Жанр: Классика
Сын каторжника
... - Ах, ты не знаешь, чего это стоит матери, когда ей приходится краснеть
перед собственным ребенком. Скажи мне об этом человеке, что был здесь, об этом
несчастном: что с ним сталось?
- Да не все ли вам равно? О вас, а не о нем идет речь, матушка.
Милетта ничего не ответила; она спрятала лицо, пригнув голову к коленям.
Молчание бедной Милетты усиливало тревогу молодого человека и удваивало
его сомнения. Он ничуть не преувеличивал испытываемого им уважения и нежности к
той, которой он был обязан своим появлением на свет. Будучи серьезнее и
вдумчивее большинства своих сверстников, он мог по достоинству оценить
благородство ее жизни - такой скромной и смиренной; он восхищался матерью и
подражал ей в стоической безропотности, с какой она покорялась переменчивому
нраву того, кого он считал своим отцом, и в ангельской кротости, с какой она
сносила его причуды. Милетта была для собственного сына святой, достойной
всеобщего поклонения; он совершенно не представлял, что же могло столь сильно
взволновать ее душу, до сих пор такую безмятежную и чистую.
Но, когда он столкнулся с ее упорным молчанием, заговорив о нищем, когда
он вспомнил, какое сильное впечатление на мать произвело появление его, ему на
память пришли слова, долетевшие до его слуха во время драки с нищим, и он начал
думать, что этот человек вполне может быть в каком-то отношении причиной бед,
угнетавших Милетту, и, испытывая нечто вроде безотчетного стыда, не стал более
расстраивать ее.
Он присел на краю дивана, взял ее за руку, и в течение нескольких минут,
не вымолвив ни слова, они сидели неподвижно.
Несчастная женщина первой нарушила молчание, ставшее тяготить ее.
- Так, значит, ты не первый раз встречаешь этого человека? - спросила
Милетта дрожащим голосом.
- Нет, матушка, однажды я нашел его среди скал.
И Мариус рассказал матери о том, что сделал для нищего во время первой
встречи с ним, умолчав об участии мадемуазель Риуф в этом акте милосердия и о ее
присутствии на том мысе.
- Бедняга! - прошептала Милетта по окончании его рассказа.
- Разве вы его знаете, матушка? - трепеща спросил Мариус.
Минуту жена Пьера Мана колебалась; затем она собрала все свое мужество, но
его не было достаточно, чтобы преодолеть страх, внушаемый ей необходимостью
сделать это признание, и она отрицательно покачала головой.
Мариус не мог поверить, чтобы из уст матери исходила ложь; он с
облегчением вздохнул, как будто с души его сняли тяжелый груз.
- Ну что ж, тем лучше, - сказал он, - поскольку то, что произошло сегодня,
подтверждает мои подозрения, родившиеся на днях, и я теперь совершено убежден,
что, спасая его тогда, я оказал обществу плохую услугу...
- Мариус!
- ... так как этот мнимый нищий просто бандит...
- Мариус!
- ... готовящийся совершить какое-то новое преступление!
- О, замолчи, замолчи!
- Почему я должен молчать, матушка?
- О, если бы ты только знал, кого ты поносишь! Если бы ты знал, кому ты
адресуешь эти бранные слова! - словно безумная повторяла Милетта.
- Матушка моя, что это за человек? Скажите, кто он: это необходимо.
Поскольку речь идет о нашей чести - о том единственном, что я имею полное право
защищать; это право позволяет мне приказывать, и я приказываю.
Затем, испугавшись оцепенения, охватившего Милетту при звуке его голоса,
обычно нежного, а сейчас ставшего суровым и угрожающим, он продолжал так:
- Нет, я не приказываю вам; разве мои мольбы и слезы ничего не значат для
вас? Я плачу и умоляю вас. Теперь я встаю перед вами на колени и заклинаю вас,
моя матушка. Объясните же мне, по какой ужасной воле случая могли возникнуть
какие-то отношения между вами, такой благоразумной, честной и добродетельной, и
им, этим отвратительным типом!
- Ты узнаешь все, сын мой, но еще раз умоляю тебя - помолчи, не говори
так. Совсем недавно ты сам мне сказал: "Мать - это Бог для сына: как и он, она
непогрешима". Так вот, Мариус, ты должен посочувствовать нищете этого человека и
облегчить ее; ты не имеешь права обращать свой взгляд на ошибки, которые он мог
совершить; ты обязан простить ему его преступления, и, как бы отвратителен он ни
был для всех, для тебя он должен оставаться святым, ибо этот человек...
- Матушка!
- ... этот человек, Мариус, твой отец!
И с трудом выдохнув эти последние слова, Милетта, совершенно подавленная,
вновь упала на диван. Услышав их, Мариус стал бледным как полотно и несколько
минут, словно пораженный громом, сидел неподвижно; затем, бросившись Милетте на
шею, крепко сжал ее в своих объятиях и, прижимая ее к своей груди, стал
покрывать ее лицо нежными поцелуями, обливая его горячими слезами.
- Вы же видите, моя дорогая матушка, - воскликнул он, - что я по-прежнему
люблю вас!
Прошло несколько мгновений; слышны были лишь поцелуи и рыдания матери и
сына.
Затем Милетта рассказала сыну обо всем том, о чем уже знают наши читатели.
Когда она заканчивала этот печальный рассказ, который неоднократно
прерывался из-за спазмов отчаяния, сжимавших ей горло, сын продолжал задумчиво
сидеть, облокотись о диван и подперев голову рукой, тогда как Милетта,
наклонившись к нему, положила голову ему на плечо и еще ближе придвинулась к
тому, кто вскоре должен был остаться, как она предчувствовала, ее единственной
поддержкой.
- Матушка моя, - сказал он ей сурово и нежно, - не надо плакать. Ваши
слезы только еще больше обвиняют того, из-за кого наши судьбы столь несчастны;
мне непозволительно в этом смысле присоединяться к вам. Я могу только сожалеть о
судьбе Пьера Мана - моего отца. Ваша ошибка будет совсем легкой, когда Господь
положит ее на весы, на которых он взвешивает все наши поступки. И он не проявит
по отношению к вам больше строгости, чем он проявил бы ее к ангелу, так же как и
вы впавшему в заблуждение, я уверен в этом. Что же касается вашего сына, то с
того часа, как ему открылись все скорби вашей жизни, он вас любит во сто крат
больше, нежели прежде, потому что он увидел вас несчастной: так не падайте же
духом.
Мариус поднялся и сделал несколько шагов по комнате.
- Завтра, матушка, - сказал он, - нам необходимо сделать два дела.
- Какие? - спросила Милетта, слушавшая молодого человека с почти
благоговейным вниманием.
- Первое состоит в том, чтобы покинуть этот дом.
- Мы уедем?!
- Не беспокойтесь, матушка, о вашей будущей судьбе; я трудолюбив и полон
сил, а чувство долга благодаря вам столь сильно воспитано во мне, что вы можете
без страха опереться на меня и рассчитывать впредь только на своего сына.
- О, я обещаю тебе это, мой дорогой сын.
- Затем, - продолжил молодой человек глухим голосом, - нам надо будет
найти... вы сами знаете кого.
- О Боже! - воскликнула Милетта, дрожа от страха.
- Не подумайте, матушка, что я намереваюсь принудить вас вновь разделить
свою жизнь с тем, кто так виноват перед вами. Вовсе нет; но он страдает, у него
нет крова над головой; быть может, ему нечего есть, а ведь он мой отец, и я
обязан разделить между вами и им плоды моего труда. И потом, - понизив голос,
продолжил Мариус, - кто знает? Быть может, мои мольбы заставят его порвать со
своей достойной сожаления прошлой жизнью и вернуться к более порядочному
существованию.
Мариус говорил все это спокойно и просто, хотя и с решимостью,
обнаруживавшей одновременно твердость и возвышенность его характера. Обожание,
испытываемое Милеттой к своему благородному сыну, заставило ее на время забыть о
собственных горестях.
Однако одна ее боль все равно оставалась острой и мучительной.
Милетта никогда не стремилась вникнуть в социальные теории, но, сама того
не подозревая, она пробила в них брешь. Когда муж бросил ее, ей казалось, что
общество не может оставить ее без поддержки. И, когда такая поддержка
представилась, она посчитала, что ее долг состоит в том, чтобы быть такой же
преданной, покорной и верной тому, кто протянул ей в трудную минуту руку помощи,
такой же, какой она была в браке, освященном Богом и людьми. Вследствие этого ее
стали одолевать сомнения в правильности своего положения. Она до конца осознала
это лишь в самое последнее время, когда закон, не имея возможности признать за
Мариусом преимущества этого незаконного брака и отказываясь видеть в юноше когонибудь
иного, кроме сына Пьера Мана, ясно показал ей все отрицательные стороны
этого союза.
Но если рассудок ее и уступал перед очевидностью этого факта, то о сердце
ее нельзя было так сказать.
У Милетты никогда не было к г-ну Кумбу того, что называют любовью. То, что
она испытывала к нему, можно определить лишь словом "привязанность", а это
чувство весьма неопределенное, и основания для него чаще всего малоощутимы и
почти всегда различны, однако оно бесконечно более могущественное, чем любовь,
поскольку, в отличие от нее, не бывает поводом к тем бурям, что оставляют тучи
на самых прекрасных горизонтах, и поскольку время, возраст и привычка лишь
усиливают это чувство и укрепляют его, в противоположность любви.
Прошло двадцать лет их совместной жизни, и, несмотря на необычные
привычки, какие г-н Кумб привносил в свои ласки, несмотря на его эгоизм, его
глупую заносчивость, его чванство, его причуды и скупость, в душе Милетты
привязанность к этому человеку находилась в непосредственной близости к той, что
она питала к своему сыну.
И, какой бы покорной судьбе она ни казалась, мысль о возможности вскоре
покинуть этот дом и никогда более не видеть бывшего грузчика, потрясла ее; она
не могла себе представить, чтобы такое стало возможным.
- Но, - робко и после долгих колебаний сказала она своему сыну, - как нам
объявить о нашем решении господину Кумбу?
- Я позабочусь об этом, матушка.
- Бог мой! Что же с ним будет, когда он останется один? Молодой человек
словно читал в душе матери: он понял, чего ей стоила такая жертва.
- Матушка, - сказал он почтительно, но твердо, - я никогда не забуду того,
чем я обязан моему благодетелю: всю свою жизнь буду помнить, как он качал меня
на своих коленях, как на протяжении двадцати лет я ел его хлеб, утром и вечером
его имя будет повторяться в моих молитвах, и я надеюсь, что Господь не позволит
мне умереть прежде, чем я успею доказать, какую признательность и любовь я питаю
в душе моей к этому человеку; однако я не нахожу возможным продлевать более
пребывание в этом доме.
Затем, видя, как при этих словах рыдания Милетты усилились, он добавил:
- Мне не надлежит влиять более на ваше решение, моя добрая матушка, и я
понимаю, насколько тяжело вам покидать дом, где вы были столь счастливы, и
вступать в неясное будущее. Я понимаю, насколько жестоко требовать от вас
отказаться от привязанности, которая была вам дорога, поэтому готов склониться
перед вашей волей, и не бойтесь, что я стану роптать или жаловаться. Если вы
останетесь в этом доме, я буду лишен счастья заключать вас в свои объятия, но
сердце мое останется с вами и будет целиком занято вами.
Милетта порывисто обняла своего сына, тем самым давая понять, что она
взяла верх над своими сомнениями и сожалениями.
- О матушка, поверьте же, что если теперь будете страдать вы, то буду
страдать и я.
И, вырвавшись из объятий Милетты, Мариус стремительно выбежал из комнаты,
словно он хотел избавить ее от зрелища переживаний, выстоять которые у него не
хватало душевных сил.
До тех пор он не думал о Мадлен.
Однако последние слова матери вызвали в его душе образ девушки.
И вместе с этим образом к нему пришло понимание того положения, в каком он
оказался.
Он, сын вовсе не г-на Кумба, почтенного труженика, уважаемого и богатого,
а Пьера Мана, заклейменного человеческим правосудием один раз точно, а может
быть, и много раз, - он уже больше не мог, если только не из низости или по
безрассудству, мечтать о браке с мадемуазель Мадлен Риуф.
И от этой пронзившей его мысли он испытал страшное потрясение.
Он катался по земле, впиваясь и нее ногтями, рыдал и бросал и ночь свои
проклятия: слишком сильным и неожиданным было его падение, чтобы не оказаться
мучительным для него. В течение нескольких минут он не мог отдать себе отчета о
происходящем в его голове; единственное, что способны были вымолвить его губы, -
это имя Мадлен.
Затем мало-помалу мысли его пришли в порядок; он покраснел от того, что
так сильно поддался отчаянию, и решил бороться с ним.
"Что ж, надо быть мужчиной, - подумал он, - и если надо страдать, то я
буду страдать так, как подобает мужчине. Я сказал матушке о двух обязательствах,
которые нам следует выполнить; я полагаю, что есть и третье и оно касается лично
меня: сказать всю правду мадемуазель Мадлен и освободить ее от данной ею
клятвы".
Подавляя последнее рыдание и сдерживая слезы, против его воли все еще
лившиеся из глаз, Мариус пошел искать лестницу и, найдя, приставил ее к стене.
Поднявшись на последнюю ступеньку, он бросил взгляд на шале и увидел, что
одно из окон второго этажа было освещено.
"Она там", - сказал он себе.
И, усевшись на гребне стены, он подтянул лестницу к себе и переставил ее
из сада г-на Кумба в сад мадемуазель Риуф, куда и спустился, настроенный столь
же решительно, как и в тот вечер, когда он впервые шел этой дорогой на свое
первое свидание с Мадлен, хотя теперь его сердце было переполнено совсем иными
чувствами.
* XVI. ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПЬЕР МАНА ВМЕШИВАЕТСЯ В ДЕЛО НА СВОЙ ЛАД
Шале мадемуазель Риуф, как и деревенский домик г-на Кумба, со всех сторон
было окружено садом; однако протяженность этого сада со стороны дороги - иными
словами, со стороны главного фасада дома, составляла метров сто, а в той части,
где он выходил к морю, - метров двадцать.
Лестница, которой Мариус пользовался для своих ночных вылазок, обычно
лежала под навесом, примыкавшим к ломику; молодой человек пристраивал ее в той
части стены, где ветви смоковницы могли отчасти скрыть его действия; однако,
весь во власти охватившего его возбуждения, он и не подумал принять обычные меры
предосторожности и приставил лестницу к тому углу стены, что был обращен к
морскому берегу, почти точно над калиткой, через которую из деревенского домика
ходили к морю и через которую г-н Кумб непременно должен был пройти, возвращаясь
этим вечером к себе домой.
Охваченный решимостью честно посвятить свою любимую в только что
открывшуюся ему тайну и вернуть ей слово, полученное им от нее, ничуть не
скрывая при этом того отчаяния, какое вызывал у него отказ от столь дорогих его
сердцу надежд, но в то же время мужественно выполнить свой долг порядочного
человека, укрепив свою любимую в решении, которое не могло не внушить ей его
признание, Мариус решил про себя, что, если Мадлен не окажется в саду, где она
обычно его ждала, он проникнет в дом, чтобы встретиться с ней. Лихорадочно
возбужденный, он теперь так же торопился заявить ей о разрыве их отношений, как
всего несколько часов назад страстно желал укрепить ее уверенность в том, что
ничто на свете не сможет заставить его забыть ту, которая сама, по своей воле,
обручилась с ним.
Оказавшись по другую сторону стены, он шел теперь по направлению к шале,
даже не заботясь о том, чтобы приглушить шум своих шагов, раздававшихся на
песчаной дорожке; но едва он очутился у первого этажа шале, как ему показалось,
что за кисейными занавесками вырисовывается чья-то тень. Он остановился. Темнота
была непроницаемой, но именно по этой причине ему удалось определить, что эта
тень на фоне освещенного изнутри окна принадлежала вовсе не Мадлен. Ему
подумалось, что, испытывая крайнее нетерпение и тревогу, он пришел чуть раньше
обычного часа их свиданий, и его появление может опорочить Мадлен, если случайно
в ее доме оказался какой-то посторонний посетитель.
Эта мысль изменила решение Мариуса, и он почувствовал необходимость,
прежде чем стучаться в дверь шале, достоверно убедиться в том, что Мадлен в доме
одна.
Но с того места, где он находился, ему были видны только боковые стороны
здания.
Тогда он вернулся к тому месту, откуда пришел, проделал лаз среди
кипарисов, изначально высаженных г-ном Жаном Риуфом вдоль общей с участком г-на
Кумба ограды, и проскользнул внутрь этой двойной стены из зелени и камня. Следуя
по такой весьма узкой дорожке, он добрался до самого конца сада, в той его
части, где проходила дорога из Монредона в Марсель, затем во второй раз прошел
сквозь стену кипарисов и оказался со стороны противоположного фасада дома, среди
зарослей лавра и бересклета, украшавших собою эту часть сада.
Теперь шале находилось перед его глазами, и он взглядом охватывал целиком
весь его фасад, обращенный на проезжую дорогу.
Ни малейшего шума не доносилось из дома; лишь одно окно второго этажа
оставалось освещенным, но оно находилось не в той стороне, где была комната
Мадлен.
Мариус не знал, что и думать обо всех этих странностях, и мысли его, и без
того беспорядочные, путались все сильнее и сильнее.
В эту минуту до его слуха донесся глухой стук колес экипажа, рысью
ехавшего по дороге из Марселя; этот шум все нарастал, и вскоре экипаж
остановился у ворот ограды.
Но все внимание молодого человека в это время было обращено на шале.
И в самом деле, в доме продолжало происходить нечто ничуть не менее
странное, чем то, что он уже увидел.
Он обнаружил, что свет, замеченный им в доме с самого начала, стал
колыхаться; свет как молния промелькнул за окном коридора, и, поскольку
занавесок на окне не было, Мариус сумел заметить, что лампу нес мужчина; затем
на мгновение этот свет появился в комнате Мадлен и там внезапно погас. Все
погрузилось во мрак; но из комнаты Мадлен доносилось нечто вроде невнятного
бормотания, нечто вроде постороннего шума, который нельзя было различить.
Внезапно одно из стекол окна разлетелось вдребезги, и вслед за зловещим
звоном разбитого стекла раздался жуткий крик, полный боли и отчаянного призыва
на помощь.
- Мадлен! - вскрикнул Мариус, бросаясь вперед из своего укрытия.
- О великий Боже! Да что здесь такое происходит? - раздался с другой
стороны кустарников голос, и молодой человек узнал в нем голос девушки, из-за
которой он так волновался. То действительно была Мадлен: она только что вышла из
экипажа и, открыв калитку, входила в сад.
Окончательно удостоверившись, что опасность угрожала вовсе не его любимой,
Мариус забыл обо всем, даже об ужасном крике, все еще висевшем в воздухе, и
побежал ей навстречу.
Когда он иступил в круг тусклою спета, отбрасываемого фонарем в руках
кучера, он был настолько бледен, а лицо его так взволнованно, что Мадлен
отступила на шаг назад, как будто собиралась попросить защиты у кучера и
горничной, сопровождавших ее в эту минуту; но новый крик, на этот раз не столь
громкий, но более жалобный, походивший скорее на стон, донесся до тех, кто стоял
внизу.
- Мариус! Мариус! - закричала Мадлен. - Да что там происходит с моим
братом?
- С вашим братом?! - изумленно воскликнул Мариус, ничего не знавший о
пребывании Жана Риуфа в Монредоне, поскольку г-н Кумб похитил письмо Мадлен.
- Да, да, с моим братом, говорю я вам! Это его сейчас убивают! Заклинаю
вас, бегите к нему на помощь!
Мариус, совершенно растерявшись, сделал всего один прыжок по направлению к
шале; однако, как мы уже говорили, расстояние, какое ему следовало преодолеть,
было значительным. Едва только он успел занести ногу на лужайку, раскинувшую
свой зеленый ковер под окнами шале, как у одного из углов балкона, опоясывавшего
весь дом целиком, он заметил силуэт какого-то человека. Тот переступил через
перила балкона, затем ухватился за них, разжал руки и упал, присев к самой
земле, потом поднялся и исчез за кипарисами.
- Убийца! - закричал Мариус.
И он стремглав бросился догонять того, кто, очевидно, только что совершил
преступление.
К несчастью, Мариус потерял убийцу из виду сразу же, как только тот
скрылся за кипарисами; зато он воспользовался временем, потраченным
злоумышленником на то, чтобы прийти в себя после падения, и приблизился к нему:
он уже слышал шум его шагов и его порывистое дыхание.
Они оба бежали к тому месту, какое совсем недавно избрал молодой человек,
желая понаблюдать за шале, бежали по темному проходу, тянувшемуся за кипарисами,
и оба оказались там, где находился Мариус в ту минуту, когда раздался первый
крик.
Здесь Мариус перестал различать какие-либо звуки, но внезапно увидел
преследуемого им человека на верху общей для обоих владений ограды; цепляясь за
неровности стены, юноша, не без усилий, тоже взобрался на ее гребень. Человек
этот уже спрыгнул в сад г-на Кумба, и, поскольку все это происходило как раз в
сосняке, любимом владельцем домика, Мариус увидел, как ветки сосен сомкнулись за
спиной беглеца. Не теряя ни секунды, молодой человек соскользнул на землю.
Сосняк не был слишком большим для поисков - Мариус пересек его в два или три
шага; но, оказавшись на другом его конце и не увиден там никого, он на какое-то
мгновение заколебался и огляделся вокруг.
Взгляд его упал на уличную калитку, распахнутую настежь; теперь у него не
было никаких сомнений, что тот, кого он преследовал, выбрал именно это
направление; он в самом деле заметил тень, заворачивающую за угол ограды
деревенского домика, и устремился к калитке.
Тень эта опережала его на всю ширину ограды.
Погоня возобновилась.
Беглец достиг уже пустырей, расположенных на Красной косе, где, вне
всякого сомнения, он надеялся спрятаться в углублениях какой-нибудь скалы.
Мариус разгадал его замысел и, вместо того чтобы бежать за ним по прямой,
свернул в сторону таким образом, чтобы перерезать своему противнику дорогу к
морю.
Не прошло и нескольких минут, как он заметил, что в скорости бега у него
было явное преимущество перед преследуемым и что очень скоро ему удастся
настигнуть его.
И действительно, в ту минуту, когда оба они оказались на одной
возвышенности, отделенные друг от друга не более чем двадцатью шагами, причем
Мариус находился ближе к морю, а убийца - к деревне, тот внезапно остановился.
Молодой человек бросился к нему с возгласом:
- Сдавайся, негодяй!
Но едва он сделал пять или шесть шагов навстречу убийце, как что-то со
свистом пронеслось в воздухе, словно молния, и лезвие ножа оставило след на
бедре Мариуса.
Нож, который бандит прятал в рукаве, был брошен им, словно дротик. Вне
всякого сомнения, только то, что убийца задыхался от бега, помешало ему
воспользоваться этим оружием с привычной для мужчин Прованса ловкостью и рана,
нанесенная им, оказалась легкой.
Мариус с неистовой силой набросился на того, кто только что попытался
убить его, и оба покатились по земле. Сделав невероятное усилие, бандит
попытался было подняться на ноги, но незаурядная сила позволила Мариусу удержать
противника на земле и прижать его правую руку, которой тот попытался, правда
весьма безуспешно, схватить какое-либо другое орудие смерти.
- Черт побери! - воскликнул убийца, убедившись в бесполезности
предпринимаемых им усилий. - Не надо делать глупостей, мой голубок! Я сдаюсь, а
раз сдаюсь, то, лишаю вас права убить меня; это наше с гильотиной дело:
позвольте нам самим выпутываться из него.
При звуке этого голоса Мариус почувствовал, как кровь застыла у него в
жилах; на несколько секунд дыхание его полностью остановилось, и он, без
сомнения, стал бледнее того, кто был прижат его коленом к земле.
"Нет, это невозможно! " - прошептал он про себя.
И, схватив бандита за голову, повернул ее так, чтобы она вышла из тени,
отбрасываемой им самим, и на нее упал слабый свет звезд.
Долго рассматривал он это безобразное лицо, ставшее еще более безобразным
из-за страха, который заставил, несмотря на напускное бахвальство преступника,
дрожать его сердце; после этого он замер на несколько мгновений, низвергнутый в
скорбь, как если бы его разум отказывался верить в то, что удостоверяли его
глаза, и у него еще могли оставаться сомнения. Затем из груди Мариуса вырвался
вздох: из-за душевных мучений молодого человека он прозвучал ужаснее тех
предсмертных криков, какие недавно раздавались в шале; мышцы Мариуса
расслабились сами по себе, руки разомкнулись, и тело его, словно подчиняясь
какой-то неведомой силе, оказалось отодвинутым от человека, которого он прижимал
к земле.
Сомнений быть не могло, этот человек был не кем иным, как нищим,
встреченным им среди прибрежных скал. Это был Пьер Мана, это был его родной
отец!
А тот, едва почувствовав себя освобожденным от сжимавших объятий, силу
которых он успел оценить, вскочил на ноги и приготовился к бегству.
- Эх, черт побери! - воскликнул он, относя эту передышку на счет ножевого
удара, нанесенного им противнику. - Разговоры кончились, хватит. Сдается мне,
что я вставил вам перо в нижнюю часть корпуса и что рука старика не дрожит
скорее на дальнем расстоянии, чем вблизи! Прощай, голубок! Наилучшие пожелания
от меня господину комиссару и господам жандармам, если вы останетесь на этом
свете, и передайте привет от меня господину из шале на том свете, если вы
перейдете туда; что же касается меня, то я смываюсь.
- Не убегайте! - обратился к нему Мариус срывающимся, дрожащим голосом,
какой бывает у больного горячкой во время сильнейшего приступа. - Не убегайте!
Будьте спокойны, я не выдам вас.
- Складно врешь, однако все же не так, чтобы такой стреляный воробей, как
я, позволил себя провести. Прощай, голубок; чего я тебе пожелаю, так это
отличного здоровья! Рассуждая трезво, я должен был бы еще разок пустить тебе
кровь, как сделал это только что, и не покидать тебя до той поры, пока твой язык
не излечится от зуда болтать; но, если уж этого не случилось, это значит, что ты
столкнулся с порядочным человеком. Однажды ночью ты оказал мне услугу там, на
берегу, поэтому я пощажу тебя; мы квиты, и я не заставляю тебя говорить мне "До
свидания".
- О, убейте меня, убейте! - возбужденно воскликнул Мариус, судорожно
вцепившись в свои волосы руками. - Только освободите меня от этого опостылевшего
мне существования. Я благословлю вас за это, и мой последний вздох на этой земле
будет пожеланием счастья вам.
Нищий остановился в удивлении - в голосе Мариуса бы
...Закладка в соц.сетях
