Жанр: Классика

Мать

сторінка №20

руку.
- Пишет, чтобы Рыбина освободить! - сообщила мать, не глядя на
девушку.
- Да? Мне кажется - мы должны использовать этот план, - медленно
проговорила девушка.
- Я тоже так думаю! - сказал Николай, появляясь в двери. -
Здравствуйте, Саша!
Протянув руку, девушка спросила:
- В чем же дело? Все согласны, что план удачен?..
- А кто организует? Все заняты...
- Давайте мне! - быстро сказала Саша, вставая на ноги. - У меня
есть время.
- Берите! Но надо спросить других...
- Хорошо, я спрошу! Я сейчас же и пойду. - И снова начала
застегивать пуговицы пальто уверенными движениями тонких пальцев.
- Вы отдохнули бы! - предложила мать.
Она тихонько улыбнулась и ответила, смягчая голос:
- Не беспокойтесь, я не устала...
И, молча пожав им руки, ушла, снова холодная и строгая. Мать и
Николай, подойдя к окну, смотрели, как девушка прошла по двору и
скрылась под воротами. Николай тихонько засвистал, сел за стол и начал
что-то писать.
- Займется этим делом, и будет легче ей! - сказала мать задумчиво и
тихо.
- Да, конечно! - отозвался Николай и, обернувшись к матери, с
улыбкой на добром лице спросил: - А вас, Ниловна, миновала эта чаша, -
вы не знали тоски по любимом человеке?
- Ну! - воскликнула она, махнув рукой. - Какая там тоска? Страх был
- как бы вот за того или этого замуж не выдали.
- И никто не нравился?
Она подумала и ответила:
- Не помню, дорогой мой. Как не нравиться?.. Верно, кто-нибудь
нравился, только - не помню!
Посмотрела на него и просто, со спокойной грустью закончила:
- Много бил меня муж, все, что до него было, - как-то стерлось в
памяти.
Он отвернулся к столу, а она на минуту вышла из комнаты, и, когда
вернулась, Николай, ласково поглядывая на нее, заговорил, тихонько и
любовно гладя словами свои воспоминания:
- А у меня, видите ли, тоже вот, как у Саши, была история! Любил
девушку - удивительный человек была она, чудесный. Лет двадцати
встретил я ее и с той поры люблю, и сейчас люблю, говоря правду! Люблю
все так же - всей душой, благодарно и навсегда...
Стоя рядом с ним, мать видела глаза, освещенные теплым и ясным
светом. Положив руки на спинку стула, а на них голову свою, он смотрел
куда-то далеко, и все тело его, худое и тонкое, но сильное, казалось,
стремится вперед, точно стебель растения к свету солнца.
- Что же вы - женились бы! - посоветовала мать.
- О! Она уже пятый год замужем...
- А раньше-то чего же?
Подумав, он ответил:
- Видите ли, у нас все как-то так выходило - она в тюрьме - я на
воле, я на воле - она в тюрьме или в ссылке. Это очень похоже на
положение Саши, право! Наконец ее сослали на десять лет в Сибирь,
страшно далеко! Я хотел ехать за ней даже. Но стало совестно и ей и
мне. А она там встретила другого человека, - товарищ мой, очень
хороший парень! Потом они бежали вместе, теперь живут за границей,
да...
Николай кончил говорить, снял очки, вытер их, посмотрел стекла на
свет и стал вытирать снова.
- Эх, милый вы мой! - покачивая головой, любовно воскликнула
женщина. Ей было жалко его и в то же время что-то в нем заставляло ее
улыбаться теплой, материнской улыбкой. А он переменил позу, снова взял
в руку перо и заговорил, отмечая взмахами руки ритм своей речи:
- Семейная жизнь понижает энергию революционера, всегда понижает!
Дети, необеспеченность, необходимость много работать для хлеба. А
революционер должен развивать свою энергию неустанно, все глубже и
шире. Этого требует время - мы должны идти всегда впереди всех, потому
что мы - рабочие, призванные силою истории разрушить старый мир,
создать новую жизнь. А если мы отстаем, поддаваясь усталости или
увлеченные близкой возможностью маленького завоевания, - это плохо,
это почти измена делу! Нет никого, с кем бы мы могли идти рядом, не
искажая нашей веры, и никогда мы не должны забывать, что наша задача -
не маленькие завоевания, а только полная победа.
Голос у него стал крепким, лицо побледнело, и в глазах загорелась
обычная, сдержанная и ровная сила. Снова громко позвонили, прервав на
полуслове речь Николая, - это пришла Людмила в легком не по времени
пальто, с покрасневшими от холода щеками. Снимая рваные галоши, она
сердитым голосом сказала:
- Назначен суд, - через неделю!

- Это верно? - крикнул Николай из комнаты. Мать быстро пошла к
нему, не понимая - испуг или радость волнует ее. Людмила, идя рядом с
нею, с иронией говорила своим низким голосом:
- Верно! В суде совершенно открыто говорят, что приговор уже готов.
Но что же это? Правительство боится, что его чиновники мягко отнесутся
к его врагам? Так долго, так усердно развращая своих слуг, оно все еще
не уверено в их готовности быть подлецами?..
Людмила села на диван, потирая худые щеки ладонями, в ее матовых
глазах горело презрение, голос все больше наливался гневом.
- Вы напрасно тратите порох, Людмила! - успокоительно сказал
Николай. - Ведь они не слышат вас...
Мать напряженно вслушивалась в ее речь, но ничего не понимала,
невольно повторяя про себя одни и те же слова: "Суд, через неделю
суд!"
Она вдруг почувствовала приближение чего-то неумолимого,
нечеловечески строгого.

XXIII


Так, в этой туче недоумения и уныния, под тяжестью тоскливых
ожиданий, она молча жила день, два, а на третий явилась Саша и сказала
Николаю:
- Все готово! Сегодня в час...
- Уже готово? - удивился он.
- Да ведь чего же? Мне нужно было только достать место и одежду для
Рыбина, все остальное взял на себя Гобун. Рыбину придется пройти всего
один квартал. Его на улице встретит Весовщиков, - загримированный,
конечно, - накинет на него пальто, даст шапку и укажет путь. Я буду
ждать его, переодену и увезу.
- Недурно! А кто это Гобун? - спросил Николай.
- Вы видели его. В его квартире вы занимались со слесарями.
- А! Помню. Чудаковатый старик...
- Он отставной солдат, кровельщик. Малоразвитой человек, с
неисчерпаемой ненавистью ко всякому насилию... Философ немножко, -
задумчиво говорила Саша, глядя в окно. Мать молча слушала ее, и что-то
неясное медленно назревало в ней.
- Гобун хочет освободить племянника своего, - помните, вам нравился
Евченко, такой щеголь и чистюля?
Николай кивнул головой.
- У него все налажено хорошо, - продолжала Саша, - но я начинаю
сомневаться в успехе. Прогулки - общие; я думаю, что, когда
заключенные увидят лестницу, - многие захотят бежать...
Она, закрыв глаза, помолчала, мать подвинулась ближе к ней.
- И помешают друг другу...
Они все трое стояли перед окном, мать - позади Николая и Саши. Их
быстрый говор будил в сердце ее смутное чувство...
- Я пойду туда! - вдруг сказала она.
- Зачем? - спросила Саша.
- Не ходите, голубчик! Еще как-нибудь попадетесь! Не надо! -
посоветовал Николай.
Мать посмотрела на него и тише, но настойчивее повторила:
- Нет, я пойду...
Они быстро переглянулись, Саша, пожимая плечами, сказала:
- Это понятно...
Обернувшись к матери, она взяла ее под руку, покачнулась к ней и
заговорила простым и близким сердцу матери голосом:
- Я все-таки скажу вам, вы напрасно ждете...
- Голубушка! - воскликнула мать, прижав ее к себе дрожащей рукой. -
Возьмите меня, - не помешаю! Мне - нужно. Не верю я, что можно это -
убежать!
- Она пойдет! - сказала девушка Николаю.
- Это ваше дело! - ответил он, наклоняя голову.
- Нам нельзя быть вместе. Вы идите в поле, к огородам. Оттуда видно
стену тюрьмы. Но - если спросят вас, что вы там делаете?
Обрадованная, мать уверенно ответила:
- Найду, что сказать!..
- Не забывайте, что вас знают тюремные надзиратели! - говорила
Саша. - И если они увидят вас там...
- Не увидят! - воскликнула мать. В ее груди вдруг болезненно ярко
вспыхнула все время незаметно тлевшая надежда и оживила ее... "А может
быть, и он тоже..." - думала она, поспешно одеваясь.
Через час мать была в попе за тюрьмой. Резкий ветер летал вокруг
нее, раздувал платье, бился о мерзлую землю, раскачивал ветхий забор
огорода, мимо которого шла она, и с размаху ударялся о невысокую стену
тюрьмы. Опрокинувшись за стену, взметал со двора чьи-то крики,
разбрасывал их по воздуху, уносил в небо. Там быстро бежали облака,
открывая маленькие просветы в синюю высоту.

Сзади матери был огород, впереди кладбище, а направо, саженях в
десяти, тюрьма. Около кладбища солдат гонял на корде лошадь, а другой,
стоя рядом с ним, громко топал в землю ногами, кричал, свистел и
смеялся. Больше никого не было около тюрьмы.
Она медленно пошла дальше мимо них к ограде кладбища, искоса
поглядывая направо и назад. И вдруг почувствовала, что ноги у нее
дрогнули, отяжелели, точно примерзли к земле, - из-за угла тюрьмы
спешно, как всегда ходят фонарщики, вышел сутулый человек с лестницей
на плече. Мать, испуганно мигнув, быстро взглянула на солдат - они
топтались на одном месте, а лошадь бегала вокруг них; посмотрела на
человека с лестницей - он уже поставил ее к стене и влезал не
торопясь. Махнув во двор рукой, быстро спустился, исчез за углом.
Сердце матери билось торопливо, секунды шли медленно. На темной стене
тюрьмы линии лестницы были едва заметны в пятнах грязи и осыпавшейся
штукатурки, обнажившей кирпич. И вдруг над стеной явилась черная
голова, выросло тело, перевалилось через стену, сползло по ней.
Показалась другая голова в мохнатой шапке, на землю скатился черный
ком и быстро исчез за углом. Михайло выпрямился, оглянулся, тряхнул
головой...
- Беги, беги! - шептала мать, топая ногой.
В ушах у нее гудело, доносились громкие крики - вот над стеной
явилась третья голова. Мать, схватившись руками за грудь, смотрела,
замирая. Светловолосая голова без бороды рвалась вверх, точно хотела
оторваться, и вдруг - исчезла за стеной. Кричали все громче, буйнее,
ветер разносил по воздуху тонкие трели свистков. Михайло шел вдоль
стены, вот он уже миновал ее, переходил открытое пространство между
тюрьмой и домами города. Ей казалось, что он идет слишком медленно и
напрасно так высоко поднял голову, - всякий, кто взглянет в лицо его,
запомнит это лицо навсегда. Она шептала:
- Скорее... скорее...
За стеною тюрьмы сухо хлопнуло что-то, - был слышен тонкий звон
разбитого стекла. Солдат, упираясь ногами в землю, тянул к себе
лошадь, другой, приложив ко рту кулак, что-то кричал по направлению
тюрьмы и, крикнув, поворачивал туда голову боком, подставляя ухо.
Напрягаясь, мать вертела шеей во все стороны, ее глаза, видя все,
ничему не верили - слишком просто и быстро совершилось то, что она
представляла себе страшным и сложным, и эта быстрота, ошеломив ее,
усыпляла сознание. В улице уже не видно было Рыбина, шел какой-то
высокий человек в длинном пальто, бежала девочка. Из-за угла тюрьмы
выскочило трое надзирателей, они бежали тесно друг к другу и все
вытягивали вперед правые руки. Один из солдат бросился им встречу,
другой бегал вокруг лошади, стараясь вскочить на нее, она не давалась,
прыгала, и все вокруг тоже подпрыгивало вместе с нею. Непрерывно,
захлебываясь звуком, воздух резали свистки. Их тревожные, отчаянные
крики разбудили у женщины сознание опасности; вздрогнув, она пошла
вдоль ограды кладбища, следя за надзирателями, но они и солдаты
забежали за другой угол тюрьмы и скрылись. Туда же следом за ними
пробежал знакомый ей помощник смотрителя тюрьмы в расстегнутом
мундире. Откуда-то появилась полиция, сбегался народ.
Ветер кружился, метался, точно радуясь чему-то, и доносил до слуха
женщины разорванные, спутанные крики, свист... Эта сумятица радовала
ее, мать зашагала быстрее, думая: "Значит - мог бы и он!"
Навстречу ей, из-за угла ограды, вдруг вынырнули двое полицейских.
- Стой! - крикнул один, тяжело дыша. - Человека - с бородой - не
видала?
Она указала рукой на огороды и спокойно ответила:
- Туда побежал, - а что?
- Егоров! Свисти!
Она пошла домой. Было ей жалко чего-то, на сердце лежало нечто
горькое, досадное. Когда она входила с поля в улицу, дорогу ей
перерезал извозчик. Подняв голову, она увидала в пролетке молодого
человека с светлыми усами и бледным, усталым лицом. Он тоже посмотрел
на нее. Сидел он косо, и, должно быть, от этого правое плечо у него
было выше левого.
Николай встретил ее радостно.
- Ну, что там?
- Как будто удалось...
Стараясь восстановить в своей памяти все мелочи, она начала
рассказывать о бегстве и говорила так, точно передавала чей-то
рассказ, сомневаясь в правде его.
- Нам везет! - сказал Николай, потирая руки. - Но - как я боялся за
вас! Черт знает как! Знаете, Ниловна, примите мой дружеский совет - не
бойтесь суда! Чем скорее он, тем ближе свобода Павла, поверьте! Может
быть - он уйдет с дороги. А суд - это приблизительно такая штука...
Он начал рисовать ей картину заседания суда, она слушала и
понимала, что он чего-то боится, хочет ободрить ее.

- Может, вы думаете, я там скажу что-нибудь судьям? - вдруг
спросила она. - Попрошу их о чем-нибудь?
Он вскочил, замахал на нее руками и обиженно вскричал:
- Что вы!
- Я боюсь, верно! Чего боюсь - не знаю!.. - Она помолчала, блуждая
глазами по комнате.
- Иной раз кажется - начнут они Пашу обижать, измываться над ним.
Ах ты, мужик, скажут, мужицкий ты сын! Что затеял? А Паша - гордый, он
им так ответит! Или - Андрей посмеется над ними. И все они там
горячие. Вот и думаешь - вдруг не стерпит... И засудят так, что уж и
не увидишь никогда!
Николай хмуро молчал, дергая свою бородку.
- Этих дум не выгонишь из головы! - тихо сказала мать, - Страшно
это - суд! Как начнут всЈ разбирать да взвешивать! Очень страшно! Не
наказание страшно, а - суд. Не умею я этого сказать...
Николай - она чувствовала - не понимает ее, и это еще более
затрудняло желание рассказать о страхе своем.

XXIV


Этот страх, подобный плесени, стеснявший дыхание тяжелой сыростью,
разросся в ее груди, и, когда настал день суда, она внесла с собою в
зал заседания тяжелый, темный груз, согнувший ей спину и шею.
На улице с нею здоровались слободские знакомые, она молча
кланялась, пробираясь сквозь угрюмую толпу. В коридорах суда и в зале
ее встретили родственники подсудимых и тоже что-то говорили
пониженными голосами. Слова казались ей ненужными, она не понимала их.
Все люди были охвачены одним и тем же скорбным чувством - это
передавалось матери и еще более угнетало ее.
- Садись рядом! - сказал Сизов, подвигаясь на лавке. Послушно села,
оправила платье, взглянула вокруг. Перед глазами у нее слитно поплыли
какие-то зеленые и малиновые полосы, пятна, засверкали тонкие желтые
нити.
- Погубил твой сын нашего Гришу! - тихо проговорила женщина,
сидевшая рядом с ней.
- Молчи, Наталья! - ответил Сизов угрюмо.
Мать посмотрела на женщину - это была Самойлова, дальше сидел ее
муж, лысый, благообразный человек с окладистой рыжей бородой. Лицо у
него было костлявое; прищурив глаза, он смотрел вперед, и борода его
дрожала.
Сквозь высокие окна зал ровно наливался мутным светом, снаружи по
стеклам скользил снег. Между окнами висел большой портрет царя в
толстой, жирно блестевшей золотой раме, тяжелые малиновые драпировки
окон прикрывали раму с боков прямыми складками. Перед портретом, почти
во всю ширину зала вытянулся стол, покрытый зеленым сукном, направо у
стены стояли за решеткой две деревянные скамьи, налево - два ряда
малиновых кресел. По залу бесшумно бегали служащие с зелеными
воротниками, золотыми пуговицами на груди и животе. В мутном воздухе
робко блуждал тихий шепот, носился смешанный запах аптеки. Все это -
цвета, блески, звуки и запахи - давило на глаза, вторгалось вместе с
дыханием в грудь и наполняло опустошенное сердце неподвижной, пестрой
мутью унылой боязни.
Вдруг один из людей громко сказал что-то, мать вздрогнула, все
встали, она тоже поднялась, схватившись за руку Сизова.
В левом углу зала отворилась высокая дверь, из нее, качаясь, вышел
старичок в очках. На его сером личике тряслись белые редкие баки,
верхняя бритая губа завалилась в рот, острые скулы и подбородок
опирались на высокий воротник мундира, казалось, что под воротником
нет шеи. Его поддерживал сзади под руку высокий молодой человек с
фарфоровым лицом, румяным и круглым, а вслед за ними медленно
двигались еще трое людей в расшитых золотом мундирах и трое штатских.
Они долго возились за столом, усаживаясь в кресла, а когда сели,
один из них, в расстегнутом мундире, с ленивым бритым лицом, что-то
начал говорить старичку, беззвучно и тяжело шевеля пухлыми губами.
Старичок слушал, сидя странно прямо и неподвижно, за стеклами его
очков мать видела два маленькие бесцветные пятнышка.
На конце стола у конторки стоял высокий лысоватый человек,
покашливал, шелестел бумагами.
Старичок покачнулся вперед, заговорил. Первое слово он выговаривал
ясно, а следующие как бы расползались у него по губам, тонким и серым.
- Открываю... Введите...
- Гляди! - шепнул Сизов, тихонько толкая мать, и встал.
В стене за решеткой открылась дверь, вышел солдат с обнаженной
шашкой на плече, за ним явились Павел, Андрей, Федя Мазин, оба Гусевы,
Самойлов, Букин, Сомов и еще человек пять молодежи, незнакомой матери
по именам. Павел ласково улыбался, Андрей тоже, оскалив зубы, кивал
головой; в зале стало как-то светлее, проще от их улыбок, оживленных
лиц и движения, внесенного ими в натянутое, чопорное молчание. Жирный
блеск золота на мундирах потускнел, стал мягче, веяние бодрой
уверенности, дуновение живой силы коснулось сердца матери, будя его. И
на скамьях сзади нее, где до той поры люди подавленно ожидали, теперь
тоже вырос ответный негромкий гул.

- Не трусят! - услыхала она шепот Сизова, а с правой стороны тихо
всхлипнула мать Самойлова.
- Тише! - раздался суровый окрик.
- Предупреждаю... - сказал старичок.
Павел и Андрей сели рядом, вместе с ними на первой скамье сели
Мазин, Самойлов и Гусевы. Андрей обрил себе бороду, усы у него отросли
и свешивались вниз, придавая его круглой голове сходство с головой
кошки. Что-то новое появилось на его лице - острое и едкое в складках
рта, темное в глазах. На верхней губе Мазина чернели две полоски, лицо
стало полнее, Самойлов был такой же кудрявый, как и раньше, и так же
широко ухмылялся Иван Гусев.
- Эх, Федька, Федька! - шептал Сизов, опустив голову.
Мать слушала невнятные вопросы старичка, - он спрашивал, не глядя
на подсудимых, и голова его лежала на воротнике мундира неподвижно, -
слышала спокойные, короткие ответы сына. Ей казалось, что старший
судья и все его товарищи не могут быть злыми, жестокими людьми.
Внимательно осматривая лица судей, она, пытаясь что-то предугадать,
тихонько прислушивалась к росту новой надежды в своей груди.
Фарфоровый человек безучастно читал бумагу, его ровный голос
наполнял зал скукой, и люди, облитые ею, сидели неподвижно, как бы
оцепенев. Четверо адвокатов тихо, но оживленно разговаривали с
подсудимыми, все они двигались сильно, быстро и напоминали собой
больших черных птиц.
По одну сторону старичка наполнял кресло своим телом толстый,
пухлый судья с маленькими, заплывшими глазами, по другую - сутулый, с
рыжеватыми усами на бледном лице. Он устало откинул голову на спинку
стула и, полуприкрыв глаза, о чем-то думал. У прокурора лицо было тоже
утомленное, скучное.
Сзади судей сидел, задумчиво поглаживая щеку, городской голова,
полный, солидный мужчина; предводитель дворянства, седой,
большебородый и краснолицый человек, с большими, добрыми глазами;
волостной старшина в поддевке, с огромным животом, который, видимо,
конфузил его - он все старался прикрыть его полой поддевки, а она
сползала.
- Здесь нет преступников, нет судей, - раздался твердый голос
Павла, - здесь только пленные и победители...
Стало тихо, несколько секунд ухо матери слышало только тонкий,
торопливый скрип пера по бумаге и биение своего сердца.
И старший судья тоже как будто прислушивался к чему-то, ждал. Его
товарищи пошевелились. Тогда он сказал:
- М-да, Андрей Находка! Признаете вы...
Андрей медленно приподнялся, выпрямился и, дергая себя за усы,
исподлобья смотрел на старичка.
- Да в чем же я могу признать себя виновным? - певуче и
неторопливо, как всегда, заговорил хохол, пожав плечами. - Я не убил,
не украл, я просто не согласен с таким порядком жизни, в котором люди
принуждены грабить и убивать друг друга...
- Отвечайте короче, - с усилием, но внятно сказал старик. На
скамьях, сзади себя, мать чувствовала оживление, люди тихо шептались о
чем-то и двигались, как бы освобождая себя из паутины серых слов
фарфорового человека.
- Слышишь, как они? - шепнул Сизов.
- Федор Мазин, отвечайте...
- Не хочу! - ясно сказал Федя, вскочив на ноги. Лицо его залилось
румянцем волнения, глаза засверкали, он почему-то спрятал руки за
спину.
Сизов тихонько ахнул, мать изумленно расширила глаза.
- Я отказался от защиты, я ничего не буду говорить, суд ваш считаю
незаконным! Кто вы? Народ ли дал вам право судить нас? Нет, он не
давал! Я вас не знаю!
Он сел и скрыл свое разгоревшееся лицо за плечом Андрея. Толстый
судья наклонил голову к старшему и что-то прошептал. Судья с бледным
лицом поднял веки, скосил глаза на подсудимых, протянул руку на стол и
черкнул карандашом на бумаге, лежавшей перед ним. Волостной старшина
покачал головой, осторожно переставив ноги, положил живот на колени и
прикрыл его руками. Не двигая головой, старичок повернул корпус к
рыжему судье, беззвучно поговорил с ним, тот выслушал его, наклонив
голову. Предводитель дворянства шептался с прокурором, голова слушал
их, потирая щеку. Вновь зазвучала тусклая речь старшего судьи.
- Каково отрезал? Прямо - лучше всех! - удивленно шептал Сизов на
ухо матери.
Мать, недоумевая, улыбалась. Все происходившее сначала казалось ей
лишним и нудным предисловием к чему-то страшному, что появится и сразу
раздавит всех холодным ужасом. Но спокойные слова Павла и Андрея
прозвучали так безбоязненно и твердо, точно они были сказаны в
маленьком домике слободки, а не перед лицом суда. Горячая выходка Феди
оживила ее. Что-то смелое росло в зале, и мать, по движению людей
сзади себя, догадывалась, что не она одна чувствует это.

- Ваше мнение? - сказал старичок. Лысоватый прокурор встал и,
держась одной рукой за конторку, быстро заговорил, приводя цифры. В
его голосе не слышно было страшного.
Но в то же время сухой, колющий налет бередил и тревожил сердце
матери - было смутное ощущение чего-то враждебного ей. Оно не
угрожало, не кричало, а развивалось невидимо, неуловимо. Лениво и тупо
оно колебалось где-то вокруг судей, как бы окутывая их непроницаемым
облаком, сквозь которое не достигало до них ничто извне. Она смотрела
на судей, и все они были непонятны ей. Они не сердились на Павла и на
Федю, как она ждала, не обижали их словами, но все, о чем они
спрашивали, казалось ей ненужным для них, они как будто нехотя
спрашивают, с трудом выслушивают ответы, все заранее знают, ничем не
интересуются. Вот перед ними стоит жандарм и говорит басом:
- Павла Власова называли главным зачинщиком все...
- А Находку? - лениво и негромко спросил толстый судья.
- И его тоже...
Один из адвокатов встал, говоря:
- Могу я?
Старичок спрашивает кого-то:
- Вы ничего не имеете?
Все судьи казались матери нездоровыми людьми. Болезненное утомление
сказывалось в их позах и голосах, оно лежало на лицах у них, -
болезненное утомление и надоедная, серая скука. Видимо, им тяжело и
неудобно все это - мундиры, зал, жандармы, адвокаты, обязанность
сидеть в креслах, спрашивать и слушать.
Стоит перед ними знакомый желтолицый офицер и важно, растягивая
слова, громко рассказывает о Павле, об Андрее. Мать, слушая его,
невольно думала: "Не много ты знаешь". И смотрела на людей за решеткой
уже без страха за них, без жалости к ним - к ним не приставала
жалость, все они вызывали у нее только удивление и любовь, тепло
обнимавшую сердце; удивление было спокойно, любовь - радостно ясна.
Молодые, крепкие, они сидели в стороне у стены, почти не вмешиваясь в
однообразный разговор свидетелей и судей, в споры адвокатов с
прокурором. Порою кто-нибудь презрительно усмехался, что-то говорил
товарищам, по их лицам тоже пробегала насмешливая улыбка. Андрей и
Павел почти все время тихо беседовали с одним из защитников - мать
накануне видела его у Николая. К их беседе прислушивался Мазин,
оживленный и подвижный более других, Самойлов что-то порою говорил
Ивану Гусеву, и мать видела, что каждый раз Иван, незаметно отталкивая
товарища локтем, едва сдерживает смех, лицо у него краснеет, щеки
надуваются, он наклоняет голову. Раза два он уже фыркнул, а после
этого несколько минут сидел надутый, стараясь быть более солидным. И в
каждом, так или иначе, играла молодость, легко одолевая усилия
сдержать ее живое брожение.
Сизов легонько тронул ее за локоть, она обернулась к нему - лицо у
него было довольное и немного озабоченное. Он шептал:
- Ты погляди, как они укрепились, материны дети, а? Бароны, а?
В зале говорили свидетели - торопливо, обесцвеченными голосами,
судьи - неохотно и безучастно. Толстый судья зевал, прикрывая рот
пухлой рукой, рыжеусый побледнел еще боле

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.