можно поцеловать вас?
Мать молча обняла ее и горячо поцеловала.
- Спасибо! - тихо сказала девушка и, кивнув головой, ушла.
Возвратись в комнату, мать тревожно взглянула в окно. Во тьме
тяжело падали мокрые хлопья снега.
- А Прозоровых помните? - спросил Егор. Он сидел, широко расставив
ноги, и громко дул на стакан чаю. Лицо у него было красное, потное,
довольное.
- Помню, помню! - задумчиво сказала мать, боком подходя к столу.
Села и, глядя на Егора печальными глазами, медленно протянула: -
Ай-ай-яй! Сашенька-то? Как она дойдет?
- Устанет! - согласился Егор. - Тюрьма ее сильно пошатнула, раньше
девица крепче была... К тому же воспитания она нежного... Кажется, -
уже испортила себе легкие...
- Кто она такая? - тихо осведомилась мать.
- Дочь помещика одного. Отец - большой прохвост, как она говорит.
Вам, мамаша, известно, что они хотят пожениться?
- Кто?
- Она и Павел... Но - вот, все не удается, - он на воле, она в
тюрьме, и наоборот!
- Я этого не знала! - помолчав, ответила мать. - Паша о себе ничего
не говорит...
Теперь ей стало еще больше жалко девушку, и, с невольной неприязнью
взглянув на гостя, она проговорила:
- Вам бы проводить ее!..
- Нельзя! - спокойно ответил Егор. - У меня здесь куча дел, и я с
утра должен буду целый день ходить, ходить, ходить. Занятие немилое,
при моей одышке...
- Хорошая она девушка, - неопределенно проговорила мать, думая о
том, что сообщил ей Егор. Ей было обидно услышать это не от сына, а от
чужого человека, и она плотно поджала губы, низко опустив брови.
- Хорошая! - кивнул головой Егор. - Вижу я - вам ее жалко.
Напрасно! У вас не хватит сердца, если вы начнете жалеть всех нас,
крамольников. Всем живется не очень легко, говоря правду. Вот недавно
воротился из ссылки мой товарищ. Когда он ехал через Нижний - жена и
ребенок ждали его в Смоленске, а когда он явился в Смоленск - они уже
были в московской тюрьме. Теперь очередь жены ехать в Сибирь. У меня
тоже была жена, превосходный человек, пять лет такой жизни свели ее в
могилу...
Он залпом выпил стакан чаю и продолжал рассказывать. Перечислял
годы и месяцы тюремного заключения, ссылки, сообщал о разных
несчастиях, об избиениях в тюрьмах, о голоде в Сибири. Мать смотрела
на него, слушала и удивлялась, как просто и спокойно он говорил об
этой жизни, полной страданий, преследований, издевательств над
людьми...
- Но - поговоримте о деле!
Голос его изменился, лицо стало серьезнее. Он начал спрашивать ее,
как она думает пронести на фабрику книжки, а мать удивлялась его
тонкому знанию разных мелочей.
Кончив с этим, они снова стали вспоминать о своем родном селе: он
шутил, а она задумчиво бродила в своем прошлом, и оно казалось ей
странно похожим на болото, однообразно усеянное кочками, поросшее
тонкой, пугливо дрожащей осиной, невысокою елью и заплутавшимися среди
кочек белыми березами. Березы росли медленно и, простояв лет пять на
зыбкой, гнилой почве, падали и гнили. Она смотрела на эту карт
...Закладка в соц.сетях
