Жанр: Классика
Мать
...шным запахом прелого листа и
кружил голову.
- Вот этого звать Яков, - указывая на высокого парня, сказал Рыбин,
- а тот - Игнатий. Ну, как сын твой?
- В тюрьме! - вздохнув, сказала мать.
- Опять в тюрьме? - воскликнул Рыбин. - Понравилось ему, однако...
Игнатий перестал петь, Яков взял палку из рук матери и сказал:
- Садись!..
- А что же вы? Садитесь! - пригласил Рыбин Софью. Она молча села на
обрубок дерева, внимательно разглядывая Рыбина.
- Когда взяли? - спросил Рыбин, усаживаясь против матери, и, качнув
головой, воскликнул: - Не везет тебе, Ниловна!
- Ничего! - сказала она.
- Ну? Привыкаешь?
- Не привыкаю, а вижу - нельзя без этого!
- Так! - сказал Рыбин. - Ну, рассказывай...
Ефим принес горшок молока, взял со стола чашку, сполоснул водой и,
налив в нее молоко, подвинул к Софье, внимательно слушая рассказ
матери. Он двигался и делал все бесшумно, осторожно. Когда мать
кончила свой краткий рассказ - все молчали с минуту, не глядя друг на
друга. Игнат, сидя за столом, рисовал ногтем на досках какой-то узор,
Ефим стоял сзади Рыбина, облокотясь на его плечо, Яков, прислонясь к
стволу дерева, сложил на груди руки и опустил голову. Софья исподлобья
оглядывала мужиков...
- Да-а! - медленно и угрюмо протянул Рыбин. - Вот как, - открыто!..
- У нас бы, если такой парад устроить, - сказал Ефим и хмуро
усмехнулся, - насмерть избили бы мужики!
- Изобьют! - подтвердил Игнат, кивнув головой. - Нет, я на фабрику
уйду, там лучше...
- Судить, говоришь, будут Павла? - спросил Рыбин. - И что же, какое
наказание, не слышала?
- Каторга или вечное поселение в Сибири... - тихо ответила она.
Трое парней все сразу посмотрели на нее, а Рыбин опустил голову и
медленно спросил:
- А он, когда затевал это дело, знал, что ему грозит?
- Знал! - громко сказала Софья.
Все замолчали, не двигаясь, как бы застыв в одной холодной мысли.
- Так! - продолжал Рыбин сурово и важно. - Я тоже думаю, что знал.
Не смерив - он не прыгает, человек серьезный. Вот, ребята, видали?
Знал человек, что и штыком его ударить могут, и каторгой попотчуют, а
- пошел. Мать на дороге ему ляг - перешагнул бы. Пошел бы, Ниловна,
через тебя?
- Пошел бы! - вздрогнув, сказала мать и оглянулась, тяжело
вздохнув. Софья молча погладила ее руку и, нахмурив брови, в упор
посмотрела на Рыбина.
- Это - человек! - сказал он негромко и оглянул всех темными
глазами. И снова шестеро людей молчали. Тонкие лучи солнца золотыми
лентами висели в воздухе. Где-то убежденно каркала ворона. Мать
осматривалась, расстроенная воспоминаниями о Первом мая, тоской о
сыне, об Андрее. На маленькой, тесной поляне валялись бочки из-под
дегтя, топырились выкорчеванные пни. Дубы и березы, густо теснясь
вокруг поляны, незаметно надвигались на нее со всех сторон, и,
связанные тишиной, неподвижные, они бросали на землю темные теплые
тени.
Вдруг Яков отшатнулся от дерева, шагнул в сторону, остановился и,
взмахнув головой, спросил сухо и громко:
- Это против таких нас с Ефимом поставят?
- А ты думаешь, против кого? - ответил Рыбин угрюмым вопросом. -
Нас душат нашими же руками, в этом и фокус!
- Я все-таки пойду в солдаты! - негромко и упрямо заявил Ефим.
- Кто отговаривает? - воскликнул Игнат. - Иди!
И, в упор глядя на Ефима, усмехаясь, сказал:
- Только когда в меня стрелять будешь, цель в голову... не калечь,
а сразу убивай!
- Слышал я это! - резко крикнул Ефим.
- Погоди, ребята! - заговорил Рыбин, оглядывая их, и поднял руку
неторопливым движением. - Вот - женщина! - сказал он, указывая на
мать. - Сын у нее, наверное, пропал теперь...
- Зачем ты это говоришь? - спросила мать, тоскливо и негромко.
- Надо! - ответил он угрюмо. - Надо, чтобы твои волосы не зря
седели. Ну, что же, - убили ее этим? Ниловна, книжек принесла?
Мать взглянула на него и, помолчав, ответила:
- Принесла...
- Так! - сказал Рыбин, ударив ладонью по столу. - Я это сразу
понял, как увидал тебя, - зачем тебе идти сюда, коли не для этого?
Видали? Сына выбили из ряда - мать на его место встала!
Он, зловеще грозя рукой, матерно выругался.
Мать испугалась его крика, она смотрела на него и видела, что лицо
Михаила резко изменилось - похудело, борода стала неровной, под нею
чувствовались кости скул. На синеватых белках глаз явились тонкие
красные жилки, как будто он долго не спал, нос у него стал хрящеватее,
хищно загнулся. Раскрытый ворот пропитанной дегтем, когда-то красной,
рубахи обнажал сухие ключицы, густую черную шерсть на груди, и во всей
фигуре теперь было еще более мрачного, траурного. Сухой блеск
воспаленных глаз освещал темное лицо огнем гнева. Софья, побледнев,
молчала, не отрывая глаз от мужиков. Игнат покачивал головой, сощурив
глаза, а Яков, снова стоя у шалаша, темными пальцами сердито отламывал
кору жерди. Вдоль стола за спиной матери медленно шагал Ефим.
- Намедни, - продолжал Рыбин, - вызвал меня земский, - говорит мне:
"Ты что, мерзавец, сказал священнику?" - "Почему я - мерзавец? Я
зарабатываю хлеб свой горбом, я ничего худого против людей не сделал,
- говорю, - вот!" Он заорал, ткнул мне в зубы... трое суток я сидел
под арестом. Так говорите вы с народом! Так? Не жди прощенья, дьявол!
Не я - другой, не тебе - детям твоим возместит обиду мою, - помни!
Вспахали вы железными когтями груди народу, посеяли в них зло - не жди
пощады, дьяволы наши! Вот.
Он был весь налит кипящей злобой, и в голосе его вздрагивали звуки,
пугавшие мать.
- А что я сказал попу? - продолжал он спокойнее. - После схода в
селе сидит он с мужиками на улице и рассказывает им, что, дескать,
люди - стадо, для них всегда пастуха надо, - так! А я пошутил: "Как
назначат в лесу воеводой лису, пера будет много, а птицы - нет!" Он
покосился на меня, заговорил насчет того, что, мол, терпеть надо
народу и богу молиться, чтобы он силу дал для терпенья. А я сказал -
что, мол, народ молится много, да, видно, время нет у бога, - не
слышит! Вот. Он привязался ко мне - какими молитвами я молюсь? Я
говорю - одной всю жизнь, как и весь народ: "Господи, научи таскать
барам кирпичи, есть каменья, выплевывать поленья!" Он мне и договорить
не дал. Вы - барыня? - вдруг оборвав рассказ, спросил Рыбин Софью.
- Почему я барыня? - быстро спросила она его, вздрогнув от
неожиданности.
- Почему! - усмехнулся Рыбин. - Такая судьба, с тем родились! Вот.
Думаете - ситцевым платочком дворянский грех можно скрыть от людей? Мы
узнаем попа и в рогоже. Вы вот локоть в мокро на столе положили -
вздрогнули, сморщились. И спина у вас прямая для рабочего человека...
Боясь, что он обидит Софью своим тяжелым голосом, усмешкой и
словами, мать торопливо и строго заговорила:
- Она моя подруга, Михайло Иваныч, она - хороший человек, - в этом
деле седые волосы нажила. Ты - не очень...
Рыбин тяжело вздохнул.
- Разве я говорю обидное?
Софья, взглянув на него, сухо спросила:
- Вы что-то хотели сказать мне?
- Я? Да! Вот тут недавно человек явился новый, двоюродный брат
Якову, больной он, в чахотке. Позвать его - можно?
- Что же, позовите! - ответила Софья. Рыбин взглянул на нее,
прищурив глаза, и, понизив голос, сказал:
- Ефим, ты бы пошел к нему, - скажи, чтобы к ночи он явился, - вот.
Ефим надел картуз и молча, ни на кого не глядя, не торопясь,
скрылся в лесу. Рыбин кивнул головой вслед ему, глухо говоря:
- Мучается! Ему идти в солдаты, - ему и вот Якову. Яков просто
говорит: "Не могу", а тот тоже не может, а хочет идти... Думает -
можно солдат потревожить. Я полагаю - стены лбом не прошибешь... Вот
они - штыки в руку и пошли. Да-а, мучается! А Игнатий бередит ему
сердце, - напрасно!
- Вовсе не напрасно! - хмуро сказал Игнат, не глядя на Рыбина. -
Его там обработают, начнет палить не хуже других...
- Едва ли! - задумчиво отозвался Рыбин. - Но, конечно, лучше бежать
от этого. Россия велика - где найдешь? Паспортишко достал и ходи по
деревням...
- Я так и сделаю! - заметил Игнат, постукивая себе щепой по ноге. -
Уж как решились идти против - иди прямо!
Разговор оборвался. Заботливо кружились пчелы и осы, звеня в тишине
и оттеняя ее. Чирикали птицы, и где-то далеко звучала песня, плутая по
полям. Помолчав, Рыбин сказал:
- Ну, - нам работать надо... Вы, может, отдохнете? Там, в шалаше,
нары есть. Набери-ка им листа сухого, Яков... А ты, мать, давай
книги...
Мать и Софья начали развязывать котомки. Рыбин наклонился над ними
и, довольный, говорил:
- Немало принесли, - ишь ты! Давно в этих делах, - как вас
звать-то? - обратился он к Софье.
- Анна Ивановна! - ответила она. - Двенадцать лет... А что?
- Ничего. В тюрьме бывали, чай?
- Бывала...
- Видишь? - негромко и с упреком сказала мать. - А ты грубое
говорил при ней...
Он помолчал и, забрав в руки кучу книг, сказал, оскалив зубы:
- Вы на меня не обижайтесь! Мужику с барином как смоле с водой, -
трудно вместе, отскакивает!
- Я не барыня, а человек! - возразила Софья, мягко усмехаясь.
- И это может быть! - отозвался Рыбин. - Говорят, будто собака
раньше волком была. Пойду, спрячу это.
Игнат и Яков подошли к нему, протянув руки.
- Дай-ка нам! - сказал Игнат.
- Все одинаковы? - спросил Рыбин Софью.
- Разные. Тут газета есть...
- О?
Они трое поспешно ушли в шалаш.
- Горит мужик! - тихонько сказала мать, проводив их задумчивым
взглядом.
- Да, - тихо отозвалась Софья. - Никогда я еще не видала такого
лица, как у него, - великомученик какой-то! Пойдем и мы туда, мне
хочется взглянуть на них...
- Вы на него не сердитесь, что суров он... - тихонько попросила
мать.
Софья усмехнулась.
- Какая вы славная, Ниловна...
Когда они встали в дверях, Игнат поднял голову, мельком взглянул на
них и, запустив пальцы в кудрявые волосы, наклонился над газетой,
лежавшей на коленях у него; Рыбин, стоя, поймал на бумагу солнечный
луч, проникший в шалаш сквозь щель в крыше, и, двигая газету под
лучом, читал, шевеля губами; Яков, стоя на коленях, навалился на край
нар грудью и тоже читал.
Мать, пройдя в угол шалаша, села там, а Софья, обняв ее за плечи,
молча наблюдала.
- Дядя Михайло, ругают нас, мужиков! - вполголоса сказал Яков, не
оборачиваясь. Рыбин обернулся, взглянул на него и ответил усмехаясь:
- Любя!
Игнат потянул в себя воздух, поднял голову и, закрыв глаза, молвил:
- Написано тут - "крестьянин перестал быть человеком", - конечно,
перестал!
По его простому, открытому лицу скользнула тень обиды.
- На-ко, поди, надень мою шкуру, повертись в ней, я погляжу, чем ты
будешь, - умник!
- Я лягу! - тихонько сказала мать Софье. - Устала все-таки немного,
и голова кружится от запаха. А вы?
- Не хочу.
Мать протянулась на нарах и задремала. Софья сидела над нею,
наблюдая за читающими, и, когда оса или шмель кружились над лицом
матери, она заботливо отгоняла их прочь. Мать видела это полузакрытыми
глазами, и ей была приятна забота Софьи.
Подошел Рыбин и спросил гулким шепотом:
- Спит?
- Да.
Он помолчал, пристально посмотрел в лицо матери, вздохнул и тихо
заговорил:
- Она, может, первая, которая пошла за сыном его дорогой, первая!
- Не будем ей мешать, уйдемте! - предложила Софья.
- Да, нам работать надо. Поговорить хотелось бы, да уж до вечера!
Идем, ребята...
Они ушли все трое, оставив Софью у шалаша. А мать подумала: "Ну,
ничего, слава богу! Подружились..."
И спокойно уснула, вдыхая пряный запах леса и дегтя.
Пришли дегтярники, довольные, что кончили работу. Разбуженная их
голосами, мать вышла из шалаша, позевывая и улыбаясь.
- Вы работали, а я, будто барыня, спала! - сказала она, оглядывая
всех ласковыми глазами.
- Прощается тебе! - отозвался Рыбин. Он был более спокоен,
усталость поглотила избыток возбуждения.
- Игнат, - сказал он, - схлопочи-ка насчет чая! Мы тут поочередно
хозяйство ведем, - сегодня Игнатий нас поит, кормит!
- Я бы уступил свою очередь! - заметил Игнат и стал собирать щепки
и сучья для костра, прислушиваясь.
- Всем гости интересны! - проговорил Ефим, усаживаясь рядом с
Софьей.
- Я тебе помогу, Игнат! - тихо сказал Яков, уходя в шалаш.
Он вынес оттуда каравай хлеба и начал резать его на куски,
раскладывая по столу.
- Чу! - тихо воскликнул Ефим. - Кашляет...
Рыбин прислушался и сказал, кивнув головой:
- Да, идет...
И, обращаясь к Софье, объяснил:
- Сейчас придет свидетель. Я бы его водил по городам, ставил на
площадях, чтобы народ слушал его. Говорит он всегда одно, но это всем
надо слышать...
Тишина и сумрак становились гуще, голоса людей звучали мягче. Софья
и мать наблюдали за мужиками - все они двигались медленно, тяжело, с
какой-то странной осторожностью, и тоже следили за женщинами.
Из леса на поляну вышел высокий сутулый человек, он шел медленно,
крепко опираясь на палку, и было слышно его хриплое дыхание.
- Вот и я! - сказал он и начал кашлять.
Он был одет в длинное, до пят, потертое пальто, из-под круглой
измятой шляпы жидкими прядями бессильно свешивались желтоватые прямые
волосы. Светлая бородка росла на его желтом костлявом лице, рот у него
был полуоткрыт, глаза глубоко завалились под лоб и лихорадочно
блестели оттуда, из темных ям.
Когда Рыбин познакомил его с Софьей, он спросил ее:
- Книг, слышал я, принесли?
- Принесла.
- Спасибо... за народ!.. Сам он еще не может понять правды... так
вот я, который понял... благодарю за него.
Он дышал быстро, хватая воздух короткими, жадными вздохами. Голос у
него прерывался, костлявые пальцы бессильных рук ползали по груди,
стараясь застегнуть пуговицы пальто.
- Вам вредно быть в лесу так поздно. Лес - лиственный, сыро и
душно! - заметила Софья.
- Для меня уже нет полезного! - ответил он задыхаясь. - Мне только
смерть полезна...
Слушать его голос было тяжело, и вся его фигура вызывала то
излишнее сожаление, которое сознает свое бессилие и возбуждает угрюмую
досаду. Он присел на бочку, сгибая колени так осторожно, точно боялся,
что ноги у него переломятся, вытер потный лоб. Волосы у него были
сухие, мертвые.
Вспыхнул костер, все вокруг вздрогнуло, заколебалось, обожженные
тени пугливо бросились в лес, и над огнем мелькнуло круглое лицо
Игната о надутыми щеками. Огонь погас. Запахло дымом, снова тишина и
мгла сплотились на поляне, насторожась и слушая хриплые слова
больного.
- А для народа я еще могу принести пользу как свидетель
преступления... Вот, поглядите на меня... мне двадцать восемь лет, но
- помираю! А десять лет назад я без натуги поднимал на плечи по
двенадцати пудов, - ничего! С таким здоровьем, думал я, лет семьдесят
пройду, не спотыкнусь. А прожил десять - больше не могу. Обокрали меня
хозяева, сорок лет жизни ограбили, сорок лет!
- Вот она, его песня! - глухо сказал Рыбин.
Снова вспыхнул огонь, но уже сильнее, ярче, вновь метнулись тени к
лесу, снова отхлынули к огню и задрожали вокруг костра в безмолвной,
враждебной пляске. В огне трещали и ныли сырые сучья. Шепталась,
шелестела листва деревьев, встревоженная волной нагретого воздуха.
Веселые, живые языки пламени играли, обнимаясь, желтые и красные,
вздымались кверху, сея искры, летел горящий лист, а звезды в небе
улыбались искрам, маня к себе.
- Это - не моя песня, ее тысячи людей поют, не понимая целебного
урока для народа в своей несчастной жизни. Сколько замученных работой
калек молча помирают с голоду... - Он закашлялся, сгибаясь,
вздрагивая.
Яков поставил на стол ведро с квасом, бросил связку зеленого луку и
сказал больному:
- Иди, Савелий, я молока тебе принес...
Савелий отрицательно качнул головой, но Яков взял его под мышку,
поднял и повел к столу.
- Послушайте, - сказала Софья Рыбину тихо, с упреком, - зачем вы
его сюда позвали? Он каждую минуту может умереть...
- Может! - согласился Рыбин. - Пока что - пусть говорит. Для
пустяков жизнь погубил - для людей пусть еще потерпит, - ничего! Вот.
- Вы точно любуетесь чем-то! - воскликнула Софья.
Рыбин взглянул на нее и угрюмо ответил:
- Это господа Христом любуются, как он на кресте стонал, а мы от
человека учимся и хотим, чтобы вы поучились немного...
Мать пугливо подняла бровь и сказала ему:
- А ты - полно!..
За столом больной снова заговорил:
- Истребляют людей работой, - зачем? Жизнь у человека воруют, -
зачем, говорю? Наш хозяин, - я на фабрике Нефедова жизнь потерял, -
наш хозяин одной певице золотую посуду подарил для умывания, даже
ночной горшок золотой! В этом горшке моя сила, моя жизнь. Вот для чего
она пошла, - человек убил меня работой, чтобы любовницу свою утешить
кровью моей, - ночной горшок золотой купил ей на кровь мою!
- Человек создан по образу и подобию божию, - сказал Ефим
усмехаясь, - а его вот куда тратят...
- А не молчи! - воскликнул Рыбин, ударив ладонью по столу.
- Не терпи! - тихо добавил Яков.
Игнат усмехнулся.
Мать заметила, что парни, все трое, слушали с ненасытным вниманием
голодных душ и каждый раз, когда говорил Рыбин, они смотрели ему в
лицо подстерегающими глазами. Речь Савелия вызывала на лицах у них
странные, острые усмешки. В них не чувствовалось жалости к больному.
Нагнувшись к Софье, мать тихонько спросила:
- Неужто правду говорит он?
Софья ответила громко:
- Да, это правда! О таком подарке в газетах писали, это было в
Москве...
- И казни ему не было, никакой! - глухо сказал Рыбин. - А надо бы
его казнить, - вывести на народ и разрубить в куски и мясо его поганое
бросить собакам. Великие казни будут народом сделаны, когда встанет
он. Много крови прольет он, чтобы смыть обиды свои. Эта кровь - его
кровь, из его жил она выпита, он ей хозяин.
- Холодно! - сказал больной.
Яков помог ему встать и отвел к огню.
Костер горел ярко, и безлицые тени дрожали вокруг него, изумленно
наблюдая веселую игру огня. Савелий сел на пень и протянул к огню
прозрачные, сухие руки. Рыбин кивнул в его сторону и сказал Софье:
- Это - резче книг! Когда машина руку оторвет или убьет рабочего,
объясняется - сам виноват. А вот когда высосут кровь у человека и
бросят его, как падаль, - это не объясняется ничем. Всякое убийство я
пойму, а истязание - шутки ради - не понимаю! Для чего истязуют народ,
для чего всех нас мучают? Ради шуток, ради веселья, чтобы забавно было
жить на земле, чтобы все можно было купить на кровь - певицу, лошадей,
ножи серебряные, посуду золотую, игрушки дорогие ребятишкам. Ты
работай, работай больше, а я накоплю денег твоим трудом и любовнице
урыльник золотой подарю.
Мать слушала, смотрела, и еще раз перед нею во тьме сверкнул и лег
светлой полосой путь Павла и всех, с кем он шел.
Окончив ужин, все расположились вокруг костра; передними, торопливо
поедая дерево, горел огонь, сзади нависла тьма, окутав лес и небо.
Больной, широко открыв глаза, смотрел в огонь, непрерывно кашлял, весь
дрожал - казалось, что остатки жизни нетерпеливо рвутся из его груди,
стремясь покинуть тело, источенное недугом. Отблески пламени дрожали
на его лице, не оживляя мертвой кожи. Только глаза больного горели
угасающим огнем.
- Может, в шалаш уйти тебе, Савелий? - спросил Яков, наклонясь над
ним.
- Зачем? - ответил он с натугой. - Я посижу, - недолго мне осталось
с людьми побыть!..
Он оглянул всех, помолчал и, бледно усмехнувшись, продолжал:
- Мне с вами хорошо. Смотрю на вас и думаю - может, эти возместят
за тех, кого ограбили, за народ, убитый для жадности...
Ему не ответили, и скоро он задремал, бессильно свесив голову на
грудь. Рыбин посмотрел на него и тихонько заговорил:
- Приходит к нам, сидит и рассказывает всегда одно - про эту
издевку над человеком. В ней - вся его душа, как будто ею глаза ему
выбили и больше он ничего не видит.
- Да ведь чего же надо еще? - задумчиво сказала мать. - Уж если
люди тысячами день за днем убиваются в работе для того, чтобы хозяин
мог деньги на шутки бросать, чего же?..
- Скучно слушать его! - сказал тихо Игнат. - Это и один раз
услышишь - не забудешь, а он всегда одно говорит!
- Тут в одном - все стиснуто... вся жизнь, пойми! - угрюмо заметил
Рыбин. - Я десять раз слыхал его судьбу, а все-таки, иной раз,
усомнишься. Бывают добрые часы, когда не хочешь верить в гадость
человека, в безумство его... когда всех жалко, и богатого, как
бедного... и богатый тоже заблудился! Один слеп от голода, другой - от
золота. Эх, люди, думаешь, эх, братья! Встряхнись, подумай честно,
подумай, не щадя себя, подумай!
Больной качнулся, открыл глаза, лег на землю. Яков бесшумно встал,
сходил в шалаш, принес оттуда полушубок, одел брата и снова сел рядом
с Софьей.
Румяное лицо огня, задорно улыбаясь, освещало темные фигуры вокруг
него, и голоса людей задумчиво вливались в тихий треск и шелест
пламени.
Софья рассказывала о всемирном бое народа за право на жизнь, о
давних битвах крестьян Германии, о несчастиях ирландцев, о великих
подвигах рабочих-французов в частых битвах за свободу...
В лесу, одетом бархатом ночи, на маленькой поляне, огражденной
деревьями, покрытой темным небом, перед лицом огня, в кругу враждебно
удивленных теней - воскресали события, потрясавшие мир сытых и жадных,
проходили один за другим народы земли, истекая кровью, утомленные
битвами, вспоминались имена борцов за свободу и правду.
Тихо звучал глуховатый голос женщины. Как бы доходя из прошлого, он
будил надежды, внушал уверенность, и люди молча слушали повесть о
своих братьях по духу. Они смотрели в лицо женщины, худое, бледное;
перед ними все ярче освещалось святое депо всех народов мира -
бесконечная борьба за свободу. Человек видел свои желания и думы в
далеком, занавешенном темной, кровавой завесой прошлом, среди
неведомых ему иноплеменников, и внутренне, - умом и сердцем, -
приобщался к миру, видя в нем друзей, которые давно уже единомышленно
и твердо решили добиться на земле правды, освятили свое решение
неисчислимыми страданиями, пролили реки крови своей ради торжества
жизни новой, светлой и радостной. Возникало и росло чувство духовной
близости со всеми, рождалось новое сердце земли, полное горячим
стремлением все понять, все объединить в себе.
- Наступит день, когда рабочие всех стран поднимут головы и твердо
скажут - довольно! Мы не хотим более этой жизни! - уверенно звучал
голос Софьи. - Тогда рухнет призрачная сила сильных своей жадностью;
уйдет земля из-под ног их и не на что будет опереться им...
- Так и будет! - сказал Рыбин, наклоняя голову. - Не жалей себя -
все одолеешь!
Мать слушала, высоко подняв бровь, с улыбкой радостного удивления,
застывшей на лице. Она видела, что все резкое, звонкое, размашистое, -
все, что казалось ей лишним в Софье, - теперь исчезло, утонуло в
горячем, ровном потоке ее рассказа. Ей нравилась тишина ночи, игра
огня, лицо Софьи, но больше всего - строгое внимание мужиков. Они
сидели неподвижно, стараясь не нарушать спокойное течение рассказа,
боясь оборвать светлую нить, связывавшую их с миром. Лишь порою
кто-нибудь из них осторожно подкладывал дров в огонь и, когда из
костра поднимались рои искр и дым, - отгонял искры и дым от женщин,
помахивая в воздухе рукой.
Однажды Яков встал, тихонько попросил:
- Подождите говорить...
Сбегал в шалаш, принес оттуда одежду, и вместе с Игнатом они молча
окутали ноги и плечи женщин. Снова Софья говорила, рисуя день победы,
внушая людям веру в свои силы, будя в них сознание общности со всеми,
кто отдает свою жизнь бесплодному труду на глупые забавы пресыщенных.
Слова не волновали мать, но вызванное рассказом Софьи большое, всех
обнявшее чувство наполняло и ее грудь благодарно молитвенной думой о
людях, которые среди опасностей идут к тем, кто окован цепями труда, и
приносят с собою для них дары честного разума, дары любви к правде.
"Помоги, господи!" - думала она, закрывая глаза.
На рассвете Софья, утомленная, замолчала и, улыбаясь, оглянула
задумчивые, посветлевшие лица вокруг себя.
- Пора нам идти! - сказала мать.
- Пора! - устало молвила Софья.
Кто-то из парней шумно вздохнул.
- Жалко, что уходите вы! - необычно мягким голосом сказал Рыбин. -
Хорошо говорите! Большое это дело - породнить людей между собой! Когда
вот знаешь, что миллионы хотят того же, что и мы, сердце становится
добрее. А в доброте - большая сила!
- Ты его добром, а он тебя - колом! - тихонько усмехнувшись, сказал
Ефим и быстро вскочил на ноги. - Уходить им пора, дядя Михайло, покуда
не видал никто. Раздадим книжки - начальство будет искать - откуда
явились? Кто-нибудь вспомнит - а вот странницы приходили...
- Ну, спасибо, мать, за труды твои! - заговорил Рыбин, прервав
Ефима. - Я все про Павла думаю, глядя на тебя, - хорошо ты пошла!
Смягченный, он улыбался широкой и доброй улыбкой. Было свежо, а он
стоял в одной рубахе с расстегнутым воротом, глубоко обнажавшим грудь.
Мать оглянула его большую фигуру и ласково посоветовала:
- Надел бы что-нибудь - холодно!
- Изнутри греет! - ответил он.
Трое парней, стоя у костра, тихо беседовали, а у ног их лежал
больной, закрытый полушубками. Бледнело небо, таяли тени, вздрагивали
листья, ожидая солнца.
- Ну, прощайте, значит! - говорил Рыбин, пожимая руку Софье. - А
как вас в городе найти?
- Это ты меня ищи! - сказала мать.
Парни медленно, тесной группой подошли к Софье и жали ей руку
молча, неуклюже ласковые. В каждом ясно было видно скрытое довольство,
благодарное и дружеское, и это ч
...Закладка в соц.сетях
