Жанр: Классика
Гарденины, ИХ ДВОРНЯ, ПРИВЕРЖЕНЦЫ И ВРАГИ
...каешь чай в конторе?
- Ну, будя теперь война! - пробормотал староста Ивлий и укоризненно
помотал головой на мужиков.
- Ребята, гоните ее в три шеи, - насильственно спокойным голосом сказал
Мартин Лукьяныч.
Поднялся невообразимый шум. Василису схватили под руки и поволокли из
толпы. Она отбивалась - и пронзительно визжала.
- Митревна, Митревна, - сказал ей староста Ивлий, -уверившись, что
Мартин Лукьяныч не смотрит в его сторрну, - ты хоть мир-то пожалей!
Одни кричали на Гараську, другие - на его отца, беспомощно разводящего
руками.
- Эка барин выискался! - горланил Гараська, размахивая руками, но
избегая, однако, смотреть на Мартина Лукьяныча. - Авось крепостных-то
теперь нету!
Мартин Лукьяныч подозвал Ивлия, что-то сказал ему и, махнув конторщику
и Николаю, уехал с ними-. Суматоха стихла; все мало-помалу успокоились.
Гараська в картузе набекрень сидел, поджавши под себя ноги, и, злобно
посмеиваясь, крутил цигарку; красный платок Василисы виделся далеко по
дороге в деревню...
Но тут староста Ивлий объявил, что Гараськиному отцy, Арсению
Гомозкому, земли давать не приказано. Вновь поднялся страшный шум.
Гараська вскочил и закричал еще яростнее, чем прежде. Дядя Арсений совсем
растерялся.
Проехав версты две шагом, Мартин Лукьяныч пришел в себя и совершенно
успокоился.
- Эка народец! - выговорил он.
- Избаловались, если хотите знать, - пискнул Агей Данилыч. - А! Какое
слово сказал: "Крепостных теперь нету!" Лучше было, дурак, лучше было.
Заботились о тебе, о дураке!
- Да что он за солдатку-то вступается? Ему-то что?
- Тут, папенька, кажется, роман, - робко сказал Николай.
- Гм... Ну, ничего, пускай их без земли останутся.
Экой грубиян! Ведь, по-прежнему, что с ним, с эдаким, делать? Один
разговор - в солдаты.
- Он, папаша, очень уж работник хороший: когда на покосе, всегда первым
идет. Или скирды класть... ужасно ловко верха выводит.
Мартин Лукьяныч промолчал на это и немного спустя сказал:
- Дай-ка закурить, Николя! Агей Данилыч, ты нонче приготовь-ка список,
кому овес сеять, - завтра надо, господи благослови, и повещать. Фу,
благодать какая стоит!
Около сада, на обширном лугу вилась кольцом плотно убитая дорожка. Это
была так называемая "дистанция"
для испытания рысистых лошадей. В самом центре круга стояла беседка. На
ее ступеньках сидел теперь, опираясь подбородком на костыль и задумчиво
смотря вдаль, конюший Капитон Аверьяныч.
Мартин Лукьяныч слез с седла и подошел к нему. Они пожали друг другу
руки. Слезли затем с лошадей и Агей Данилыч с Николаем. Тому и другому
Капитон Аверьяныч протянул указательный палец левой руки.
- Как дела? Овес гожается сеять? - спросил он.
Мартин Лукьяныч сказал и тоже сел на ступеньку
беседки. Агей Данилыч и Николай стояли и держали лошадей.
- Ну, а у вас что? - спросил Мартин Лукьяныч.
- Да что, Варфоломеева прогнить придется. Какие с ним призы!
- Я давно вам говорил. Как же теперь быть?
- Слышно, что Ефим от Воейкова отошел. Груб он и часом пьет, но по
крайности дела своего мастер. Придется послать за ним.
- Что ж, пошлем. Эдак, значит, в июне не поведем, Кролика в Хреновое?
- Куда поспеть! К лошади нужно примениться. Я уж давно заметил - Онисим
ему ход скрутил. С начала зимы прикидывали шесть минут десять секунд, а
потом гляжу - шесть минут восемнадцать секунд. Что бог даст на тот год,
пятилетком.
- Ну что ж, пошлем за Ефимом, а на тот год, даст бог, и оберем призы. Я
давно вам говорил, что Онисим - дрянь.
Все помолчали.
- Вот ты, фармазон, говоришь: бога нет, - сказал конюший Агею Данилычу,
- а смотри, велелепие какое... Что есть красно и что есть чудно! - и он
неопределенно махнул рукою в пространство.
- Это натура, ежели хотнте знать, - ответствовал Агей Данилыч,
язвительно улыбаясь, - для невежества оно точно оказывает богом, но это
суть натура-с, сударь мой.
- Дура! - отрезал Капитон Аверьяныч.
Все засмеялись.
Перед вечером во флигель к управителю пришел Арсений Гомозков с сыном
Гараською. Мрачно нахмуренного и кусающего себе губы Гараську он оставил в
сенях, а сам явился перед Мартином Лукьянычем, долго молил его и валялся у
него в ногах. Наконец вышел в сени, умоляющим шепотом что-то долго-долго
говорил с Гараськой и вместе с ним вошел опять в комнаты. Тем временем
Мартин Лукьяныч послал за чем-то Николая к Фелицате Никаноровне, кухарку
Матрёну отправил за мукою на мельницу я остался один. Гараська как вошел,
так и остановился у порога. Вид у него был угрюмый и жалкий.
- Вот что хочешь, то и делай с ним, Мартин Лукьяяыч, - сказал Арсений,
по своей привычке беспомощно разводя руками, - а мы тебе не супротивники.
Мартин Лукьяныч, не глядя на Гараську, сказал:
- Ну, что ж с ним толковать? Возьми вон в кухне веник. Там из лозинок
есть. Пускай ложится...
Арсений торопливо вышел. Гараська, стараясь удержать нервную дрожь и
всхлипывания в горле, начал раздеваться.
Вечером в контору пришли "за приказанием" староста Ивлий, старший
ключник Дмитрий, овчар, мельник ц садовник. Агей Данилыч записал дневную
выдачу и приход продуктов. Мартин Лукьяныч ходил по конторе, заложивши
руки за спину, и задумчиво курил папироску, выпуская дым колечками. На
завтра все было приказано.
- Да, я и забыл, - вдруг останавливаясь, сказал он старосте, - пусть
Арсению жеребий положат. Сколько он записал под яровое?
- Три десятины-с.
- Ну, пусть. Ступай с богом.
- Там мужики к вам пришли, - доложил мельник Демидыч, оглянувшись на
дверь.
- Что там? Здрасте. Что вам нужно?
Вошли мужики, в том числе и Арсений Гомозков.
- К вашей милости, Мартин Лукьяныч; пожалуй нам овсеца взаймы.
Обсеяться нечем. Кое на подушное продали, кое в извозе, а год, сам знаешь,
какой был. Заставь бога молить.
- Агей Данилыч, хватит-у нас овса до нового урожая?
Конторщик отвечал утвердительно.
- Сколько же вам?
- Да нам бы вот, коли милость ваша, по три четверти на двор. Дядя
Арсений, тебе сколько?
- Мне - пять, Мартин Лукьяныч, - неуверенным и робким голосом сказал
Арсений, - мне без пяти четвертей делать нечего. Не обессудьте.
- Ну что ж?.. Отпусти, Дмитрий. Запиши, Агей Данилыч, в книгу.
Смотрите.только - к покрову отдать! Ступайте с богом.
Ночью собиралась первая гроза, и где-то вдали неясно грохотал гром.
Крепким и мирным сном спала усадьба. На мельнице лениво и тоже как будто
спросонья шумела вода, пущенная мимо колес. Один Николай не спал. Долго он
ворочался на своей постели и"беспокойно прислушивался. Разные мысли лезли
ему в голову: о том, что нехорошо до крови бить людей, о том, что у него
новые сапоги, что Агей Данилыч верит вместо бога в какую-то "натуру" и что
Гардении пожалован вовсе не за город Измаил... А посреди этих
беспорядочных мыслей- грезился ему захватывающий степной простор, звенели
в ушах журавлиные крики и трели жаворонка, мелькало смуглое лицо Груньки
Нечаевой и что-тосладкое, счастливое, томительное стесняло грудь и
вызывало на глаза странные, беспричинные слезы.
На другой день привезли почту. Конюший ждал письмат от сына и еще
задолго до возвращения нарочного пришел к управителю. Но оказались только
газеты да письмо Фелицате Никаноровне от барыни. Капитон Аверьяныч вдруг
сделался мрачен, начал поскрипывать зубами и гудеть...
Мартин Лукьяныч в свою очередь беспокоился: ему было"
странно и неприятно, что барыня написала одной толькоэкономке. "Не
гневаются ли? Не дошли ли до них какие-нибудь кляузы?" - думал он. Послали
с письмом Агея Данилыча и нетерпеливо ждали, нет ли чего нового и важного,
Фелицата Никаноровна не замедлила прибежать, - она всегда ходила какою-то
кропотливою мелкою рысцой. Это была маленькая тщедушная старушка, в
темненьком платьице, с живыми движениями и прозрачно-желтым в мельчайших
морщинках лицом. В ее руках белелось уже распечатанное иг прочитанное
конторщиком письмо от барыни. Истово перекрестившись на образа, она
поздоровалась, села и внезапна всхлипнула.
- Или что нехорошее пишут, Фелицата Никаноровна? - тревожно спросил
Мартин Лукьяныч.
- Что!.. Видно, и нонешнее лето не приведет создательгоспод повидать, -
сказала Фелицата Никаноровна. - Лизавета Константиновна захворали.
Управитель в значительной степени успокоился: это не касалось хозяйства.
- Что с ними приключилось? - спросил он, делая участливое лицо.
- Пишут их превосходительство: незапно, иезапно стряслось. Всё думали в
деревню, ан доктор в Италию посылает.
Подробно-то не описывают, - ну, а видно, сколь обеспокоены. Тут и вам,
батюшка, есть местечко: недосужно писать-то в особицу, очень грустят. Еще
бы, господи! Барышня на выданье, только женишка бы подыскать, - да разве
станет за ними дело? - а тут этакое произволение!
Она вынула платок, свернула его комочком и вытерла свои слезящиеся
глазки.
- Очень уж докторам вверились, - заметил Марти"
Лукьяныч, благоговейно погружаясь в чтение письма.
Он теперь совершенно успокоился: объяснилось и то, почему барыня не
написала ему отдельно.
- А как же наукам не верить? - выговорил Капитон Аверьяныч, из гордости
не решавшийся спросить, нет ли чего о сыне. - Ученому человеку нельзя не
верить. Вот хотя бы взять Ефрема Капитоныча...
- Ну, батюшка, ты уж лучше не говори про своего самовольника! -
встрепенулась Фелицата Никаноровна, и дааке румянец проступил на ее
крошечном личике. - Хорош!
Куда хорош! Послушай-ка, что госпожа-то пишет.
- Что такое? - спросил Капитон Аверьяныч, напрасно "стараясь придать
равнодушное выражение внезапно дрог"увшему лицу.
- Как же! Заботятся о нем, их превосходительство комнату ему приказали
отдать... Да не подумайте, Мартин Лукьяныч, какую-нибудь комнату,
гувернерскую! (Ричардуто, слава богу, прогнали!) Мало того, смилостивились
и в харчах: позволили с кастеляншей за одним столом кушать.
И вдруг едет к нему Климон Алексеич, - самого дворецкого изволили
послать! - а твой дебошир чуть не в шею его!
Я бы, говорит, наплевал. Каково вам это покажется?
Капитон Аверьяныч, в свою очередь, успокоился: ему представилось, что
он услышит что-нибудь ужасное.
- Ну, уж и в шею! - проговорил он недоверчиво. - Нукось, прочитайте,
Мартин Лукьяныч, что он там натворил?
Управитель прочитал.
Татьяна Ивановна действительно извещала, что Ефрем отринул предложение,
имел дерзость ответить, что в милостях не нуждается, но о Климоне
Алексеиче писал только, что Ефрем невежливо обошелся с ним.
- Невежливо обошелся, а вы говорите - в шею! Само собою, - гордец; не
будь он студент императорской академии, конечно, следовало бы всыпать
горячих. Но вот, подикось, - достиг! Своим умом добился. Года три-пройдет,
отец-то мужик останется, а он - эва! - дворянин. Не таковский Ефрем
Капитоныч. Коли уж драть, надо было сыздетства в это вникнуть, а уж в
императорскую академию влез - поздно.
Капитон Аверьяныч высказал это, как будто осуждая сына, но в его голосе
и в выражении лица сквозило тайное удовольствие, и Фелицата Никаноровна
полнейшее право имела подумать: "Ты и сам-то такой же самонадеянный!"
Мартин Лукьяныч дочитал письмо и, бережно сложив его, возвратил
Фелицате Никаноровне.
- Насчет конного заводу нет приказаний? - спросил конюший.
- Ничего, Капитон Аверьяныч, - ответил управитель. - Приказывают
лошадей не готовить, больше ничего.
Приезда не будет. Деньги велено высылать... как его, городто?
Дозвольте, Фелицата Никаноровна, на минуточку, - во Фло-рен-цию. Значит, в
Итальянское государство. Придется из Воронежа трансфертом.
Николай сидел тут же и сначала прислушивался, а потом стал развертывать
"Сын отечества" и просматривать фельетоны и то, что напечатано мелким
шрифтом. Он был рад, что господа не приедут. Правда, он только еще год как
жил с отцом, и, следовательно, узнать господ ему не была случая, но живя у
тетки, верстах в шестидесяти от Гарденина, ему приходилось приезжать к
отцу и гостить здесь, когда были господа, и он очень хорошо помнил то
чувства приниженности и опасливого настроения, которое овладевало тогда
усадьбою. Помнил, как отец водил его на поклон к господам, заставлял шагов
за двадцать от барскогодома снимать шапку, целовать ручку у генеральши,
почтительно вытягиваться и опять-таки снимать шапку при встрече с
барчуками и с барышней. Помнил, как отец и такой уважаемый и важный
человек, как Капитон Аверьяныч, стояли в вытяжку и с обнаженной головой не
только когда барыня говорила с ними, но когда просто проходила мимо, и как
при ее отъезде и приезде они раболепно целовали у ней ручку. Все это
Николаю, воспитанному на глухом и свободном от барского вмешательства
теткином хуторе, представлялось ужасно неприятным.
- Вот, папенька, пишут, как ведется хозяйство в Померании, - сказал
Николай, воспользовавшись тем, что в разговоре старших наступил перерыв.
- Ну, что же из этого! - с пренебрежением спросил Мартин Лукьяныч.
- Очень уж будто хорошо. Огромный доход, и все отлично делается. По
агрономии.
- Плюнь, брат! Все это вздор. Немчуришки хвастаться горазды, а в
газетах и рады пропечатать.
- Ох, уж подлинно, батюшка, что горазды, - воскликнула Фелицата
Никаноровна, - теперь подумаю: Ричарду прогнали, а Адольф Адольфыча
оставили... К чему?
То ли дело обоих бы, шаромыжников...
- Агрономы! - насмешливо выговорил Капито"
Аверьяныч. - Любопытно бы посмотреть на них без нашего-то хлеба. Жрали
бы эту... как ее?., вику, что ли? Воля была, сколько ведь этих агрономов
господа повыписали:
Павлов, Савельев... У Павлова какой завод изгадили, Савельев, спасибо,
вовремя догадался, разогнал. И ведь какую ораву! Павлов-то человек сорок,
кажется, махнул Г - Что ж, не в похвальбу сказать... Помните, Константин
Ильич, - царство им небесное! - произнес Мартии Лукьяныч, - как настаивали
из Саксонии немцев выписать? Из Саксонии немцев, а от Бутенопа машины. Не
надо, докладываю, ваше превосходительство! Извольте обождать, все
оборотится на прежнее. Куда тебе как горячились!
- Ан и оборотилось.
Мартин Лукьяныч с достоинством выпрямился.
- Могу похвастаться, - сказал он. - Говорят: потрашы, порубки,
воровство, грубость, неотработки... Верно. Но почему? Потому, что без ума.
По-моему, так: надо тебе сенокосу? - коси, сделай милость; скотину пустить
некула? - пускай куда угодно, лишь бы без вреда; пар, зеленя, жнива,
отава, ежели господский скот не нуждается, - пускай! Лесу мало? - вот тебе
хворост, вот тебе на всю деревню две десятины строевого каждогодно; земли
не хватает? - бери; у людей десять рублей тридцатка, у меня бери за семь.
Конечно, ежели ты достоин. Богачу Шашлову не дам и Василисе-солдатке не
дам. Платить нечем? - нe надо, в долг запишем, и притом без всяких
расписок.
Что же выходит? Та же старина-матушка. Пошлю повестить на барщину -
сколько нужно, столько и придут. Цеиу сам назначаю. Неисправностей
никаких, порубок нет, потрав нет, работа ни разу не стояла; что касательно
суда - ей-богу, до сих пор не знаю, как мировому прошенье написать. Зачем
же немцы, спрашивается? Почему - Бутеноп? Конечно, я не ровняю с прежним.
Но это потому, что грустно за них, анафемов. Теперь я как смотрю на.
мужика? Очень хладнокровно. А по-прежнему мне во всякую мелочь нужно было
вникнуть: и жену не бьет ли, и не пьянствует ли, и вовремя ли на своем
поле убрался, и почитает ли отца-мать. Словно за малым ребенком ухаживали.
Ну, что ж, не понравилось - как угодно. Наша изба с краю.
Капитон Аверьяныч одобрительно помычал, простился, ушел.
- Да, тяжело вольному человеку, - задумчиво выговорила Фелицата
Никаноровна, - сколько горестей! Вит Т?фрем. Будь крепостные, ну, отдали
его в Хреновое в коновальскую школу" кончил бы, воротился к отцу, к матери.
И господам-то на пользу. А тут на: из Хреновой в Харьков, из Харькова,
не унялся, в столицу шмыгнул. Легкое, ли дело!.. Обдумывай, хлопочи,
тянись, мать плачет. А уж за господами все, бывалоче, обдумано. Отрадно
это, милые мои, когда воли своей не имеешь, - ох, какая забота снимается!
- Ну уж нет-с, - с горячностью вскрикнул Николай, - легче, кажется,
удавиться!
Отец строго посмотрел на него и сказал:
- Помолчи. Не вламывайся зря. Смотри у меня, брат...
- Ну, это вы, Мартин Лукьяныч?.. Юноша! Господь с ним, - проговорила
Фелицата Никаноровна и ласково поглядела на сконфуженного и оробевшего
Николая. - Что, Николушка, привыкаешь, голубчик, к хозяйству? Не скучаешь
без тетеньки?
- Привыкаю-с. Я у тетеньки тоже занимался, Фелицата Никаноровна, - Чем
ты там занимался? Баклуши бил, - прервал его отец. - Тридцать десятин
распашки, чем там можно заниматься? И сестра-то Анна баклуши бьет, и ты
бил.
Спросите его, что они зимой делали? Либо мотки разматывали, либо романы
читали. Валяет ей с утра до ночи Ри"альда-Ринальдини какого-нибудь, а
старая дура плачет.
Я сам люблю чтение, но разве это занятие? Только и хорошего, что
насобачился читать прекрасно. Не поверите, лучше меня, право. И пишет
превосходно.
- Ты бы, голубчик, пришел как-нибудь из Филарета мне почитать. А я тебя
пастилкой угощу.
- Слушаю-с, Фелицата Никаноровна.
- Ничего, ничего, приучается, - продолжал Мартин Лукьяныч благосклонным
голосом, - глуп еще, горяч.
Осенью, смотрю, стадо коров загнал. "Чье?" - спрашиваю.
"Наших, гар денинских". - ""Зачем же?" - "На зеленях ходили". - "Да,
болван, говорю, зеленя-то ведь мерзлые?" - "Мерзлые". - "Вреда нет?" -
"Вреда нет, да не пускай на барское". Ну, взял его, пощипал маленько,
велел выпустить.
Фелицата Никаноровна засмеялась и сказала:
- Да уж, Николушка, слушайся папашеньки. У господ Гардениных отродясь
было без обиды, зато господь и nqсылает сторицею, - и, добавив со вздохом:
- только вот Лизонька-то обмоглась бы... - торопливо приподнялась,
попрощалась и побежала к себе.
- Как же, папаша? - обиженным тоном заговорил Николай. - Едем мы с вами
на дрожках, и вдруг вижу:
на барских жнивах ихняя скотина. Пастух сидит как ни в чем не бывало, в
жилейки играет. Увидал вас, вскочил, захлопал кнутом, будто сгоняет
скотину. А мы проехали, я оглянулся: он закинул кнут за плечо и опять в
жилейки, а скотина как была, так и осталась на барской земле.
Хорошо, вы не оглянулись!
- Вот и вышел дуралей. А я без тебя-то не знал? Он должен страх иметь.
Он его и имеет. Видит, что управитель, он и бежит сломя голову. А зачем
ему сгонять, коли нет вреда и я молчу? Вот захвати ты его в хлебе или
рядом с барским скотом, ну, тогда иное дело. Да и то не загонять, а
полыснул его хорошенько нагайкой, он и опомнится. К чему? Однодворцы
запустят - загоняй. Этих нечего баловать. А своих никак не моги. Свои
приучены, чутьем знают, куда можно пустить, куда нет. Вот выгон около
деревни. Выгон-то наш, а скотина на нем по всякий час мужицкая. По-твоему,
как: загонять? штрафы брать?
(Николай промолчал.) Вот то-то и есть. Без барского выгона мужикам
прямо петля. Зачем же мы будем зря петлю-то затягивать? Понадобится -
затянем, а пока бог с ними.
Разве есть надобность людей обижать, рассуди-ка? Нужно, чтоб люди из
повиновения не выходили, чтоб господам от них польза была, а обижать,
Никбля, никого не следует.
Скажу не в похвальбу: хотя же покойник барин и разгневался тогда, что я
землемеру Стервятникову подарил корову и выдал в виде взятки пятьдесят
рублей, но потом неоднократно спасибо мне говорил. Деревня у нас вот где
(Мартин Лукьяныч сжал кулак). Ежели стиснуть - пошевелиться невозможно.
Одним водопоем можно со свету сжить. Но я этого никак не желаю. Ты вддишь,
как я обращаюсь с народом? По дочти-ка, сколько долгбв распущено. Нет
такого двора. Ни в чем нет отказу... Зато и нам не отказывают. Пожалуй,
вон господин Головятников до того дошел: девки на троицу в его степь за
цветами пошли - штраф! Не говоря уже о ягодах или в лес по грибы и по
орехи. И глупо. У меня за всем ходи. Конечно, чтоб на глаза не попадались,
имели страх. И что же выходит? Головятникова жгут, Головятников судится, у
Головятникова в сентябре пшеница стоит некошеная, а у нас, брат, все слава
богу, все вовремя. И много дешевле других. Так-тося, дурачок!.. - и,
помолчав, прибавил со вздохом: - Ах, дети, дети...
Тем временем Капитон Аверьяныч зашел за конторщиком и пригласил его с
собой составлять письмо к сыну.
Но нужно рассказать об Агее Данилыче. Как уже известно читателю, он
слыл в Гарденине за вольнодумца и безбожника. Но его вольнодумство не
только никого не заражало, а никого и не возмущало. Трудно сказать -
почему. Так уж было принято - извинять Агея Данилыча и смотреть на него
как на чудака. С другой же стороны, со стороны его честности и письменных
познаний, все очень ценили и уважали его. Уважала и ценила даже Фелицата
Никаноровна, которая одна из всего Гарденина не смеялась над его
"предерзостными словами" и неизменно отплевывалась и крестилась, когда он
в ее присутствии,-что случалось, однако, очень редко, - извергал их. Тем
не менее только Агей Данилыч писал ей письма к барыне, был посвящаем во
все интимности гарденинской семьи.
Впрочем, гарденинские предания смутно упоминали, что, помимо уменья
Агея Данилыча красноречиво владеть пером и помимо его примерной
скромности, были и особые обстоятельства, вследствие которых-фелицата
Никаноровна относилась к нему мало того что с доверием, но и с глубокою
нежностью. Кое-кому из старожилов было известно, а иные слышали от отцов,
что некогда камердинер Агей питал любовную страсть к нянюшке Фелицате, -
это относилось приблизительно к двадцатым годам текущего столетия;
известно было и о печальной развязке этого крепостного романа, о том, как
был жестоко наказан и сослан в орловскую деревню камердинер Агей, как он
приставлен был пасти свиней, одет в лапти и в посконную рубаху.
После Фелицата обратилась в Фелицату Никаноровну, прилепилась всею
душой к барской семье и навек осталась девицей, Агей же произведен был в
конторщики и тоже никогда не помышлял о женитьбе От природы угрюмого и
сосредоточенного нрава, Агей Данилыч со времени своего несчастья в
особенности сделался нелюдимым, полюбил уединение и мечты, стал
углубляться в книги. Приближенный в качестве камердинера к барину - тому
самому Илье Юрьевичу, с которым "гневный император Павел за одним столом
кушал", Агей перенял от него взгляды и понятия достаточно кощунственные.
Илья Юрьевич в свое время славился по этой части, хотя за столом "гневного
императора", конечно, славился и по другим частям. Затем в ста. ром и
давно покинутом орловском доме Агею Данилычу случилось найти сочинения
Вольтера, переложенные на русский язык еще при Екатерине; "Кума Матвея" -
книжку, изданную в Москве в 1802 году и тогда же запрещенную, еще десятка
два затхлых, заплесневелых томиков в прочных кожаных переплетах, на
толстой синеватой бумаге, написанных тем наивно-свободным и уверенным
языком, которым столь известен конец XVIII века. С тех пор Агей Данилыч уж
и не расставался с этими книгами, решительно пренебрегая всякими другими
позднейшего происхождения.
Среди гарденинской дворни он держался одиноко, замкнуто: редко-редко
проявлялась в нем потребность общительности, но и тогда он, вместо того
чтобы идти куда-нибудь в гости, предпочитал посидеть в таком публичном и
свободном для всяких изражений месте, как застольная.
В письме к сыну Капитон Аверьяныч прежде всего велел поместить, что
"родители огорчены тем, что он разгневал их превосходительство и был столь
дерзок с уважаемым барским слугою, который недаром же отличен "
превозвышен". После этого следовал совет: поскорее, пока господа не
уехали за границу, .попросить прощения у генеральши, ибо "ласковое теля
двух маток сосет" и "плетьюобуха не перешибешь". Затем шли обычные
увещания, одинаковые во всех письмах Капитона Аверьяныча: веровать в бога,
почаще ходить в церковь, слушаться начальников и наставников, почитать
старших, беречь копейку на черный день, не водиться с дурными людьми, не
пить хмельного и, по заповеди "чти отца и матерь твою", всячески помнить
родителей. Кое-что из этих увещаний решительно противоречило взглядам Агея
Данилыча, заставляло его язвительно ухмыляться, выпускать "дерзкие"
словечки, нетерпеливо вертеться на месте, тем не менее он продолжал
писать цветисто и с усердием, к полнейшему удовольствию Капитона
Аверьяныча.
- Выводи, - говорил Капитон Аверьяныч: - говеть же тебе, сын Ефрем, а
такожде и приобщаться святых и страшных тайн беспременно кажинный год. Ибо
ежели господь грешников милует, то кольми паче соблюдающих правила.
- Ну, уж нечего сказать, понятие! - ворчал Агей Данилыч. - Ужели сие
сочтется за грех, коли я в пятницу ветчины поел? Вот ежели я голодом
привожу себя в уныние, естомак редькой набиваю, это подлинно грех, понеже
грешу против самой натуры... Невежество, сударь мой!
Капитон Аверьяныч терпеливо выслушал и повторил:
- Пиши, Агей, пиши: говеть же тебе, сын мой Ефрем...
Агей Данилыч презрительно фыркнул и начал возражать с другой стороны:
- Ну, кто же такое невежество пишет, да еще к образованному человеку?
Кажинный год! Мужицкое изражение, сударь мой. Господа студенты насмех
поднимут-с.
- Как же по-твоему?
- А по-моему, вот этак-с. - Агей Данилыч углубился в писание и спустя
десять минут прочитал: - "По нашему простому убеждению и по вере, преподаю
совет тебе, сын мой возлюбленный, не противиться установлениям
кафолической религии и с изрядным усердием исполнять то, что кафолическая
религия предписывает в смысле говения, хождения на исповедь и нарочито к
причастию. Понеже родителям своим ты через сие соблюдение учинишь приятный
поступок и между тем по вере нашей творцу составишь угодное. Ибо творец
все сущее установил на пользу ради отменно-изрядного процветания натуры..."
- Ничего, ловко, - одобрил Капитон Аверьяныч.
- Еще бы-с! А то пишем господам студентам и вдруг - простонародное
изражение! Ежели писать... (Агей Данилыч вставил кощунственное словечко),
так по крайности грамматично, а не в утеху шпыням-с.
- Ну, ну, фармазон, некогда, пиши!.. Пиши, что родители оченно умоляют
приехать повидаться, хотя же бы "а один денек... Сколько, может, годов не
виделись, - ведь как уехал в Харьков, так я канул! - А лета наши уж
...Закладка в соц.сетях
