Жанр: Классика
Гарденины, ИХ ДВОРНЯ, ПРИВЕРЖЕНЦЫ И ВРАГИ
...неев, говори толком, идешь?
- Ты постой. Ты мне расскажи все по порядку: как собираться, что брать,
нужно ли билет выправить из волостной...
- А первое дело, слова голова, бери ты с собой косу... - И Гаврюшка
начал обстоятельно, по пальцам, перечислять Андрону, что требуется, чтобы
идти "в казаки".
Андрон слушал, не отводя глаз, разгоряченный пивом, чаем, едою, а еще
того больше речами Гаврюшки, протяжным завыванием машины, народом, снующим
туда и сюда, и неясным, но соблазнительным привольем где-то далеко,
далеко... у синего моря.
Перед вечером, купивши вместо трех только одну, но зато удивительно
хорошую косу, Андрон воротился домой.
Хмель от вина совершенно прошел в нем, но зато хмель того, о чем он
думал и что собирался делать, туманил и мутил его голову.
Веденей был поставлен сельским старостой еще с того времени, как
вводилось "Положение". Когда были крепостные, он находился в милости у
Мартина Лукьяныча, случалось, и тогда хаживал в старостах и барские
интересы наблюдал строго. А с виду казался ласковым, добродушным
старичком, шамкал хорошие слова, приятно улыбался. По старой памяти он и
теперь чуть что - схватывал свой посошок и бежал торопливою рысцой за
советом к управителю, и что управитель приказывал ему, то он и делал.
Подъехав к воротам, Андрон слез, ввел кобылу на двор, спутал ее и
выпустил на гумно, на траву. Потом взял подмышку косу, взял связку
кренделей и пошел к себе в клеть.
Дверь была отворена в клети, там Андронова баба возилась в сундуке,
перебирала холсты. Андрон спрятал косу, положил бублики на кровать, сел,
начал болтать ногами Баба вполоборота посмотрела на него.
- Что долго ездил? - спросила она.
- Не твоего ума дело, - сказал Андрон и, помолчавши, спросил: - Где
батюшка-то?
- А кто его знает. Поди, с стариками на бревнах сидит. Делов-то им
немного.
- А брат Агафон?
- К сватам ушел с невесткой. Повадились, шляются каждый праздник.
- А Микитка где?
- На барском выгоне, за телятами батюшка свекор услал. Что я тебе
хотела поговорить, Веденеич, ты погутарь с батюшкой свекром. Вот только
что дядя Ивлий ушел:
выдумали моду два раза на неделе полы мыть. Нам это непереносно.
Чтой-то на самом деле?.. И так загаяли, на улицу стало нельзя показаться.
Нонче солдатка Василиса так прямо и обозвала управителевой сударкой... Ты,
чать, муж.
- Ну, ты помолчала бы. Ведь только языком виляешь, сволочь, а сама
небось до смерти рада.
Баба выпрямилась, стала креститься и клясться:
- Да разрази меня гром... да провалиться мне в тартарары... да чтоб мне
не видать отца с матерью...
- Ладно, ладно. Замолчи.
Но баба уже всхлипывала:
- Чтой-то на самом деле?.. Батюшка свекор понуждает, люди смеются.
Василиска проходу не дает - лается...
а тут и ты взводишь напраслину.
- Замолчи, говорю.
- Чего молчать? Не стану молчать. Я за тебя из честной семьи шла. Я
думала, ты путевый... А ты за жену заступиться не можешь. Какой ты мне,
дьявол, муж?.. Старый кобель распоряжается, а вы рта не смеете разинуть...
Маленькие жеребцы! Сука невестушка в гости повадилась... ей все ничего,
все ничего!.. Аль я слепа... аль я не вижу - Агафошка глаза себе
прикрывает, будто не видит, - беззубый шут к Акульке подлаживается...
Андрон не спеша встал и ударил жену по уху. Свалился повойник, баба с
причитаниями нагнулась подымать его, другою рукой собирала растрепавшиеся
косы. Андрон сел и смотрел на бабу равнодушным оком. Та оправилась и,
всхлипывая, бормоча невнятные слова, принялась вновь перебирать холсты.
- Ты вот что, - сказал Андрон, - завтра на барский двор не ходи.
Баба так и выпрямилась и большими глазами посмотрела на мужа.
- Ты очумел? - выговорила она. - А батюшка-то?
- Зто уж не твое дело. Я сказал - и кончено. А там не твое дело! - и,
помолчав, добавил: - Завтра в волостную пойду, билет надо выправить. - И
еще помолчавши, сказал: - В казаки уйду, на заработки.
- Да ты во хмелю, Андрошка!
- Ишь не во хмелю, а ты слушай, что говорят. Чтоб прямо к авторнику
были бы чистые портки, рубаха, онучи... да лепешек напеки пОболе. В
середу, господи благослови, выходить надо.
- Ей-богу, ты натрескался! Да он те, батюшка свекор, такие казаки
задаст - до новых веников не забудешь!
Аль не знаешь его ухватку?
- Не отпустит, скажешь?
- Ну, посмотрю на тебя - дурак ты, Андрон! Да какой же полоумный
отпустит?
- А отчего, спросить у тебя?
- Оттого - отродясь не слыхано! - Баба еще хотела прибавить, отчего не
отпустит, но рассердилась. - Тьфу, да оттого, что ты дурак! - крикнула она.
- Поговори, поговори, может я тебе еще шлык-то сшибу, - и Андрон сделал
вид, что приподымается. Тогда баба испугалась и опять захныкала:
- Чтой-то, господи .. аль я сиротинушкой на свет родилась!.. На кого ж
ты меня покидаешь, Андрон Веденеич?.. Ведь Акулька-то меня поедом съест.
Куда мне притулиться? Куда деться?.. Занесет тебя в дальнюю сторонушку -
воротишься ли, нет ли., ни я - вдова, ни я - Мужняя жена! Как мне будет
жить-то без тебя, как мне горе-то горевать? И с мужем тошнехонько, а уж
одна останусь - прямо топиться впору.
- Овдотья, - строго сказал Андрон, - ей-богу, изволочу как собаку!
Замолчи!
Авдотья, подавляя охоту поголосить, опять наклонилась к сундуку.
- Ты слушай, коли в своем уме, - продолжал Андрон, - я с тобой не токмо
лаяться - совет желаю держать. Я так порешил: идти на заработки. Гараська
Арсюшкин идет, зять его из Тягулина - чать, знаешь Гаврилу, двое
прокуровских, воровской один, тягулинских еще трое, окромя Гаврилы, -
артель человек десять. Поняла?
Заработки, одно слово, вот какие: подставишь подол - казак тебе полон
подол серебра насыплет. Это уж верно.
Теперь что мы живем? Не то в батраках, не то в полону у родителя... А
приду я с заработков - свои деньги, свой и разговор начнется.
- Это хоть так, - сказала Авдотья и закрыла сундук, села, с оживленным
и повеселевшим лицом стала слушать Андрона.
- А не отпустит - прямо отделяться. Нечего тут с ним груши околачивать.
- Ох, Андроша, непутевое ты задумал! Отделиться - это что говорить, это
хорошо. С ними, чертями, жить - только надорвешься... А уж страшно что-то!
Ну-кася в чем мать родила выгонит?
- Ну, это еще как старики, - и Андрон рассказал ей случай с Гаврюшкой.
- А иное дело наплевать. Прямо ты ступай с Игнаткой к родительнице. Лето
проживешь, а я ворочусь - избу справим.
Авдотья задумалась: мысль о том, чтобы жить своим хозяйством, и ранее
представлялась ей, но теперь соблазняла ее все более и более.
- Это хоть так, - роняла она по словечку, - я у мамушки сколько хочешь
проживу... Брат Андрей до меня желанен... К чему дело доведись, пожалуй, и
пеструю телку отдадут... Буду наниматься вязать, на жнитво, может на
Графскую уйду, - все, глядишь, заработаю какую копейку, - и вдруг
решительно закончила: - Ох, Андрон Веденеич, и опостылела мне жисть в
батюшкином дому!
Авось, бог даст, справимся. Все равно - ты уйдешь, мне тут не жить...
загают, запрягут в работу - доймут!
- Теперь пот какое дело, - сказал Андрон, - надо будет стариков попоить
Гараська с отцом, знаю, и без РОДки потянет на нашу руку... Ну, батюшка
тесть... Ну, ежели положить Нечаева Сидора - он за сестру, за Василису,
здорово серчает на родителя. А тех беспременно надо попоить. У тебя есть
деньги-то?
Авдотья потупилась.
- Какие же у меня деньги, Андрон Веденеич? Разве что за ярлыки?..
Ярлыков-то, гляди, целковых на шесть наберется, да вот когда по ним
расчет? Да ты, никак, был ономнись навеселе, говорил, от продажного овса...
- Тсс! - цыкнул на нее Андрон и боязливо посмотрел, нет ли кого около
клети. - Мало ли что во хмелю нахвастаешь! Ты вот что, девка, не сходить
ли тебе ноне в контору, не попросить ли расчету по ярлыкам? Ну, скажешь,
нужда, то да сё, авось разочтут. А то и такое еще дело: завозимся мы с
родителем, нажалуется он управителю, гляди, и совсем пропадут твои ярлыки.
Им ведь, чертям, это ничего не стоит.
- Я схожу... Я, пожалуй, схожу, Андрон Веденеич.
Только я вперед тебе говорю: напраслину не возводи.
Я тебе чем хошь поклянусь... Лопни мои глаза... разрази мне утробу...
чтоб мне ни дна ни покрышки не было, ежели я пред тобой виновата. Чья душа
чесноку не ела, та не воняет, Андрон Веденеич.
- Ну, да ладно, ладно. Смерть я не люблю, как ты почнешь языком петли
закидывать!
Заскрипели ворота, пришел младший брат Никита (еще холостой), пригнал
телят.
- Невестка, Авдотья!.. А, невестка! - закричал он. - Иди телят поить! -
и подошел к клети. - Аль приехал, - сказал он Андрону, - косы купил?
Ну-кась, покажи.
Андрон лениво поднялся с места.
- Одноё купил, - сказал он, почесываясь.
- Что так?
- Да чего зря тратиться? Старые послужат.
- Ну, малый, смотри, кабы тебя батя-то того... вожжами! - Никитка
присел на порог клети, оглянулся туда и сюда и закурил трубку. Авдотья
пошла выносить пойло телятам... - Ты бы, брат, уладил как-нибудь насчет
бабы, - сказал Никитка, - давеча сцепились с Василисой - стыда головушке!
Неладно эдак-то. И Акульку попрекает и твою. Да и взаправду, какую моду
обдумали: только из нашего двора и гоняют управителю полы мыть. Кому не
доведись - нехорошо. Чать, я жених. Намедни на улице ввернул было словечко
Груньке Нечаевой, а она, сволочь, как меня ошарашила: я, говорит, полы
мыть не горазда, у нас - земляные. Стыдобушка!
- Ведь при тебе говорил батюшке, аль не помнишь, что было...
Никитка вздохнул и сказал сквозь зубы:
- Н-да, нравный старик, - и, помолчавши, сказал: - Меня давеча ни за
что ни про что за виски оттрепал. Посыкнулся я было про шапку ему сказать,
про крымскую. [Посыкнулся - возымел намерение; крымская шапка - шапка из
сизого курпяка. (Прим. А. И. Эртеля.)] Ну, сам посуди: собирается женить,
а у меня крымской шапки нету. Где это видано? Ну, я и скажи. Чем бы, мол,
Акулине новый полушубок справлять, ты бы мне крымскую шапку купил. Авось
от двух целковых не пойдешь по миру... Только всего и слов моих было. Как
он вцепится в виски... да ведь что - насилу отодрался. Эка, подумаешь,
счастье наше какое! Вон у Гараськи отец - пух! Иного и слова не подберешь,
что пух. Чего Гараське захочется, то он и творит. А у нас поди-ка...
- Что ж Агафон-то не вступился?
- Агафон-то? Я бы те рассказал об Агафоне, да не хочется... Агафон
вилять мастер, вот что. Он тебе так запутает языком, того наплетет - и не
разберешь: то ли направо клонит, то ли налево... Самый скрозьземельный
человек.
- Ты говоришь - шапку, - сказал Андрон и, выставив ногу, презрительно
посмотрел на сапог, - вот четвертый год донашиваю... Сколько заплат!
Сколько прорех на голенищах! Но у него на это один ответ - вожжи.
Никитка промолчал, крепко затянулся и сплюнул сквозь зубы.
- Ты вот что, Микитка, - вдруг решительным голосом выговорил Андрон, -
я отделяться хочу. Берешь мою руку аль нет?
Но не успел Никитка опомниться от этих неожиданно ошеломивших его слов,
как скрипнула дверь с улицы и старческий голос Веденея задребезжал:
"Приехал, что ль, Андронушка? Ну-кася, покажи, косы-то!" Никитка сунул
трубку за голенище, вскочил, закричал на телят, побежал к Авдотье, стал
помогать выносить пойло. Андрон для чего-то подтянул пояс, медлительно
переступил через высокий порог клети, остановился, не подходя близко к
старику, и сказал:
- Косы я не купил.
- Как так не купил?
- Да так, не купил, и все тут. Старые хороши.
- Э! Да ты, никак, налопался? Подь-ка сюды!
- А чего я там позабыл? Коли есть что говорить, говори: я отсюда услышу.
- Ах, идолов сын! Да ты что ж это задумал?.. - Тщедушный старичишка со
всех ног бросился к Андрону. Но тот только того и ждал: он оборотился
спиною к отцу и, громыхая сапожищами, мешкотно побежал в отворенные ворота
на гумно. Старик позеленел от злости.-Подь, говорят, сюды! - кричал он. -
Тебе говорят аль нет? - и оборотился к Никитке: - Ты чего зенки выпялил?..
Беги, волоки его сюды! - Никитка бросил выливать из лохани и с деловым
видом отправился на гумно. Веденей накинулся на Авдотью: - Это ты,
паскудница, подбила Андрошку?.. Это ты все смутьянишь, кобыла лупоглазая?..
Говори, чего нашептала?.. Сейчас у меня говори!..
- Чтой-то, батюшка!.. Да лопни мои глаза... да вывернись у меня
утроба... да чтоб мне отца с матерью не видать...
Никитка показался в воротах.
- Разве с ним совладаешь? - сказал он, не подходя к отцу и почесывая в
затылке. - Он уперся, его народом не стащишь с места, - и добавил, махнув
рукою: - Э-эх, стыдобушка!
- Ты что сказал? Ты что, щенок, сказал? - заголосил старик и заметался.
- Да вы что ж это, душегубцы, задумали?.. Где у меня тут вожжи-то?..
Дунька! Подай вожжи из амбара... Ах, ах... чего это пес Агафошка
запропастился!.. Веди, я тебе говорю! Силком тащи!.. Бей чем не попадя!..
- Чего меня тащить, я и сам вот он, - сказал Андрон, показываясь в
воротах. - Я тебе прямо, батюшка, говорю:
Авдотья мыть полы не пойдет. Шабаш!
Веденей взвизгнул и с вожжами в руках побежал к Андрону. Андрон опять
поворотил спину и мешкотно загромыхал сапожищами по направлению к
огородам. Никитка крякнул, еще раз почесал в затылке, насупился и стал
загонять телят в закуту. "На всю деревню сраму наделаем, - прошептал он
Авдотье, - какая теперь за меня пойдет?" Авдотья ничего не ответила;
каждая жилка в ней дрожала; мигом она скользнула в клеть, схватила шушпан,
схватила ярлыки, завязанные в уголке платка, и, не оборачиваясь на
пронзительный Веденеев голос, перебежала сени, выскочила на улицу,
потрусила рысцою на барский двор. Веденей возвращался с гумна сам не свой,
- Андрона он, конечно, не догнал и кашлял, брызгался слюнями, с трудом
переводил дыхание. Никитка пасмурно, исподлобья посмотрел на него, стоя у
закуты. Старик так и взбеленился от этого взгляда. Он затопал ногами,
закричал на Никитку: "Ты, щенок, заодно с Андрюшкой...
Сговорились!.. Порешить меня хотите... кхи, кхи... Не биты... не драты
на барской конюшне!.. Погоди, погоди...
узнаешь ужо кузькину мать... кхи, кхи..- узнаешь!.. Дунька!.. Где
Дунька? Нырнула, псица!.. Ахти, живорезы окаянные... кхи, кхи, кхи..." Он
совсем закашлялся и присел на опрокинутую вверх дном лохань. В это время в
воротах опять показался Андрон; лицо его было озлобленно и налито кровью.
"Коли на то пошло - отделяй, - заорал он грубым голосом, - подавай мою
часть! Не хочу с тобой жить... Достаточно на тебя хрип-то гнули...
Отделяй!"
Старик, как уязвленный, вскочил с лохани. Андрон снова застучал
сапожищами, припускаясь бежать на огороды. Но с улицы послышались голоса,
воротился из гостей Агафон с женой. Старик пошел к ним навстречу.
"Бьют, Агафонушка, - зашамкал он плачущим голоском, - убить сговорились
разбойники... Вдвоем, Агафонушка!.. - и вдруг мимоходом сшиб с Никитки
шапку и ухватил его за волосы. - А!.. Убить-., родителя убить? - визжал
он, мотая туда и сюда Никиткину голову. - Я тебе покажу!.. Я тебе задам...
я тебе покажу!"
Агафон остановился в дверях, раздвинул ноги и улыбался:
он был навеселе. "Так его! Эдак его!.. - приговаривал он в лад с тем,
как моталась Никиткина голова. - Как можно супротив родителя? Родитель,
примерно, сказал - ты завсегда должен повиноваться. Эдак-то!.. Так-то!"
Наконец Никитка вырвался, поднял шапку и заплакал.
Андрон же тем временем пребывал у тестя и рассказывал охающей и
негодующей Авдотьиной семье, как произошло дело.
Вечером, сначала в Старостиной избе, а потом и на улице, на соблазн и
потеху всей деревни случилась большая свара. Андрон требовал отдела,
старик выгонял его вон и грозился отдать "за непокорство" в солдаты.
Андронову руку держала Авдотьина родня: старик отец, брат Андрей. Они,
впрочем, пока еще не особенно вступались и только осторожными, приличными
словами урезонивали Веденея. Но Веденей окончательно впал в бешенство; он
во что бы то ни стало хотел побить Андрона и так и ходил вокруг него, как
разъяренный петух.
Однако Андрон, стоя посреди избы и зуб-за-зуб выкладывая свои
претензии, пристально следил за стариком и всякий раз успевал отводить его
руки. Один только раз старику удалось прицелиться в Андронову бороду,
подпрыгнуть и рвануть ее... Андрон ухватил отцовскую руку И внушительно
закричал: "Не тронь, батька, отойди от греха!" Тем не менее в крючковатых
пальцах Веденея очутился клок красно-рыжих Андроновых волос. Вид этих
волос точно взорвал Авдотью. С бранью, с клятвами, с криком: "Чтой-то
такое? Ты, старый пес, уж при людях лезешь драться?" - она вмешалась в
ссору. И пошло! Агафонова жена заступилась за свекра. Авдотья накинулась
на Агафонову жену. Кричали о полушубке, о каких-то поярках, о краснах, об
управителе, о том, что свекор "подлаживается" к Акулине, об опоенной
пестрой телушке, о подковке, потерянной в прошлом году Андроном... Ребята
плакали, хватались за матерей.
- Бей их, Агафошка! - голосил старик. - Колоти в заслонку, Акулька!..
Провожай со срамом на всю деревню!
Напрасно в общем шуме раздавалось трезвенное слово Авдотьина отца:
"Сват... а сват! Неладно. Уймись! Не гневайся. Брось, Дуняшка!.. Потише,
Андрон!" - его никто не слушал.
- Что ж, - проговорил Агафон на отцовские слова, - коли человек,
например, стоит, отчего его и не побить?
Кто чего стоит, тот стоит, - и хладнокровно, с обдуманным заранее
намерением, опустил свой волосатый кулак прямо в лицо Андрону. Андрон
отшатнулся, думал стерпеть, - ему ужасно не хотелось доводить дело до
драки:
он надеялся, если не будет драки, старики скорее станут на его сторону.
Но в это время Авдотья завизжала и, как кошка, прыгнула на Агафона.
Акулина сбила повойник с Авдотьи... Этого никак не мог стерпеть Андрон.
Завязалась драка. Веденей бегал вокруг сцепившихся сыновей и снох и совал
своим костлявым кулачишком то в Авдотью, то в Андрона. Авдотьин брат
посмотрел, посмотрел - бросился и сам в драку. Все сплетенною грудой
вывалились сначала в темные сени, потом на крыльцо, на улицу. Ребятишки
давно уже смотрели в окна и оповестили на все концы, что у Старостиных
драка. Теперь и взрослые сбежались на шум. Акулинина родня тотчас же
вмешалась в дело; у Авдотьи, кроме брата Андрея, тоже нашлись заступники.
Впрочем, драться скоро перестали, а стояли Друг против друга в разорванных
рубахах, с синяками, с подтеками на лицах, с разбитыми в кровь носами,
бабы с криво и наскоро повязанными повойниками, - стояли и размахивали
руками, горланили, хватались "за-пельки", попрекали, ругали друг друга
всяческими словами.
Кругом стоял народ. Судили, делали шутливые замечания, пересмеивались.
Можно было приметить, что глумились больше над старостою, чем над Андроном
и Авдотьей: Веденея недолюбливали в деревне. Забравшись в самую тесноту
толпы, стоял и Никитка. Девки смеялись ему: "Ты чего ж, Микитка, зеваешь?
Вон брательнику твоему рожуто как искровянили!" - "Пущай, - говорил
Никитка с видом постороннего человека, - мы эфтим делам не причастны".
Поздно ночью Андрон с женою и парнишкой, захватив кое-какую худобишку -
дерюги, зипуны, - ушел к тестю.
VIII
За чаем в доме Рукодеева. - Степной миллионер, исправник и Филипп
Филиппыч Каптюжников. - Невинные беседы, в том числе - о государственном
преступнике Мастакове, и как строится земская дорога. - "Постучим,
господа!" - Явление Николая. - "Прибежище горьких дум". - Стуколка, Анна
Евдокимовна, таинственные прогулки и скандал. - Исповедь. - Счастливый
Николай и благополучный Федотка.
В столовой дома, по убранству и расположению комнат схожего с
господскими домами средней руки, сидели и пили утренний чай: Косьма
Васильич Рукодеев; жена его - чопорная и некрасивая, с проницательным
выражением в умных, узко прорезанных глазах; исправник из соседнего уезда,
добродушный толстяк, низенький, коренастый, с брюшком, трясущимся от
непрерывного смеха, и в расстегнутом мундире; молодой человек с прыщами на
лице, с клочковатою рыженькою бородкой, сын небогатого помещика, и широкий
в кости, обросший волосом арендатор с Графской степи, в поддевке и сапогах
бураками. Наливала чай гувернантка - долгоносая, долголицая,
мучнисто-белая особа с талией как у осы. Поближе к самовару сидели дети:
три девочки и мальчик. Взрослые, кроме гувернантки, недавно встали, потому
что вчера поздно легли: до четырех часов играли в стуколку. Говорили о
Тьере, о казнях коммунаров, о том, что лен поднялся в цене, о том, как
наживается подрядчик недавно начатой железной дороги и какая будет выгода
земству, взявшему концессию на эту дорогу, а главным образом о том, как
вчера ловко подвел Исай Исаич, арендатор, исправника, Сергея Сергеича. "Я
вижу, у него, шельмы, туз и дама, - с оживлением рассказывал Косьма
Васильич, - так сказать, по физиономии примечаю.
Уж в этом случае я - Лафатер! И вдруг у тебя (к исправнику) король и
валет, и ты ходишь с валета. Ну, думаю, сумеет ли Исай произвесть анализ?
А Филипп Филиппыч (молодой человек с прыщами) сидит в трансе, трясется с
своими козыришками. Бац! Исай выкладывает даму, и вам обоим ремиз". - "Ха,
ха, ха! - раскатывался исправник, придерживая руками живот. - Именно -
произвел анализ! Именно - химик Исай Исаич!" - "Хе, хе, хе|" - подвизгивал
арендатор, плутовски подмигивая Сергею Сергеичу на молодого человека в
прыщах. Тот хмурился и презрительно кривил губы: он проиграл тридцать два
с полтиной и теперь притворялся, что подобный разговор его нимало не
интересует. Хозяйка любезно обратилась к нему:
- Вы, Филипп Филиппыч, вероятно, редко играете в стуколку? Вы очень
горячитесь.
- Странно было бы, Анна Евдокимовна, ежели бы я играл часто, -
язвительно ответил молодой человек с прыщами, - я, кажется, приготовляюсь
в университет.
Эксплуатировать человечество посредством картежной игры, кажется, не
входит в задачи высшего образования.
- Ну, не знаю, во что оно там входит, но я отлично себя чувствую... Ха,
ха, ха! - Исправник похлопал себя по карману.
- Надо полагать, полусотенный билетик заработали, Сергей Сергеич? -
умильно спросил Исай Исаич.
- В деревне, голубчик Филипп Филиппыч, поневоле станешь играть, - как
бы извиняясь за себя и за компанию, сказал Косьма Васильич, - конечно, я
беру в рассуждение наши идеальные порядки. Позвольте узнать, как тут
будешь служить прогрессу вот с этакими, так сказать, башибузуками? - Он
шутливо ткнул в исправничий живот.
Исправник так и покатился.
- Ха, ха, ха!.. Именно - башибузуки: именно - ловко сказал! Я,
батенька, сижу на днях в клубе, - пулька долго не собирается, - дай,
думаю, посмотрю "Голос".
У нас в полицейском управлении "Московские" получаются... Ну, батенька,
я тебе скажу - пальчики расцеловал!
Ах, разбойник, как он ловко подъехал под нашего брата.
То есть с грязью смешал! Именно с грязью... Ха, ха, ха!
- Как же вы... так критически относитесь к полицейскому институту, а
сами носите эти эмблемы? - и молодой человек кивнул на золотые жгуты
исправника. Но слова молодого человека уж были совершенно непереносны для
толстяка: он затрясся, закашлялся, замахал рукою на молодого человека. Все
поневоле расхохотались, и даже сам молодой человек не мог сдержать
самодовольной и снисходительной улыбки.
Отдохнув от смеха, Сергей Сергеич хлебнул из стакана и, наивно-хитрою
улыбкой давая понять, что собирается уязвить молодого человека, сказал:
- А что, Филипп Филиппыч, какие вы имеете доходы от вашего собственного
труда?.. Никаких? Чем же, осмелюсь полюбопытствовать, живете?
Папенькиным?.. А тем не менее презираете помещичий институт! Аи, аи, аи,
как же это так?.. Нехорошо, нехорошо-с! - и вдруг покинул
притворно-серьезный тон и с громким хохотом воскликнул: - Что, ловко,
батенька, подъехал под вас? Уланом был-с, понимаю разведочную службу! Ха,
ха, ха!..
Молодой человек побагровел до самых волос.
- Это, кажется, сюда не относится, Сергей Сергеич, - сказал он
оскорбленным тоном, - это личности. И я удивляюсь, как вы позволяете
себе...
Исправник сконфуженно развел руками:
- Ну, вот... ну, вот... и - личности, и пошел! Эдак, батенька, слова с
вами сказать невозможно. Господа! Рассудите, пожалуйста, чем я мог
оскорбить Филиппа Филиппыча?
Косьма Васильич торопливо вмешался в разговор.
- Ты всякого можешь оскорбить, Сергей Сергеич, - шутливо сказал он, -
такие уж у тебя прерогативы.
- Хе, хе, хе... руки за лопатки и марш без излишнего разговору, -
вымолвил Исай Исаич с тою же целью переменить предмет беседы.
- Именно - за лопатки, именно - без лишнего разговору, - повторил
исправник, по привычке соглашаясь с тем, что казалось говорившему метким и
остроумным, и с виноватым видом обратился к молодому человеку: - Нельзя-с,
Филипп Филиппыч; живи не так, как хочется, а как судьба велит. А затем,
смею доложить, всякое место можно облагородить. - Он с достоинством
тряхнул своими жгутами. - Прежде взятки брали, а я уклоняюсь от этой
мерзости; прежде дрались, а я же вот третий год исправником и, благодарю
моего бога, ни разу рук не пачкал.
Я, батенька, понимаю молодежь... во многом сочувствую, да! Был и сам
молод, и всякие там идеи... с благодарностью вспоминаю, батенька! Но вот
третий год исправником и горжусь, что облагородил. Это, осмелюсь вам
доложить, прогресс!
- Прогресс-то прогресс, - посмеиваясь и толкая под столом молодого
человека, сказал Косьма Василович, - но ежели я, так сказать, распущу
прокламацию насчет эдак социального переворота, ты ведь, пожалуй, не
усумнишься в кутузку меня ввергнуть, а?
- Ну, уж нельзя, батенька, - служба! И рад бы, да не могу! Тут, брат,
инструкция, циркуляры, строгости...
Тут именно ничего не поделаешь. Уж это извини. Скручу, ввергну, не
посмотрю, что приятель. Я, батенька, присягу принимал. - Вдруг Сергею
Сергеичу представилось что-то смешное, он опять развеселился и захохотал:
- Знаете Мастакова? Ведь дурак? Уважаю наших помещиков, но про него всегда
скажу, что дурак. Смотрю, что это мой помощник на себя не похож?.. Эдакую
таинственность напустил, шепчется с приставом второго стана, в уезд
зачем-то отпросился - пропадал три дня. Что, говорю, батенька, волнуетесь?
Ну, наконец признался. Мастаков, изволите ли видеть, с мужиками там не
ладит, воо
...Закладка в соц.сетях
