Жанр: Классика
СОРАТНИКИ ИЕГУ
...удимым,
личность которых никто не мог удостоверить, могли вменить в преступление
лишь то, в чем они сами сознались: они причастны к восстанию в Бретани и
Вандее и входили в вооруженные отряды под командой г-на де Тейсонне в горах
Юры.
Судьи затягивали разбирательство как только могли, все еще надеясь, что
удастся отыскать какого-нибудь свидетеля обвинения, но их надежды не
сбывались.
Никто, в сущности, не пострадал от грабежей, вменяемых в вину четырем
подсудимым, кроме государственной казны, а это никого не интересовало.
Откладывать дольше судебное заседание не было повода.
Подсудимые, со своей стороны, не теряли времени даром.
Мы помним, что благодаря ловкой выдумке с обменом паспортов Морган
путешествовал под именем Рибье; Рибье - под именем Сент-Эрмина и так далее;
это внесло полную путаницу в показания трактирщиков, а записи в их
регистрационных книгах еще усугубляли неразбериху. Отметки о приезде
путешественников на час раньше или час позже давали обвиняемым
неопровержимое алиби.
Судьи были глубоко убеждены в виновности подследственных, но никакими
свидетельскими показаниями не могли этого доказать.
Кроме того, им приходилось учитывать, что все симпатии публики были на
стороне обвиняемых.
Судебное заседание началось.
Тюрьма в Бурке примыкает к залу суда, и заключенных проводили туда по
внутренним коридорам.
Как ни был вместителен зал заседаний, в этот день он был переполнен;
жители Бурка теснились в дверях, приехали любопытные из Макона,
Лон-де-Сонье, Безансона и Нантюа - так много толков вызвали нападения на
дилижансы, так гремела слава о подвигах Соратников Иегу!
Когда ввели четырех подсудимых, в зале поднялся шум, в котором, однако,
слышалось не осуждение, а скорее любопытство и благожелательность.
Надо признаться, поведение обвиняемых на суде действительно могло
пробудить эти чувства. Все четверо, на редкость красивые, одетые по
последней моде, держались уверенно, с достоинством, улыбались публике,
отвечали судьям любезно, порою слегка насмешливо; их внешний облик был их
лучшей защитой.
Самому старшему не было и тридцати лет.
На вопрос об их фамилии, имени, возрасте и месте рождения они ответили:
Шарль де Сент-Эрмин; родился в Туре, в департаменте Эндр-и-Луара;
возраст двадцать четыре года.
Луи Андре де Жайа; родился в Баже-ле-Шато, в департаменте Эн; двадцать
девять лет.
Рауль Фредерик Огюст де Валансоль; родился в Сент-Коломбе, в
департаменте Рона; двадцать семь лет.
Пьер Эктор де Рибье; родился в Боллене, в департаменте Воклюз; двадцать
шесть лет.
На вопрос о сословии и политических убеждениях все четверо отвечали,
что они дворяне и роялисты.
Эти красивые молодые люди, защищавшие себя от гильотины, но не от
расстрела, заявляли, что они заслужили смерть, но желают умереть как
солдаты, то есть быть расстрелянными; они вызывали восхищение своей юностью,
храбростью и благородством.
Поэтому судьям было ясно, что, если предъявить им обвинение только как
участникам вооруженного восстания, именно теперь, когда Вандея сдалась, а
Бретань сложила оружие, присяжные их оправдают.
Это было совсем не то, чего требовал министр полиции: смертного
приговора, вынесенного военным трибуналом, было ему недостаточно, ибо он
готовил им казнь позорную, смерть преступников, смерть злодеев!
Прения сторон тянулись уже три дня и ни на шаг не продвинулись в том
направлении, какого желала прокуратура. Шарлотта, которая по тюремным
коридорам могла легко проникнуть в зал суда, каждый день присутствовала на
заседаниях и каждый вечер приносила Амели утешительные вести.
На четвертый день Амели не могла выдержать дольше; она велела сшить
себе платье, совершенно такое же, как у Шарлотты, только черное кружево на
ее шляпке было длиннее и плотнее обычного.
Оно закрывало ей лицо, как густая вуаль.
Шарлотта представила Амели отцу как свою юную подругу, которой
любопытно послушать заседание суда. Простодушный Куртуа не узнал мадемуазель
де Монтревель и проводил девушек в коридор, который вел из комнаты
смотрителя в зал заседаний, чтобы они могли получше разглядеть подсудимых.
От комнаты смотрителя до помещения, носившего название дровяного сарая,
коридор был таким узким, что двое жандармов конвоя шли впереди, за ними -
друг за другом узники, и позади - еще двое жандармов.
Девушки прижались к стене.
Услышав стук отворяемой двери, Амели принуждена была опереться на плечо
Шарлотты; ей почудилось, будто дом рушится и земля уходит из-под ног.
Она услышала шум шагов, бряцание сабель; наконец двери растворились.
Прошел жандарм, за ним другой.
Из арестованных первым шел Сент-Эрмин, будто он все еще был их главарем
Морганом.
- Шарль! - прошептала Амели в тот миг, когда он поравнялся с нею.
Подсудимый тихонько вскрикнул, узнав голос своей возлюбленной, и
почувствовал, как ему сунули в руку записку.
Он крепко сжал эту милую ручку, прошептал имя Амели и прошел дальше.
Другие узники проследовали за ним, не заметив или сделав вид, что не
заметили двух девушек.
Что касается жандармов, то они ничего не слышали и не видели.
Дойдя до освещенного места, Морган развернул записку. Там было всего
несколько слов:
"Будь спокоен, мой дорогой Шарль, я была и останусь твоей верной Амели
и в жизни и в смерти. Я во всем призналась сэру Джону: это самый
великодушный человек на свете. Он дал мне слово, что расторгнет нашу
помолвку и возьмет всю вину на себя. Люблю тебя!"
Морган поцеловал записку и спрятал у себя на груди; он оглянулся назад
и увидел в коридоре двух молодых бреса-нок, прислонившихся к стене.
Амели была готова на все, чтобы увидеть его еще раз.
По правде говоря, публика надеялась, что это заседание будет последним,
если судья не отыщет ни одного свидетеля обвинения: вынести смертный
приговор за отсутствием доказательств было невозможно.
Лучшие адвокаты из Лиона и Безансона, приглашенные обвиняемыми,
защищали их на суде.
Они выступали по очереди, разбивая один за другим все пункты
обвинительного акта, подобно тому как на средневековом турнире доблестный и
могучий рыцарь разбивал поочередно все доспехи противника.
Невзирая на окрики приставов и на предупреждения председателя суда,
публика нередко прерывала речи защитников одобрительными возгласами.
Амели, молитвенно сложив руки, благодарила Бога: обстоятельства явно
складывались в пользу подсудимых; ей казалось, что огромная тяжесть спадает
с ее груди. Она вздохнула с облегчением, устремив полные слез глаза на
распятие, висевшее над креслом председателя суда.
Прения сторон подходили к концу.
Вдруг в дверях появился судебный пристав и, подойдя к председателю,
что-то шепнул ему на ухо.
- Господа! - провозгласил судья. - Объявляется перерыв. Уведите
обвиняемых из зала.
Аудиторию охватило лихорадочное волнение.
Что случилось? Неужели произошло что-то непредвиденное?
Соседи с беспокойством переглядывались. Сердце Амели сжалось от дурного
предчувствия; она поднесла руку к груди, леденящий холод пронзил все ее
существо.
Жандармы встали и повели подсудимых обратно в их камеры.
Арестованные прошли по коридору один за другим мимо Амели.
Руки влюбленных снова встретились: рука Амели была холодна, как у
покойницы.
- Что бы ни случилось, спасибо тебе, - шепнул Шарль. Амели хотела
ответить, но слова замерли у нее на устах.
Тем временем председатель суда поднялся и прошел в совещательную
комнату.
Там его ожидала дама под вуалью. Она только что вышла из кареты у
подъезда судебной палаты, и ее сразу же провели сюда, не дав ей ни с кем
перемолвиться ни словом.
- Сударыня! - сказал судья. - Приношу вам глубокие извинения за то,
что, пользуясь предоставленной мне властью, я столь неучтиво вызвал вас из
Парижа и велел срочно доставить сюда. Но дело идет о жизни человека, а перед
этим отступает все остальное.
- Вам незачем извиняться, сударь, - ответила дама под вуалью, - мне
известны полномочия суда, и вот я здесь к вашим услугам.
- Сударыня, - продолжал председатель, - я и другие члены суда уважаем
деликатные чувства, которые побудили вас не опознать на очной ставке
человека, оказавшего вам помощь. В то время подсудимые отрицали свою
причастность к ограблению дилижансов, но теперь они признались во всем. Нам
необходимо только выяснить, кто именно из них был так внимателен и заботлив
к вам, чтобы мы могли обратиться к первому консулу с просьбой о его
помиловании.
- Как? - воскликнула дама. - Они признались?
- Да, сударыня, но они упорно умалчивают, кто из них пришел вам на
помощь: вероятно, опасаются, что вам придется опровергнуть собственные
показания, или не желают, чтобы один из них добился помилования такой ценой.
- А что вы хотите от меня, сударь?
- Чтобы вы спасли вашего спасителя.
- Еще бы, с радостью! - воскликнула дама. - А что я должна делать?
- Ответить на вопрос, который я вам задам.
- Я готова, сударь.
- Подождите здесь, вас вызовут через несколько минут. Председатель
суда вышел.
Жандармы, стоявшие на страже у каждой двери, не допускали никого к даме
под вуалью.
Председатель занял свое место на возвышении.
- Господа! - объявил он. - Заседание возобновляется. В зале поднялся
гул голосов. Приставы призвали публику к порядку.
Воцарилась тишина.
- Введите свидетеля, - приказал судья.
Пристав отворил двери совещательной комнаты; в зал вошла дама под
вуалью.
Все взоры устремились на нее. Кто эта женщина? Чего от нее хотят? С
какой целью ее вызвали в суд?
Амели впилась в нее глазами.
- О Боже! - прошептала она. - Надеюсь, что я ошибаюсь.
- Сударыня! - громко проговорил председатель суда. - Сейчас в зал
приведут подсудимых. Укажите присяжным на того из них, кто при нападении на
дилижанс из Женевы так трогательно заботился о вас.
Трепет пробежал по залу. Все поняли, что обвиняемым готовят какую-то
зловещую западню, куда они неминуемо попадут.
Несколько человек хотели было предостеречь свидетельницу: "Не
отвечайте!" - но пристав по знаку судьи повелительно крикнул:
- Тише! Молчать!
Смертельный ужас сжал сердце Амели, ледяной пот выступил у нее на лбу,
ноги задрожали, колени подкосились.
- Введите подсудимых! - возгласил судья, грозным взглядом призывая
публику к молчанию. - А вы, сударыня, подойдите сюда и снимите вуаль.
Дама под вуалью исполнила приказание.
- Матушка! - простонала Амели так тихо, что ее расслышали только
ближайшие соседи.
- Госпожа де Монтревель! - зашумели в толпе.
В эту минуту в дверях появился жандарм, за ним второй. Позади шли
заключенные, но в другом порядке: Морган занял третье место после Монбара и
Адлера и перед д'Асса, замыкавшим шествие, - для того, чтобы держаться
подальше от жандармов и незаметно пожать руку Амели.
Таким образом, первым прошел Монбар.
Госпожа де Монтревель отрицательно покачала головой.
За ним появился Адлер.
Свидетельница сделала тот же отрицательный жест.
В этот миг Морган поравнялся с Амели.
- Мы погибли! - прошептала она.
Шарль взглянул на нее с недоумением, девушка судорожно сжала ему руку.
Морган вошел в зал.
- Вот он! - объявила г-жа де Монтревель, указывая на Моргана, или,
если угодно, на барона Шарля де Сент-Эрмина, ставшим одним и тем же лицом с
той минуты, как свидетельница опознала его.
По всей аудитории пронесся протяжный вздох. Монбар расхохотался.
- О! Клянусь честью, дружище, - воскликнул он, обращаясь к Моргану, -
теперь ты будешь знать, как любезничать с дамами в обмороке!
Затем он повернулся к г-же де Монтревель.
- Сударыня, - сказал он, - этими двумя словами вы снесли с плеч четыре
головы.
Наступило мертвое молчание, потом раздался чей-то жалобный стон.
- Пристав! - возмутился председатель суда. - Вы предупредили публику,
что выражать одобрение или порицание строго запрещено?
Судебный пристав бросился выяснять, кто посмел проявить подобное
неуважение к правосудию.
То была женщина в одежде бресанки, которую только что унесли в обмороке
к смотрителю тюрьмы.
После этого опознания подсудимые уже ничего не пытались отрицать. Но
подобно тому как Морган при аресте присоединился к ним, так теперь они
присоединились к нему.
Четыре головы должны были уцелеть или скатиться с плеч все вместе.
В тот же вечер, в десять часов, присяжные признали подсудимых
виновными, и суд вынес им смертный приговор.
Три дня спустя, после долгих уговоров, адвокаты убедили осужденных
подать кассационную жалобу.
Но подать просьбу о помиловании они так и не согласились.
LIII
АМЕЛИ СДЕРЖАЛА СЛОВО
Обвинительный приговор, вынесенный судом присяжных Бурка, произвел
удручающее впечатление не только в зале заседаний, но и во всем городе.
Четверо осужденных проявили такую истинно рыцарскую, братскую
сплоченность, такое благородство манер, такую преданность своим идеям, что
даже их врагов восхищало поразительное самоотвержение, побудившее этих
знатных дворян с громкими именами стать разбойниками с большой дороги.
Госпожа де Монтревель, в отчаянии от своего выступления на процессе и
от роли, которую она невольно сыграла в этой драме со смертельным исходом,
видела один лишь способ исправить беду: немедленно возвратиться в Париж,
броситься к ногам первого консула и умолять о помиловании четырех
осужденных.
Она даже не успела посетить замок Черных Ключей, чтобы обнять Амели; ей
было известно, что Бонапарт должен уехать в первых числах месяца, а
наступало уже 6 мая.
Когда она покидала Париж, все приготовления к отъезду были закончены.
Госпожа де Монтревель послала записку дочери, объяснив ей, по какому
роковому наущению она, пытаясь спасти одного из подсудимых, содействовала
тому, что приговорили к смерти всех четверых.
После этого, мучаясь раскаянием, что не сдержала слова, данного Амели
и, главное, себе самой, она велела перепрячь лошадей, села в карету и
поспешила в Париж.
Она приехала туда утром 8 мая.
Бонапарт отбыл 6-го вечером.
Перед отъездом он заявил, что отправляется в Дижон, оттуда, может быть,
в Женеву, во всяком случае, пробудет в отсутствии не дольше трех недель.
Ответ на кассационную жалобу осужденных, скорее всего отрицательный,
последует не раньше, чем через пять-шесть недель.
Значит, время еще оставалось.
Но всякая надежда рухнула, когда стало известно, что смотр войскам в
Дижоне оказался лишь предлогом, что в Женеве Бонапарт пробыл недолго и
вместо Швейцарии неожиданно направился в Италию.
Госпожа де Монтревель не хотела обращаться к сыну, помня, какую клятву
он дал, когда чуть не убили лорда Тенли, и какое участие принял в аресте
Соратников Иегу, поэтому она обратилась к Жозефине, которая обещала написать
Бонапарту и сделала это в тот же вечер.
Однако процесс в Бурке наделал много шума; кассационный суд отнесся к
осужденным иначе, чем к рядовым преступникам, дело было рассмотрено в
срочном порядке, и уже на тридцать пятый день после приговора кассация была
отклонена.
Отказ был немедленно отправлен в Бурк вместе с предписанием казнить
осужденных в течение двадцати четырех часов.
Но как ни спешило министерство юстиции, местные власти получили это
известие отнюдь не первыми.
В то время как заключенные прогуливались по внутреннему тюремному
двору, через стену перелетел камень и упал к их ногам.
К камню была привязана записка.
Морган, который и в тюрьме оставался главарем своих соратников, поднял
камень, развернул письмо и прочел его.
Потом он обратился к товарищам.
- Господа! - объявил он. - Как и следовало ожидать, наше ходатайство
отклонено и, по всей вероятности, церемония состоится завтра.
Валансоль и Рибье, которые играли в пале экю в шесть ливров и
луидорами, прервали партию, чтобы узнать новость.
Выслушав сообщение Моргана, они возобновили игру, не сказав ни слова.
Жайа, читавший "Новую Элоизу", продолжал чтение, заметив:
- Вероятно, я не успею одолеть до конца знаменитое произведение
господина Жан Жака Руссо, но, честное слово, не жалею об этом: это самая
лживая и самая скучная книга, какую я держал в руках в своей жизни.
Сент-Эрмин, проведя рукой по лбу, прошептал:
- Бедняжка Амели!
Затем, увидев Шарлотту в окне комнаты смотрителя, выходившем в тюремный
двор, он подошел к ней.
- Передайте Амели, - сказал он, - что сегодня ночью она должна
исполнить обещание, которое мне дала.
Дочка тюремщика затворила окошко и, обняв своего отца, пообещала, что,
вероятно, вечером еще раз заглянет к нему.
Потом она поспешила к замку Черных Ключей; последние два месяца она
проходила этой дорогой по два раза в день: сначала около полудня,
направляясь в тюрьму, затем вечером, возвращаясь в замок.
Каждый раз, придя домой, она находила Амели на том же месте, у окна,
где в прежние счастливые дни девушка поджидала своего возлюбленного Шарля.
С тех пор как Амели упала без чувств, услышав приговор суда присяжных,
она не пролила ни одной слезы, и мы могли бы, пожалуй, сказать - не
проронила ни единого слова.
В противоположность мраморной античной статуе, оживающей, чтобы стать
женщиной, тут могло показаться, будто живое существо постепенно превращается
в камень.
С каждым днем она становилась все бледнее, неподвижнее.
Шарлотта глядела на нее с удивлением; простые люди, привыкшие к бурным
проявлениям чувств, к воплям и слезам, не могут понять немых страданий.
В их представлении молчание означает равнодушие.
Шарлотту поразило, с каким спокойствием Амели выслушала просьбу
Моргана, которую ей велено было передать.
В вечернем полумраке она не видела, как лицо девушки стало
мертвенно-бледным, не поняла, что смертельная тоска словно тисками сжала ей
сердце, не заметила, какими напряженными, скованными стали ее движения.
Шарлотта собралась было следовать за ней.
Но у самых дверей Амели остановила ее.
- Подожди меня здесь, - сказала она. Шарлотта повиновалась.
Затворив за собою двери, Амели поднялась в спальню Ролана.
То была просто обставленная комната солдата и охотника, главным
украшением которой служили щиты с набором оружия и трофеи. Тут было собрано
оружие всякого рода, французское и иностранное, от версальских пистолетов с
лазурным стволом до каирских с серебряной рукоятью, от каталонского ножа до
турецкого канджара.
Амели сняла со стены четыре кинжала с остро отточенным лезвием и
выбрала в коллекции восемь пистолетов разного образца.
Из ранца она достала пули, из рога насыпала порох.
Спрятав все это в саквояж, она спустилась вниз, к Шарлотте.
Через десять минут с помощью горничной она переоделась в костюм
бресанки.
Девушки стали ждать темноты; в июне темнеет поздно.
Амели стояла молча, неподвижно, опершись на погасший камин и глядя в
раскрытое окно на селение Сейзериа, которое постепенно исчезало в
надвигающихся сумерках.
Наконец она ничего уже не могла различить, кроме огоньков, загоравшихся
там и сям.
- Пора, - сказала она, - пойдем.
Девушки пустились в путь; Мишель не обратил внимания на Амели, приняв
ее за подругу Шарлотты, которую та пошла проводить до дому.
Когда девушки проходили мимо церкви в Бру, пробило десять часов.
Около четверти одиннадцатого Шарлотта постучалась в ворота тюрьмы.
Папаша Куртуа впустил их.
Мы уже говорили, каковы были политические убеждения почтенного
смотрителя тюрьмы.
Папаша Куртуа был роялистом.
Понятно, что он проникся глубокой симпатией к четырем заключенным; он
видел отчаяние г-жи де Монтревель и надеялся, как и все, что она добьется от
первого консула приказа об их помиловании. Поэтому, насколько мог, он
старался, не нарушая правил, облегчить им тюремные условия и избавить от
излишних строгостей.
Правда, при всем своем сочувствии к узникам, он отверг шестьдесят тысяч
франков золотом, которые ему предложили за их спасение, хотя эта сумма в те
годы значила втрое больше, чем теперь.
Мы уже видели, как по просьбе Шарлотты он позволил Амели, переодетой
бресанкой, присутствовать на суде.
Мы помним, какое внимание и заботу проявил этот достойный человек к
г-же де Монтревель и Амели, когда их посадили в тюрьму.
И на этот раз его легко было растрогать, так как он еще не знал, что
кассация отклонена.
Шарлотта уверила его, будто ее молодая госпожа нынче ночью едет в
Париж, чтобы ускорить решение о помиловании, а потому перед отъездом хочет
проститься с бароном де Сент-Эрмином и получить указания, как лучше
действовать.
Чтобы выйти на улицу, узникам пришлось бы взломать пять дверей,
сразиться с караульной стражей во дворе, с часовыми внутри и снаружи тюрьмы;
поэтому папаша Куртуа мог не опасаться, что осужденные совершат побег.
И он разрешил Амели повидаться с Морганом.
Пусть читатели извинят нас, что мы называем его то Морганом, то Шарлем,
то бароном де Сент-Эрмином: им отлично известно, что эти имена означают одно
и то же лицо.
Папаша Куртуа взял свечу и повел Амели по коридорам.
Девушка несла в руке саквояж, будто прямо из тюрьмы собиралась сесть в
мальпост.
Шарлотта следовала за своей госпожой.
- Вам знакома эта камера, мадемуазель де Монтревель, - сказал
тюремщик. - Это та самая, где вы находились в заключении вместе с вашей
матушкой. Главарь этих несчастных юношей, барон Шарль де Сент-Эрмин, просил
как милости поместить его в клетку номер первый - так мы здесь называем
камеры. Я не мог отказать ему в этом утешении, зная, что бедный малый любит
вас. О, не беспокойтесь, мадемуазель Амели, я никому не открою этой тайны!
Потом он стал спрашивать, где стояла кровать вашей матушки, где стояла ваша;
я показал. Тогда он попросил поставить ему койку на том же месте, где
находилась ваша. Это не стоило никакого труда: она не только стояла там же,
но была та же самая. И вот со дня заключения в тюрьму бедный молодой человек
почти все время лежит на вашей койке.
Амели испустила вздох, похожий на стон; она почувствовала, как слезы
подступают к глазам, чего с ней давно уже не случалось.
Значит, она была любима так же горячо, как любила сама, и услышала об
этом от постороннего, незаинтересованного человека.
Накануне вечной разлуки такая отрадная весть была самым драгоценным
алмазом в ларце ее страданий.
Папаша Куртуа отпирал тюремные двери одну за другой.
Перед последней дверью Амели положила руку на плечо смотрителя.
Ей почудилось за стеной что-то вроде пения. Она внимательно
прислушалась: кто-то нараспев читал стихи.
Голос был ей незнаком; то не был голос Моргана.
Стихи звучали печально, как элегия, и торжественно, точно псалом.
Пред Господом открыл я сердце в покаянье,
Скорбя, к стопам его приник,
И успокоил вмиг Господь мое страданье:
Ведь он жалеет горемык.
Меня мои враги честят несправедливо,
В душе и вслух желают зла,
Но милостив Господь! Он молвил терпеливо:
"Тебе во благо их хула.
Твой самый лучший друг, легко и безрассудно
Былое дружество губя,
Клевещет на тебя, чернит тебя прилюдно
И гнусно предает тебя.
Но скорбные твои Господь моленья слышит,
До Господа дошел твой стон.
Господь терпением к людской натуре дышит,
И слабости прощает он.
Я жалостью к тебе сердца людей наполню,
Свершит грядущее свой суд.
Твоим хулителям их долг святой напомню,
Пусть сами честь твою спасут".
Спасибо, Господи, за эту благостыню!
Ты спас меня врагам на страх.
Могу за честь мою спокоен быть отныне,
И в мире будет спать мой прах.
Готовлюсь к смерти я.
Судьба была немилой
Ко мне на жизненном пиру,
И не придет никто поплакать над могилой,
Когда я наконец умру.
Поклон мой пажитям, поклон лесам и нивам,
Всем вам поклон, я вас любил,
Средь вашей тишины умел я быть счастливым,
Я среди вас как дома был.
Пускай на вас глядят, когда я мир покину,
Друзья, предавшие меня.
Дай Бог им долгих лет, и легкой им кончины,
И дружбы жаркого огня!
[Н. Жильбер, "Ода". - Перевод М.Ваксмахера]
Голос умолк - очевидно, была прочитана последняя строфа.
Амели не хотела прерывать чтения стихов, выражавших переживания
смертников; она узнала прекрасную оду Жильбера, написанную им на убогом
больничном ложе накануне смерти. Прослушав до конца, она подала знак
смотрителю, что теперь можно отпирать.
Папаша Куртуа, хоть и был тюремщиком, казалось, разделял волнение
несчастной девушки; он повернул ключ в замке как только мог осторожнее, и
дверь бесшумно отворилась.
Амели окинула быстрым взглядом камеры и всех, кто в ней находился.
Валансоль, прислонясь к стене, все еще держал в руках книгу, из которой
только что читал вслух стихи, услышанные Амели. Жайа сидел у стола, подперев
голову рукой; рядом с ним, на самом столе, сидел Рибье. В глубине камеры на
койке лежал Сент-Эрмин с закрытыми глазами, как будто погруженный в дремоту.
При появлении Амели, которую они сразу узнали, Жайа и Рибье поднялись с
места.
Морган не пошевелился: он ничего не слышал.
Амели подошла прямо к нему и, не смущаясь присутствием его друзей,
словно близкая смерть оправдывала и освящала ее чувство к любимому,
нагнулась и приникла губами к губам Моргана.
- Проснись, мой дорогой Шарль, - прошептала она, - это я, твоя Амели,
я сдержала слово!
Морган радостно вскрикнул и обнял девушку.
- Господин Куртуа, - сказал Монбар, - вы достойный человек, дайте этим
несчастным влюбленным побыть наедине: будет просто безжалостно, если мы
своим присутствием отравим последние минуты, что им осталось про
...Закладка в соц.сетях
