Жанр: Классика
Гарденины, ИХ ДВОРНЯ, ПРИВЕРЖЕНЦЫ И ВРАГИ
....
Похоронили его рядом с могилой А. П. Чехова на Новодевичьем кладбище.
3
Роман "Гарденины" (1889) - многоплановая художественная панорама
пореформенной действительности. Он охватывает почти пятнадцать лет истории
русской деревни - с начала 70-х до середины 80-х годов. Уже одно только
"население" романа (более ста персонажей) говорит, как заметил Н. Е.
Каронин-Петропавловский сразу же по выходе "Гардениных", что "это
произведение, каких давно уже у нас не было".
Эртель поставил перед собой сложную задачу - нарисовать смену
крепостнической общественной формации капиталистическим укладом жизни,
показать ломку нравственно-психологического мира людей переходной эпохи.
"Весь замысел романа в том и состоит, - писал Эртель В. Г. Черткову 18
ноября 1888 года, - чтобы показать подводное течение новых мыслей и новых
понятий, воспрянувших и забродивших в нашей глуши после великой реформы
(разумею освобождение крестьян), мыслей и понятий хороших и дурных.
Замысел романа - как эти новые, и хорошие и дурные, мысли возрастали и
брали соки из старой, дореформенной, униженной и развращенной
крепостничеством почвы, и из почвы и под ярмом рабства до великой степени
сохранившей чистоту и целостность".
К осуществлению своей "мечты о романе" писатель шел почти десять лет
через собственный жизненный и художественный опыт, через трудные раздумья
о судьбах классов и сословий в период нарастания, а затем спада
общественного движения, когда, по известным словам Л. Толстого, в России
"все... переворотилось и только укладывается".
"Гарденины" выросли из эртелевских очерков "Последние барские люди",
печатавшихся в газете "Русские ведомости", и практически создавались в
сравнительно короткое время, но это только внешняя сторона рождения
романа, внутренняя же работа продолжалась долго и напряженно - то было
стремление осознать ведущие силы жизни, способные изменить "матушку
Россию". Эти силы Эртель видел в любви и познании, причем эти два начала,
по его убеждению, должны быть в человеке неразрывно связаны. Иначе говоря,
для здорового роста общества нужны апостолы-праведники и
интеллигентыработники. Такая философия (здесь она несколько спрямлена)
страдает абстрактностью, ибо в ней мало задействована та самая социальная
действительность, рыцарем которой в искусстве Эртель всегда выступал.
Противник застывших теоретических формул в жизни ("У меня органическое
отвращение ко всем талмудам, ко всем замкну-гостям, высокомерностям и
окоченелостям", - заявлял он), писатель, естественно, не воплотил их и в
романе, отдав предпочтение диалектике бытия. Главы, в которых автор
остается верен не надуманной, а истинной правде, оказываются исполнены и
правды художественной, когда же сочиненная мораль все же берет верх,
страницы произведения тускнеют.
Обозначенные выше авторские идеи воплощены в образах сына управителя
барского имения Николая Рахманного и столяра Ивана Федотыча. Первая фигура
проходит через все повествование. Перед нами - история души Николая
Рахманного, вначале диковатого в понятиях и нравственно чистого героя,
овладевшего затем книжными знаниями самоучки-разночинца, прошедшего многие
соблазны патриархально-мещанского захолустья. Эртель великолепно рисует
становление характера Николая, в котором угадывается немало
автобиографических черт. Поначалу это "молодой, сильный и красивый дубок",
растущий без особых печалей и забот. "В его душе, - пишет Эртель, - было
как будто сложено известное количество взглядов, понятий, верований и
лежало там не прибранное и не пересмотренное, но в покое". Но вот этот
девственный покой нарушен. Управляющий гарденинской вотчиной Мартин
Лукьяныч дает сыну первые уроки "политики" в обращении с крестьянами,
прививает ему Зачатки выгодной рабской психологии, учит хитрой механике
затягивать петлю на шее вчерашнего крепостного мужика. Наука первого
барского слуги внешне "божецкая": нужен работнику кредит - пожалуйста,
требуется сенокос - изволь, земли не хватает - бери, но только чтоб страх
у народа был, чтоб пикнуть не могли, когда на барщину или другие
повинности гонят, иначе петля мгновенно затянется. "Деревня у нас вот где
(Мартин Лукьяныч сжал кулак). Ежели стиснуть - пошевелиться невозможно.
Одним водопоем можно ее свету сжить". Николай Рахманный внутренне
протестует против такой "политики", но его бунт пока не идет дальше
пререканий с мудрым и жестоким отцом, под игом которого трепещет вся
гарденинская дворня.
Но старая деревня только с виду крепка, ее устои уже подгнили, и она
трещит под напором новых веяний: узаконенная кабала помещика заменена
властью рубля, поднимает голову кулак, ропщет на хозяев работник,
собирается "в казаки" обнищавший мужик, вырывается из плена семейного
деспотизма крестьянский сын... Эртельвсесторонне и психологически тонко
рисует нарастающий процесс гибели общинной деревни, цепляющейся за
обветшалые порядки. "Тоже сказывали - воля, а заместо того всё на господ
хрип гнем", - говорит молодой мужик Андрон. Он обращается к "миру" с
просьбой отделить его семью от деспота-отца. Сцены скандала строптивца с
родителем-"жилой", а затем сельского схода, решающего вопрос впользу
непокорного сына, прекрасно демонстрируют талант реалистабытописателя,
хорошо видевшего экономические и нравственные сломы прежней деревни." -
Ну, времечко наступило!" - сокрушается "великолепный холуй", дворецкий
Климон Алексеич, подмечая "смуту".
Поражение старины ощущается повсюду: в дворянском особняке и сельской
конторе, в поле и на конюшне, в купеческой гостиной и даже в церкви.
Оставляющий землю ради заработков пролетарий Гаврюшка говорит приятелю: "А
какой ты есть человек в своей деревне? Захотели тебя выпороть - выпороли,
захотели по морде съездить - съездили, волостной катит - пужаешься, барин
мчится - поджилки трясутся со страху". Мужик пробуждается от
крепостнической спячки, но это пробуждение происходит в потемках старого
быта, отягченного к тому же новым изощренным гнетом. Эртель не дает в
"Гардениных" крупного и цельного образа пореформенного крестьянина,
растворяя его фигуру в отдельных колоритных эпизодах и ярких "пятнах", -
очевидно, писатель и не ставил перед собой такой задачи, однако стихия
народной жизни представлена в романе зримо и многосторонне - это
недовольный мужик Арсений и степенно-мудрый наездник Сакердон Ионыч,
разбитная солдатка Василиса и деревенская красавица Грунька, энергичный
парень Федотка и любознательный мальчишка Пашутка. Нередко объемность и
широта изображения "массы" достигается автором за счет убедительных
художественных деталей и символических сцен. Многих страниц стоит, к
примеру, маленький эпизод, в котором "девки" безучастны к любовным утехам,
потому что они несколько дней ничего не ели. Глубоко западает в сердце
картина случайной встречи Николая РахманjHoro с нищей бабой-странницей,
бегущей неизвестно куда от холеры и голода. Книжные представления героя о
народном горе наполнились настоящей болью, когда он увидел, как "среди
голой степной равнины, озаренной странно багровыми лучами, по-прежнему
чернелась крестообразно распластанная богомолка". "Понурая женщина в
черном" - олицетворение убогой и страдающей крестьянской России, распятой
на кресте бедности и беззащитности. Нельзя не вспомнить здесь трогательный
образ мужичка (старца в 24 года!) из рассказа Эртеля "Поплешка" ("Записки
Степняка") с его покорно-тоскливым:
"Один нам конец - умирать!" Жизненная правда всегда была "соавтором"
Эртеля. Создатель "Гардениных" знал мужицкую Россию глубоко, видел ее
"насквозь" и, как и Глеб Успенский, не обсахаривал ее в угоду
сентиментально понятым идеалам. Поэтому в романе рядом с "положительными"
персонажами из крестьян живут фигуры и малопривлекательные - такие, как
эпикуреец-развратник Агафокл, "артист" сквернословия кузнец Ермил, кулак
Шашлов и другие запоминающиеся, несмотря на свою короткую романную жизнь,
герои.
Лев Толстой, высоко оценивший "Гардениных", недаром подметил тяготение
их автора к изображению негативных сторон крестьянской психологии. Великий
писатель хотел видеть в народе прежде всего нетронутую "религиозную силу",
противостоящую активной общественной позиции. Эртель, часто споривший с
учением Л. Толстого, тем не менее попал под его мощное влияние, нарисовав
в романе образ апостола христианской морали столяра Ивана Фёдотыча,
сыгравшего большую роль в судьбе главного героя.
Сюжетная линия "непротивленца" Ивана Фёдотыча наименее удачна в
"Гардениных". Показательно, что и композиционно-стилевые средства
изображения праведника не отличаются изобретательностью: это в основном
вложенный в его "красные" уста монолог-притча, вроде истории о Фаустине
Премудром, которому знания не принесли счастья.
По сути, Николая Рахманного больше привлекают не моральные проповеди
старика смиренника, а его молодая подруга жизни, ставшая в конце концов
женой главного героя. Однако просто отмахнуться от философии Ивана
Фёдотыча - значит упростить проблему наиболее верного способа служения
"ближнему", над которой бился писатель.
Идея любовного доверия к человеку как важнейшему фактору избавления от
всякого зла проводится Эртелем настойчиво, особенно во второй части
романа, но она не получила убедительного художественного решения, потому
что в ней не вся правда, а только мечтаемая, вступавшая в контрастное
противоречие с горькой правдой действительности, которой наполнена книга.
Художественная ткань текста сопротивляется волевым авторским "привязям";
не Иван Федотыч и его смиренномудрая философия, а другая, более жизненная
и здоровая энергия движет обществом.
Эртель попытался раскрыть эту энергию в образе сына конюшего Капитона
Аверьяныча - Ефрема, студента медицинской академии, приезжающего домой с
целью политической пропаганды среди крестьян.
Между бунтарем-народником и его отцом, человеком властным и сильным,
образуется духовная пропасть, заполнить которую не могут естественные
родственные чувства. Интересы Капитона Аверьяныча всецело сосредоточены на
возрождении былой славы гарденинския рысаков - эта деловая сторона его
натуры показана блестяще, и вообще характер получился крупный, резкий,
самобытный. Попутно заметим: страницы романа, посвященные конезаводскому
делу спортивным состязаниям рысаков, читаются как увлекательное и
динамичное повествование. (В. Г. Короленко рассказывал: когда в "Русской
мысли" прервалось печатание главы о скачках, в редакцию посыпались
нетерпеливые телеграммы спортсменов.) Образ Капитона Аверьяныча
неоднозначен: это причудливый сплав рабской психологии, впитанной с
крепостной кровью, и гордыни, порожденной властью над "дворовыми людьми" и
своим профессиональным достоинством. Попытки Ефрема найти точки
соприкосновения с отцом разбиваются о глухую стену отчуждения. Капитону
Аверьянычу непонятны духовные устремления сына, направленные на ломку тех
самых крепостей, которые он всю жизнь сторожил. Драма "отцов" и "детей"
приобретает остросоциальное значение, несколько приглушенное бытовыми
реалиями.
Образ Ефрема был задуман Эртелем широко, ему хотелось представить в нем
революционного деятеля, но в целом замысел не удался, ресмотря на ряд
мастерски выполненных сцен и эпизодов (письмо другу-народнику, конфликт с
отцом и др.). Чемодан с нелегальной литературой так и остался нераскрытым.
По рискованной революционной дороге за Ефремом пошла Элиз Гарденина, бывший
"цветок крепостнической теплицы", огьивший благодаря любви и смелым
чистымпомыслам ее избранника. Увлечь же новыми идеями крестьян Ефрему не
удается, его встречает в деревне "самая погибельная первобытность",
"отсутствие одинаковой почвы", то есть внутреннего родства с народом. Не
находит он собрата по духу и в Николае Рахманном.
Эртель принимал народнические идеи лишь как здоровое моральное веяние,
а не идущие от жизни планы. "Как доктрина, как партия, как учение, - писал
он 23 февраля 1891 года А. С. Пругавину, - "народничество" решительно не
выдерживает критики, но всмысле настроения оно и хорошая, и влиятельная
сила". Восхищаясь благородными жертвенными порывами "семидесятников",
писатель дает понять в романе, что неудачи их сближения с народом - в
незначии его психологии и материального быта. Глухо говорится, что позже
Ефрем был замешан в громком политическом процессе, а его жена и соратница
также подверглась репрессиям. Эртель сам чувствовал идейно-художественную
бледность этих симпатичных ему героев и объяснял ее так: "...мне пришлось
лавировать: печальная тень цензуры густо легла на многое, многое сделала
неудобовразумительным для читателя, помешала мне развить фигуры Элизы
Гардениной, Ефрема и сектанта Арефия". Писатель рассказывал, с каким
трудом проходили "Гарденины" цензурное чистилище в "Русской мысли".
В отдельном издании купюры удалось восстановить, но это не спасло
положения.
Но не только надсмотрщики казенного благонравия мешали Эртелю сказать
свое слово, - его сковывала и неуверенность в правильности позиции
центральных героев. "Идеал мой не в Николае, - писал он. - Не ищите в
"Гардениных" идеалов. Этого там нет.
Я просто старался описать наглядную действительность с ее идейными
течениями, с тем, хотя и смутным, но несомненно существующим стремлением к
правде, которое оживотворит нашу деревенскую нищету, забитость,
невежество..." Зыбкость взглядов автора повлияла на развитие сюжетных
мотивов и развязку романа. Не сблизившись с социалистом Ефремом, Николай
Рахманный увлекается идеями просветителя-постепеновца Ильи Финогеныча
Еферова, купца демократической закваски, который скептически относится к
Переустройству России скорыми радикальными методами, предпочитая упорную,
хотя и внешне малоэффектную работу легальными средствами. Девиз купца:
"Долби невежество!" Наукой, книжками, школами, речами в земстве и т. п.
Нельзя сказать, что подобные личности - исключительно плод фантазии
писателя. Такие "экземпляры" выводил на сцену А. Н. Островский, в них одно
время даже искал идеал поэт и критик A. А. Григорьев - русская
действительность давала такого рода образцы. К примеру, в Воронеже был
широко известен "красный" купец И. А. Придорогин, друг поэта И. С.
Никитина, обвинявшийся в связях с А. И. Герценом. Однако подобные фигуры,
как бы они ни были оригинальны, все-таки представляли исключение, и видеть
в них выражение передового общественного настроения было сомнительно.
Пройдя дорогой трудных поисков и сомнений, Николай Рахманный становится
"культурником", то есть впрягается в будничную полезную работу. Благородна
и терниста стезя таких людей, обрекавших себя на постоянные стычки с
официальной бюрократией, отказывавшихся от личного спокойствия и по-своему
подтачивавших здание царизма. Характеризуя подобные типы общественных
деятелей, B. И. Ленин писал, что "они боязливо сторонятся "политики" и
являются "широким основанием нашего либерализма". Верный текущей правде
действительности, Эртель не смог, однако, "заглянуть за горизонты". Его и
самого не удовлетворило отсутствие в романе широкой исторической
перспективы, что, надо признать, пагубно повлияло и на художественную
ткань финальной части произведения, - нагляд ный пример того, как эстетика
мстит мировоззренческой неопределенности. Впрочем, последнее слово,
вопреки сюжетной логике и поведению главного героя, осталось за Эртелем,
психологически тонко угадавшим недосказанность судьбы Николая Рахманного
(его ни в коем случае нельзя отождествлять с автобиографическим портретом
писателя). "Гарденины" заканчиваются символической сценой прощания героя с
журавлями, торжественно проплывающими в осеннем небе. Это весьма
знаменательный прощальный аккорд, который следует воспринимать как
расставание с несбывшейся мечтой. Знаток творчества Эртеля современный
литературовед Б. Л. Бессонов тонко почувствовал эту финальную музыку.
"Человек, запрягшийся в "хомут", - пишет ученый, - плачет о небе и рвется
душою к журавлям, понимая, что все его теперешние радости и заботы - суета
и самообман".
Николай Рахманный, хотя и занимает в романе видное место, - "не герой"
в традиционном смысле этого литературного понятия. Тому есть причины
субъективного и объективного свойства. Первое связано с особенностями
дарования Эртеля, преимущественно новеллистического по своей природе.
Второе объясняется не только личными качествами таланта, но и характером
общественных событий 80-х годов.
Революционное народничество, поразив мир героизмом своих деяний,
вынуждено было после убийства Александра II отступить под натиском
реакции. В России наступила пора "оправдания бессилия и утешения
обреченных на гибель" (М. Горький). В таких условиях было невозможно
избрать центральной фигурой подлинного борца за народное счастье. Лишь за
рубежом тогда появились книги, отдающие дань героям своего времени
(например, роман Степняка-Кравчинского "Андрей Кожухов" и др.).
Непосредственно же в России художественное слово или "ушло в подполье",
или изменило прежним идеалам, или избрало новую тактику. Последняя
заключалась в переносе центра тяжести искусства на нравственно-этические
проблемы современности, в отказе от "диктатуры героя" и изображении не
столько положительных типов, сколько удушающей атмосферы и фона эпохи.
Эртель пошел именно таким путем (его мечта - написать роман о
революционере - осталась неосуществленной). Сразу же по выходе эртелевской
эпопеи Н. Е. Каронин-Петропавловский уловил эту новь, отметив, что
"отсутствие в "Гардениных" связующей мысли и "героя" - очень
знаменательный признак времени". И далее: "Откуда же литературе брать
руководящие идеи, если их нет в действительной жизни, а все бывшие
признаются ненужными?"
Вокруг Николая Рахманного живут почти равноценные "по занятости"
персонажи, действующие по разные стороны главной оси: барская усадьба -
буржуазное предприятие. Вокруг этой пограничной оси складываются
характеры, ломаются судьбы, кипят страсти. Патриархальное "дворянское
гнездо" в итоге сменяется "целесообразным" капиталистическим производством.
Деревню теперь "бреют со лба и с затылка". В конторе вместо
чудака-"вольтерьянца" Агея Данилыча, умершего с верноподданническими
словами "...отчет проверить... в балансе изрядная ошибка!", появляется
унылый субъект, строчащий кляузы на старого управителя. Последний, "оплот
гарденинской старины", изгнан молодым барином и доживает свои дни в
скобяной лавке сына. На смену ему приходит цивилизованный "механический"
человек с бухгалтерской душой. Образ нового управляющего написан яркими
сатирическими красками. Подобный характер был ранее разработан писателем в
повести "Две пары" (банковский чиновник Летянин), но и в "Гардениных" он
не утратил своей свежести. Знакомя читателя с воображаемым вагонным
попутчиком Переверзевым, повествователь рисует убийственно-карикатурный
его портрет, предпочитая набившим до оскомины дистиллированным речам
скучнога соседа веселое вранье "бывалого человека", который "воочию видел
дьявола и даже держал его за хвост". Старый управляющий предпочитал
наводить порядок в усадьбе по-старинному - розгам на конюшне, новый -
полицейскими мерами, которые вот-вот понадобятся для усмирения ропщущих
работников. Бойкий крестьянин точно определяет замену крепостнической
неволи капиталистическим грабежом: "Один аспид отвалился, другой
присасывается!"
Об Эртеле-сатирике исследователи говорят мало, меж тем, какую его книгу
ни возьми, встречаешь разящий смех, сверкающую остроумием деталь,
отточенный язык (показательна в этом плане повесть "Минеральные воды"). В
"Гардениных" множество страниц, написанных в лучших традициях Гоголя и
Салтыкова-Щедрина. Особенно удачны в романе типы "чумазых" воротил,
разбогатевших и поднявшихся на крестьянском невежестве и великосветской
чванливости, как поганые грибы на плесени. Таков Псой Антипыч Мальчиков,
"с необъятною утробой, с лицом, похожим на красную сафьяновую подушку с
пуговкой посередине...". Это стервятник, выгодно торгующий зерном,
псевдопатриотизмом и даже своей... женой. В его "крепко сбитой башке"
всегда копошится одна мысль - как бы кого "облапошить". Виртуоз в
стратегии накопительства, он к каждому "нужному" человеку подбирает
соответствующие ключи: так, перед высокопоставленным "значительным" лицом
Псой Антипыч "прикинулся дурачком, ибо тот только в виде дурачка
представлял себе настоящий русский народ...". Гротесковый прием типизации
позволяет автору на сравнительно малой площади показать запоминающееся
уродливое явление пророческой силы; в этом типе предугадываются черты
пришедшей позже распутинщины. Именно Псой Антипыч приобретает гарденинский
конный завод, торжествуя над конюшим Капитоном Аверьянычем, кончающим
самоубийством.
Сатирических характеров в романе немало, и каждый раз автор меняет
сюжетно-композиционный способ, языковые средства и тон изображения.
Мещанский бытовой уклад жизни (карты, гастрономия я т. п.), пустейшие
разглагольствования составляют существо "кабинетного либерала" купца
Рукодеева, о котором Эртель сказал: "Не будь книжек, это было бы совсем
животное..."
На резком психологическом контрасте, развитии мотива "двойничества"
построен образ станового Фомы Фомича. В семейном кругу это "беззаветный
добряк-отец" со слащаво-вкрадчивыми манерами, на службе - беззастенчивый
взяточник и кровожадный зверь. Подобный характер, порождаемый лживой
официальной моралью, своеобразное открытие писателя, начатое им еще в
рассказе "Специалист" (1885).
Эртелевский тип двуликого держиморды угадывается в образе полковника в
известном рассказе Л. Толстого "После бала" (1903) - настолько в обоих
случаях близки внешние ситуации, изобразительные средства и идейные
переклички.
В современной трактовке Эртеля упорно действует инерция смотреть на
него "сверху вниз", с высоты признанных художественных авторитетов,
забывая, что автор "Гардениных" был в некоторых отношениях их
предшественником. К примеру, замечено: эртелевский роман "Смена"
тематически предвосхитил пьесу А. Чехова "Вишневый сад" (во всяком случае
перекличка в драматических судьбах барских усадеб в обоих произведениях
очевидна), образ "богохульника" Петра Перелыгина из повести "Карьера
Струкова" заставляет вспомнить горьковского Егора Булычева, а некоторые
степные картины И. Бунина близки по настроению и краскам пейзажам Эртеля.
Инерция иного рода - смотреть на "Гардениных" и другие произведения
Эртеля лишь с социологическим мерилом в руках, отодвигая на далекий задний
план их художественные достоинства, да к тому же еще попадая под влияние
присущей автору беспощадной и слишком строгой самокритики, по которой в
его сочинения "уже через 20 лет будут находить только этнографический и
исторический интерес, а через 50 лет сдадут в макулатуру". Да, тесная
спаянность со временем у Эртеля несомненна, и некоторые его произведения
ныне воспринимаются как утратившие свою остроту "былое". Однако в его
творчестве много и общечеловеческих мотивов, в том числе и в "Гардениных".
Особенно примечательно глубокое художественное исследование им мертвящей
силы духовного рабства. Эту тему в романе не следует понимать
односторонне, лишь в плоскости узаконенной и материальной зависимости
личности. Анализ нравственного холуйства у Эртеля более тонок и органичен.
Прекрасный пример тому - образ добровольной рабыни гарденинекого дома
Фелицаты Никаноровны "Отрадно это, милые мои, когда воли своей не имеешь,
- ох, какая забега снимается!" - умиляется етарая экономка. Все ее
лакейское существо восстает против любого проявления "воли". Замечательно
в этом отношении письмо старушки "матушке-барыне", в нем Эртель показал
себя прекрасным стилистом эпистолярной речи уходящих со сцены дворовых
людей.
Финал судьбы Фелицагы Никаноровны драматичен. Накопившаяся за полвека
горечь в ее увядшей, казалось бы, душе все-таки выплеснулась наружу - она
уходит в монастырь, смутно сознавая никчемность своей жизни. Еще более
трагичен конец судьбы бывшего наездника Онисима Варфоломеича и членов его
жалкого семейства, вынужденных ради хлеба насущного заняться балаганным
шутовством. Нравственное рабство убивает не только человеческое
достоинство, нЪ и волю к жизненной борьбе, - недаром опустившийся на самое
"дно" Онисим Варфоломеич называет себя "убитым человеком". Эртель,
справедливо гордившийся этим образом, видел причину такого падения в том,
"что не оказалось барского рысака, к которому мож"о бы было привязать
душу".
Многообразие проблем и характеров, эпический размах повествования,
меткие картины народного быта, стилевое богатство ставят "Гардениных" в
первый ряд книг о пореформенной России. Прочитав роман, Л. Толстой записал
в дневнике: "Прекрасно, широко, верно, благородно". В своем предисловии к
"Гардениным" (1908) автор "Войны и мира" отметил ряд достоинств
произведения и особо подчеркнул "удивительный по верности, красоте,
разнообразию и силе народный язык", уверенно добавив: "Такого языка не
найдешь ни у старых, ни у новых писателей..." Читатель убедится в
справедливости этих слов.
Перед теми, кто впервые открывает для себя Эртеля, предстанет, по
выражению Чехова, "великолепнейший пейзажист", один из лучших певцов
среднерусской природы. Впечатляют его картины степи.
По мнению писателя-народника Н. Ф. Бажина, когда читаешь Эртеля, "будто
бы сам едешь в степи и видишь, и слышишь все, что в ней совершается, и
дышишь вовсе не комнатным поганым воздухом, а тем, степным... "..." Живую
природу, перенесенную на страницы книги, - восхищается собрат по перу, - я
увидел только у Вас"
"Гарденины" не свободны и от недостатков. Пренебрежение к сюжетной
цельности и динамике повествования, а также композиционная нечеткость
вызвали, по собственному признанию писателя, "погрешности в архитектуре".
Некоторые читатели будут, очевидно, не удовлетворены любовной линией
романа, действительно недостаточно развитой. Последний упрек тем более
справедлив, если учесть, что Эртель один из первых в русской литературе
прикоснулся к тому, "как му
...Закладка в соц.сетях
