Жанр: Классика
Сын каторжника
...у ей пришли такие
соображения, на что она не была способна уже несколько часов, у нее внезапно
появился рой мыслей. Сначала она подумала о побеге; она попыталась ясно
представить себе место своего пребывания, для чего исследовала его вдоль и
поперек, заменяя свое зрительное восприятие осязанием.
Это действительно был подвал, составлявший в длину около дюжины футов, а в
ширину - около шести или восьми и не имевший ни окошка, через которое пробивался
бы дневной свет, ни какого-либо другого отверстия для воздуха, кроме упомянутого
нами окошечка в двери. Руки узницы, ощупывавшие все окружавшие ее поверхности,
не ощущали ничего, кроме липких от влажности стен, что в достаточной степени
указывало на расположение подвала ниже уровня земли.
Кроме того, размеры камней, из которых была сложена стена, были так
велики, что, с учетом еще и их толщины, не было никакой вероятности того, что,
даже если ей удастся освободить от цемента один из этих камней, у нее хватит сил
вынуть его из кладки.
Тогда она села на пол, глубоко расстроенная и обескураженная; у нее
оставался лишь один шанс - нет, не выжить, что значила для нее жизнь! - вновь
увидеть своего сына, и этот шанс полностью зависел от Пьера Мана: именно он
держал в своих руках судьбу Мариуса. И тогда мало-помалу, несмотря на
добродетельные начала Милет-ты, все предстало перед ней в новом свете. Каторга,
перспективу которой для Мариуса нарисовал Пьер Мана, казалась ей уже менее
страшной с того мгновения, как она сделает из Мариуса невинного мученика; по
крайней мере, каторга была еще жизнью: на каторге она смогла бы его снова
увидеть; красная роба каторжника, прикрывающая это преданное сердце, которое
пожертвовало собой ради своего отца, представлялась ей теперь менее безобразной
и отталкивающей. Она упрекала себя в том, что перепутала отца с сыном, предложив
первому проявить беззаветную преданность, к чему была способна только душа
второго, и постепенно ошибки, совершенные ею в течение вечера, одна за другой
зримо предстали перед ней.
Милетта решила сделать все возможное, чтобы растрогать бандита, вместо
того чтобы угрожать ему, как она это делала; несчастная мать принялась заранее
думать о том, что она скажет ему, как только увидит его вновь. Она старательно
исследовала нее уголки и тайники своего сердца с целью найти там хоть что-то,
способное смягчить эту очерствевшую душу; но слова, произносимые ею про себя
совсем тихо, не могли передать громкий вопль материнской души, вырвавшийся из ее
уст и готовый вырываться оттуда снова. Вопль этот звучал где-то внутри ее и не
мог достичь ее рта, и она приходила в отчаяние от этой несостоятельности
человеческой речи. Она восклицала: "Это не так, это не то! " - и снова
возвращалась к той же теме, пытаясь придать ей новую форму.
Но вот в подвале раздались тяжелые шаги, и вся кровь Милетты отлила от ее
сердца, у нее перехватило дыхание, - осужденный на казнь, который слышит
приближающиеся к нему шаги палача, не испытывает больше беспокойства, чем его
испытывала эта бедная женщина в ту минуту.
Со своей стороны, Пьер Мана - ведь это был именно он - показался бы ей,
если б только она могла его видеть, встревоженным и озабоченным. На самом деле,
и тревога, и озабоченность его были вполне оправданы. Хозяин разбойничьего
притона, в котором квартировал Пьер Мана и к которому относился и подвал, где он
поместил свою жертву, недвусмысленно заявил ему, что он не желает ее держать у
себя более ни дня: незаконное лишение кого-либо свободы предусматривалось в
Уголовном кодексе как преступление. Хозяин добавил, что с тем большим основанием
он не желает, чтобы в его доме было совершено преступление. Пьеру Мана
оставалось только сожалеть, что он не задушил тогда до конца свою жертву,
проявив таким образом то, что наедине с самим собой он характеризовал как
слабоволие.
Так что он вошел в подвал весьма задумчивый, тщательно запер дверь,
поставил в угол кувшин с водой, положил там же кусок черного хлеба, который он
имел на всякий случай и, чтобы продемонстрировать свои добрые намерения,
захватил с собой, и встал, прислонившись к стене.
- Итак, - сказал он, - ты наконец решила помолчать, не так ли? Само собой
разумеется, ты правильно сделала, черт побери!
Бедная женщина подползла к тому месту, откуда раздавался этот голос, и
обняла колени своего мужа.
- Пьер, - сказала она ему с оттенком мягкого упрека в голосе и так, словно
успела забыть характер того, к кому она обращалась, - Пьер, ты так грубо
обошелся со мной этой ночью, и почему же? Да потому, что я больше, своей жизни
люблю бедного ребенка, которого я имею от тебя.
- Но, черт побери, я упрекаю тебя коксе не за то, что ты любишь его больше
своей жизни, нет, а за то, что ты любишь его больше моей жизни, - с ухмылкой
ответил Пьер Мана, впрочем явно восхищенный такой переменой, происшедшей с
несчастной женщиной, - переменой, которая давала ему возможность немедленно
выполнить приказания хозяина этого жуткого жилья.
- Я не стану больше требовать, чтобы ты пожертвовал своей жизнью ради
сына, Пьер, ведь только мать помышляет о таком. Я тогда была как помешанная, ты
же видел; этот арест, тюрьма, куда посадили Мариуса, - все это так подействовало
на меня, что я просто потеряла голову. И я думала, что ты будешь счастлив спасти
своего ребенка ценой собственной жизни, как сделала бы я на твоем месте. Не надо
на меня за это сердиться, я забыла, что мать любит дитя на свой лад, а отец - на
свой; но и ты, Пьер, в свою очередь пообещай мне сделать для меня одно:
пообещай, что ты не похоронишь меня в этом подвале и что я выйду отсюда живой и
невредимой.
- Ах, так ты боишься за себя, как мне кажется, а совсем недавно
прикидывалась такой храброй!
- О да, я боюсь, но не за себя, клянусь тебе в этом; я боюсь за него,
моего бедного мальчика. Ты только подумай, Пьер, умри я, и у него не останется
никого в целом свете, чтобы утешить его, разделить с ним его горе, помочь ему
нести груз его оков. О, я умоляю тебя, Пьер, не лишай нашего ребенка нежности
родной матери - он так в ней нуждается сейчас. Позволь мне вернуться к нему.
- Позволить тебе выйти, чтобы ты меня выдала, а потом, как только они
задержат Пьера Мана, на которого тебе не следовало бы сердиться, раз он тебя
освободил, ты будешь смеяться над ним вместе с мальцом? Полно же, ты принимаешь
меня за кого-то другого, моя славная!
- Крестом нашего Спасителя, головой нашего ребенка я клянусь не выдавать
тебя, Пьер, и даю тебе в том священную клятву.
- Да уж, ты их прекрасно держишь, эти свои клятвы, - нагло возразил
бандит, - я свидетель данных тобою супружеских клятв.
Милетта нагнула голову и ничего не ответила.
- Нет уж, ты покинешь меня не раньше, чем будешь по ту сторону границы. По
существу говоря, чрезвычайно глупо иметь законную супругу и перестать этим
пользоваться. Закон требует, чтобы ты следовала за мной, моя красотка, и надо
подчиняться закону. Мне очень не хотелось бы показаться слишком строгим судьей в
отношении прошлого, но что касается будущего, то это другое дело.
Затем, указывая пальцем на стены темницы, он добавил:
- Вот тебя и вернули в супружеский дом, и я желаю, чтобы ты здесь
оставалась.
- А Мариус? Как же Мариус? - воскликнула бедная мать. - Тогда я больше не
увижу Мариуса! О Пьер, сжалься надо мной; вспомни, что когда-то ты любил меня,
что ты лежал у моих ног, чтобы я воспротивилась воле моих родителей, желавших
выдать меня за другого, и я дала согласие, бросившись и твои объятия. Ну, ради
памяти об этом дне, Пьер, не отталкивай меня, не разлучай меня с моим сыном.
- Послушай, - сказал бандит, явно начавший намечать какой-то план, - я не
намного злее кого-либо другого; парень - храбрый малый, и, если только это не
будет стоить мне моей шкуры, я расположен кое-что сделать для него.
- О мой Бог! - промолвила Милетта, задыхаясь от забрезжившей перед ней
надежды.
- Да, - добавил он, притворившись, что размышляет, - я все решил: я не
стану сам его спасать, но позволю тебе спасти его.
- И что требуется для этого сделать?
- Видишь ли, не сегодня и даже не завтра малец предстанет перед судьями и
ему будет вынесен приговор; правосудие не очень-то спешит, таким образом, у меня
есть время дать тягу и оказаться на другом берегу Вара. А как только я окажусь
на другом берегу Вара, куда ты будешь так любезна сопровождать меня, я скажу
тебе: "Вот теперь, Милетта, ты можешь делать и говорить что хочешь; Пьеру Мана
наплевать на все, он говорит прощай своей неблагодарной родине и никогда больше
туда не вернется".
- О Пьер, не говоря ни слова, я буду сопровождать тебя туда, куда ты
только захочешь; я даже буду защищать тебя в случае надобности. Какая же я
глупая, что раньше не поняла, - ведь есть такой способ!
- Разумеется, он есть, но...
- В чем дело?
- ... но родину не покидают вот так, без единого су в кармане, и Пьер Мана
далеко не ребенок, чтобы такому учиться. Ну-ка, подумай хорошенько, какую сумму
ты сможешь изыскать в пользу несчастного и гонимого супруга? Кстати, малец коечто
обещал сделать для меня, но его взяли до того, как он успел выполнить свое
благое намерение.
Затем, с видом волка, сделавшегося пастухом, он произнес, садясь рядом с
ней:
- Ты подумай, моя сланная, подумай как следует.
- Но у меня ничего нет, совершенно ничего, - ответила она.
- Ничего?
- Ни гроша.
- А как ты думаешь, сколько малец собирался мне дать?
- Да все, что у него было, я уверена в этом.
- А какой суммы могло достичь то, что у него было?
- Возможно, шести или семи сотен франков.
- Это не так уж много, - заметил Пьер Мана, - но в конце концов...
И, помолчав минуту, он спросил:
- А где лежат эти его шесть или семь сотен франков?
- Они находятся в его комнате, в доме господина Кумба.
- Ну что ж, ты дашь мне эти деньги, и с ними я дам тягу. Что до
остального, - продолжал Пьер Мана, - имея ремесло, ни в чем не испытываешь
стеснения.
- Но эти деньги, - прошептала Милетта, - не мои, Пьер.
- Неужто, спасая своего ребенка, ты еще будешь колебаться, можно ли тебе
распоряжаться его деньгами и теми деньгами, что он собирался мне дать?
- Ну что ж, - сказала Милетта, - действительно, ты прав, я пойду поищу эти
деньги и вручу их тебе.
- Женщина, тебе известно, что я тебе сказал.
- А что ты мне сказал, Пьер? Ведь ты говорил немало.
- Я сказал тебе, что мы не расстанемся друг с другом до тех пор, пока я не
окажусь на другом берегу Вара.
- Если мы не будем расставаться, то как же тогда ты хочешь, чтобы я
отправилась искать эти деньги в комнате Мариуса?
- Мы пойдем туда вместе.
- Вместе?
- Ну, решай: или одно, или другое, - сказал Пьер Мана, возвращаясь к
своему обычному грубому тону.
- И когда мы пойдем туда?
- Сегодня же вечером, не позже, и прямо отсюда; будь умницей - выпьем нашу
воду, съедим наш хлеб и не будем шуметь.
И Пьер Мана встал, ловко и бесшумно положив в свой карман два или три
ключа, со вчерашнего вечера лежавшие на одном и том же месте, на земле, - ключи,
о которых Милетта даже и не вспомнила, но он, будучи весьма осмотрительным
человеком, не забыл. После этого он вышел из подпала, на прощание еще раз
посоветовав узнице быть благоразумной.
Во дворе он встретил хозяина притона.
- Ну, - спросил у него тот, - и когда будет переезд?
- Сегодня вечером, папаша Вели!
- Сегодня вечером - это слишком поздно.
- Прояви немного терпения.
- Нет уж, слишком много проявил я терпения по отношению к тебе, а ты,
лодырь, лентяйничаешь с утра до вечера, ничего не платишь за жилье и теперь еще
обременяешь меня какой-то дрянью, от которой одной гораздо больше шума, чем от
всего остального заведения. Ну же, немедленно убирайтесь отсюда, ты и твоя
шлюха!
- Да не спешите вы так: я тут голыша кормлю [Задумать кражу. (Примеч.
автора.)], а вы беспокоите меня именно в то время, когда я размышляю!
- А ты мне тут не небылицы плетешь?
- Вовсе нет, именно для того чтобы довести дело до благополучного конца, я
помирился со своей супругой, с которой мы вот уже двадцать лет живем врозь. В
данную минуту она как раз составляет завещание в мою пользу.
Услышав такое объяснение, кажущееся правдоподобным, папаша Вели, повидимому,
смягчился и, поскольку уже рассвело, отправился по своим делам,
которых у него было не мало.
* XX. ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН КУМБ СОВЕРШАЕТ САМЫЙ ОТЛИЧНЫЙ ВЫСТРЕЛ, КАКОЙ
КОГДА-ЛИБО ПРОИЗВОДИЛ ЛЮБИТЕЛЬ ОХОТЫ
Когда дело касалось денег, Пьер Мана проявлял образцовую пунктуальность.
Двенадцать часов спустя после разговора, изложенного нами выше, то есть в девять
часов пополудни, в безлунный вечер, он во второй раз за этот день открыл дверь
подвала, куда была заключена Милетта.
Она уже стояла и ждала его. Совесть ее была совершенно спокойна; она
поняла, что никто, даже Бог не упрекнет ее за желание спасти своего сына за счет
его собственных денег.
- Ну, что ты решила? - мрачно спросил Пьер Мана.
- Хорошо, - ответила Милетта, - я готова следовать за тобой и выполнить
то, что ты требуешь от меня.
Пьер Мана удивленно посмотрел на нее: он полагал, что ему еще предстояло
сломить ее последнее сопротивление. Неужели Милетта за его почти невинным
требованием не разгадала подлинного замысла, отнюдь не содержащего в себе ничего
невинного? Будучи не в состоянии поверить в простодушие, бандит охотно верил в
скрытность.
Слова Милетты, таким образом, вызвали у него глубокое недоверие.
- Ах-ах, - сказал он, - кажется, флюгер повернулся в другую сторону?
- Вовсе нет, - просто ответила Милетта, - разве я тебе не говорила, что
готова выполнить все, что ты от меня требуешь?
- Тогда пошли! - грубо прервал ее Пьер Мана.
Бедная женщина бегом выбежала из подвала. При виде порыва, с каким она
бросилась бежать из своей тюрьмы, можно было понять, сколь сильны в ней были
воспоминания об опасностях, какие ей там угрожали. Пьер Мана резко остановил ее,
схватив за платье. Толчок был таким сильным и неожиданным, что Милетта упала на
колени.
- О, не так быстро, не так быстро, - сказал он, - по правде сказать, такая
поспешность не предвещает ничего хорошего: это заставляет меня думать, что ты
так торопишься попасть на улицу, чтобы закричать "Караул! ", привлечь внимание
четырех солдат и капрала, которые избавят тебя от твоего дорогого супруга.
Послушай, я, конечно, не знаю, но ты вызываешь у меня желание обойтись без
твоего общества, каким бы приятным оно ни было.
- Я клянусь тебе, Пьер! .. - поспешно вымолвила бедная женщина.
- Не клянись, - прервал ее Пьер Мана, - вот кто мне ответит за тебя лучше,
чем все твои клятвы.
И Милетта почувствовала холодное прикосновение острого кинжала, который
презренный негодяй приставил к ее груди.
- Видишь ли, - сказал Пьер Мана, - что касается меня, то я не предаю, но
тебе надо знать, что я и не позволяю это делать. Когда мы выйдем на улицу, издай
один крик, произнеси одно слово, сделай один жест, которые меня не устроят, и
тогда мой Убивец в ту же секунду выполнит свою работу. Об этом стоит подумать,
не так ли? Так подумай же, советую тебе, и чтобы еще лучше доказать тебе,
насколько я дорожу тем, что ты следуешь моим советам, я сейчас приму небольшую
предосторожность - она не позволит тебе поддаться искушениям, каким ты, будучи
женщиной, возможно, не сумеешь противостоять.
Пьер Мана потушил фонарь и положил его к себе в карман; затем он наложил
тугую повязку на глаза своей жены, позаботившись подтянуть завязки чепчика таким
образом, чтобы скрыть верхнюю часть ее лица; потом он схватил ее руку, зажал у
себя под мышкой и крепко прижал к груди. И наконец, для большей уверенности, он
сжал пальцы Милетты в своей руке.
- Теперь, - сказал он ей, - не бойся опереться на свою естественную и
законную опору, моя дорогая подруга. Ах, черт побери! Я уверен, что издалека в
ночных сумерках нас примут за жениха и невесту, без памяти влюбленных друг в
друга.
Болтая так на ходу, Пьер Мана пошел вперед, и Милетта, почувствовав порыв
свежего уличного воздуха, ударивший ей в лицо, поняла, что они вышли из прохода.
Она с облегчением вздохнула.
- Так-так, - сказал Пьер Мана, от чьего внимания ничто не ускользало, -
вот и дыхание к нам возвращается; впрочем, оно нам понадобится, ведь нам надо
сделать большой конец.
Так они продвигались вперед, и, хотя повязка на глазах бедной женщины не
давала ей что-либо увидеть вокруг, она, тем не менее, поняла, что ее муж прибег
к невероятным предосторожностям, чтобы пройти через город. Он ни за что не
ступал на новую улицу, прежде чем обследовать ее внимательным взглядом, и
остановки в пути были частыми; не раз бандит делал крутой поворот, возвращаясь
назад, словно на дороге возникала какая-то непредвиденная опасность. Милетта же,
начавшая тревожиться, не намерен ли Пьер Мана избавиться от нее, казалось, стала
жертвой раздиравших ее мучительных опасений: как только он останавливался, она
настораживалась и прислушивалась с тем глубоким беспокойством, с каким воининдеец
в своих лесах вслушивается в шаги приближающегося врага; но, то ли Пьер
Мана лавировал с необычайной ловкостью, то ли в этот поздний час на улицах редко
встречались прохожие, она напрасно прислушивалась: слышны были лишь звуки ее
собственных шагов и шагов ее вожатого, гулко отдававшихся на плитах мостовой.
Вскоре они стали взбираться на крутой откос, на котором у них под ногами
перекатывалась галька, в то время как глухой и монотонный шум морских ноли,
бившихся о скалы, начал пробуждать внимание Милетты и указывать ей направление
пути, которым она следовала: она возвращалась в Монредон.
Так они и продолжали идти. Внезапно, в ту минуту, когда свежий ветер с
моря и шелест волн подсказали ей, что они достигли побережья, она почувствовала,
как муж поднял ее на руки, вошел в воду, строго приказав ей не дотрагиваться до
повязки на глазах, и сделал несколько шагов вперед, несмотря на сопротивление
волн; уцепившись за лодку, тихо покачивавшуюся на швартове, он положил туда свою
ношу, влез сам и расположился рядом с ней, затем перерезал канат и, взявшись за
весла, отправился в открытое море. И только тогда он позволил Милетте приподнять
платок, которым были завязаны ее глаза. Воспользовавшись этим разрешением,
Милетта огляделась вокруг: она и Пьер Мана были совсем одни в лодке, затерянные
среди бескрайнего моря в беспредельной тьме. Каторжник хранил молчание и с
нетерпением налегал на весла. Милетта поняла, что он спешил удалиться от берега,
который, впрочем, был от них уже слишком далеко, чтобы звук человеческого голоса
мог перекрыть шум волн и достичь побережья; со стороны открытого моря она не
заметила ничего, кроме огней маяка Планье, гигантской звездой то вспыхивавшего,
то гаснувшего на черном занавесе - небе, слившемся с горизонтом.
Несколько мгновений спустя Пьер Мана убрал весла, расчехлил рей, вокруг
которого был намотан парус, и распустил полотнище по ветру; однако тот дул с
юго-востока, и такое его направление никак не ускоряло их ход. И, только меняя
галсы, лодка могла подойти к Монредону, на, который каторжник взял курс. Добрых
два часа он потратил таким образом на лавирование и, лишь когда лодка
поравнялась с Прадо, свернул парус и вновь налег на весла.
Вдали уже показались пики Маршья-Вер. По мере приближения лодки к берегу
Милетта, как если бы она догадывалась, что они движутся к неизвестности, ощутила
учащенное биение своего сердца; временами удары его были столь частыми и
сильными, что казалось, будто оно вот-вот вырвется из груди. Вплоть до этого
времени Пьер Мана сохранял молчание, но при виде цели, на которой
сосредоточивались его преступные мысли, он вновь обрел свою обычную насмешливую
словоохотливость.
- Черт побери! - воскликнул он. - Ты не можешь не сказать, Милетта, что у
тебя лучший во всем Провансе муж. Посмотри-ка, я не только привел тебя за город,
но еще и ставлю пол угрозу спои дела и теряю час в пути, чтобы доставить тебе
удовольствие морской прогулкой. И теперь, - добавил он, высаживаясь на берег, -
ты отлично понимаешь, я надеюсь, что такая обходительность должна быть
вознаграждена.
- Пьер, - ответила Милетта, - если только после всего, что ты потребуешь
от меня, наступит освобождение нашего бедного сына, и сделаю все, что тебе будет
приятно.
- Ну что ж, в добрый час, коли так сказано.
И взяв жену за руку, Пьер Мана направился к деревенскому домику, черные
очертания которого выделялись во мраке даже на фоне темной ночи.
Подойдя к домику, Милетта, словно к ней только сейчас вернулась память,
стала проворно рыться у себя в кармане и, наконец, издала удивленный возглас.
- В чем дело? - спросил Пьер Мана.
- Дело в том, что я потеряла ключи от дома.
- К счастью, именно я их нашел, - сказал бандит, позвякивая небольшой
связкой ключей, собранных им на одну веревочку.
И с первой же попытки Пьер Мана с ловкостью, наглядно доказывавшей его
опытность в делах подобного рода, без труда подобрал ключ к двери, выходившей в
сад.
Она отворилась, слегка поскрипывая (г-н Кумб был слишком бережливым, чтобы
использовать оливковое масло для смазывания дверных петель).
- Теперь, - сказала Милетта, дотронувшись до руки Пьера Мана, - позволь
мне войти сюда одной.
- Как это одной?
- Да, я принесу тебе то, что пообещала.
- Ах, черт возьми! Хорошенькое дело! Наручники, вот что ты мне принесешь,
да? И потом, по пути сюда множество разных мыслей пришло мне в голову: как
говорится, ночь - хорошая советчица.
Бедная женщина затрепетала от страха.
- И какие же мысли пришли тебе на ум? - спросила она. - Я полагала, что
между нами все решено.
- Сколько уже лет ты живешь вместе с господином Кумбом?
- Примерно лет восемнадцать-девятнадцать, - ответила Милетта, потупив
взор.
- Тогда у тебя должна быть славная кубышка.
- То есть, как это - кубышка?
- Вот так, я тебя знаю, ты женщина бережливая, и за твою работу, каким бы
скрягой ни был этот старый мерзавец, он должен был платить тебе, самое малое,
около двух сотен франков к год; и если считать по двести франком в год, то
вместе с процентами это составит около десяти или двенадцати тысяч франков -
ясно? Итак, поскольку я являюсь главой общего имущества супругов, именно мне
принадлежит право распоряжаться этими деньгами. Так где эти десять или
двенадцать тысяч франков?
- Но, несчастный ты человек, - ответила Милетта, - я никогда и не думала
что-либо просить у господина Кумба, так же как и он никогда не думал о том,
чтобы давать мне что-нибудь. Я старательно блюла интересы дома, он одевал и
кормил меня; он одевал и кормил Мариуса. Кроме того, он взял на себя расходы по
его образованию.
- Что ж, я понимаю так, что тебе и господину Кумбу нужно провести между
собой расчеты. Отлично, проводи меня в его комнату, мы проведем расчеты, и, как
только это будет сделано, я ему дам расписку, погашающую обязательства, чтобы
после меня никто ничего у него не требовал.
- Что ты такое говоришь, несчастный человек?
- Я говорю только о том, чтобы ты проводила меня прямо в спальню старого
скряги, причем не мешкая, и, как только мы там окажемся, сказала мне, где
негодяй прячет наши деньги.
- Наши деньги?
- Ну да, наши деньги; поскольку он тебе не платил жалованья за работу,
поскольку ты блюла его интересы и поскольку благодаря тебе он увеличил капитал,
половина всех сбережений, накопленных за годы вашей совместной жизни,
принадлежит тебе. Я обещаю тебе взять ровно половину, точно нашу долю. Итак,
никаких угрызений совести - и вперед.
- Никогда! Никогда! - воскликнула Милетта.
Но, произнеся во второй раз это слово, она вскрикнула от боли,
почувствовав как острие ножа бандита вонзилось ей в плечо.
- Пьер! Пьер! - вскричала она. - Я сделаю все, что ты требуешь, но
поклянись мне, что ни один волосок не упадет с головы того, кого ты хочешь
ограбить.
- Будь спокойна, я слишком хорошо понимаю, чем мы с тобой обязаны ему за
заботу, проявленную к тебе на протяжении двадцати лет, а также за те небольшие
средства, что он приберег нам с тобой на старость. И не будем терять время: как
говорят американцы, время - это деньги.
- Бог мой! Бог мой! Ты же дал мне надежду, что покинешь Францию, как
только кошелек Мариуса окажется у тебя в руках.
- Чего ты хочешь? Аппетит приходит но время еды, а потом я старею и, в
особенности за границей, не буду раздосадован возможностью пожить немного на
свою ренту. Кстати, кроме Мариуса, у меня нет другою законного наследника,
полому когда-нибудь все это достанется ему. Бедный малец! Так что на самом деле
мы сейчас с тобой собираемся поработать на него. Вот почему я так спешу
приняться за дело. Идем, веди меня, бездельница! (И он снова вонзил ей острие
ножа в плечо.) Милетта тяжело вздохнула, первой пошла вперед и, остановившись
перед дверью, пробормотала:
- Здесь.
Приложив ухо к двери, бандит прислушался; несмотря на разделявшую их
дверь, явственно доносилось шумное дыхание г-на Кумба, указывавшее, что храпящий
спал глубоким сном.
Пьер Мана нащупал рукой замок; ключ был в замочной скважине: хотя дверь
дома была закрыта, г-н Кумб для безопасности запирался у себя в комнате.
Бандит осторожно отодвинул язычок замка; замок издал легкий скрип, как это
было, когда они открывали дверь в дом, но его заглушил храп спящего г-на Кумба.
Пьер Мана быстро вошел, втащив за собой Милетту, которая была ни жива ни
мертва, и закрыл за собой дверь.
Приняв эту меру предосторожности, он пробормотал, словно был у себя дома:
- Ну, теперь зажжем свечу, при свете работается лучше. Милетта шептала про
себя молитву; от страха она почти лишилась чувств.
Ярко вспыхнула спичка, ее пламя зажгло фитиль, и тусклый свет горящего
скверного сала разлился по комнате.
При этом свете, каким бы слабым он ни был, можно было разглядеть г-на
Кумба, спящего в своей постели сном праведника.
Пьер Мана подошел к нему и пальцем тронул его за плечо.
Господин Кумб пробудился.
Ничто не способно описать удивление, более того - ужас бывшего грузчика,
когда, открыв глаза, он увидел зловещее
...Закладка в соц.сетях
