Жанр: Классика
СОРАТНИКИ ИЕГУ
...ель, по всей вероятности, не меньше Ролана
жаждет узнать, что приключилось с сэром Джоном, мы поведаем ему о событиях
минувшей ночи.
На наших глазах сэр Джон около одиннадцати часов проник в здание,
которое обычно называли домом послушников (или монастырским домиком) и
которое было не чем иным, как часовней, воздвигнутой среди леса.
Из ризницы он перешел на клирос.
Кругом было пусто. Довольно яркая луна временами исчезала в облаках; ее
голубоватые лучи проникали в часовню сквозь стрельчатые окна с разбитыми
цветными стеклами.
Сэр Джон прошел на середину клироса и остановился возле пьедестала.
Минуты проходили за минутами, но на сей раз отбивали время часы не в
монастыре, а в ближайшей деревне Перонназ.
До полуночи дело обстояло так же, как и в дежурство Ролана: сэр Джон
улавливал лишь смутные шорохи и случайные ночные звуки.
Но вот пробило двенадцать. Сэр Джои с нетерпением ждал этого момента,
ибо если что-то должно было случиться, то именно сейчас.
Когда затих последний удар, в подземелье послышались глухие шаги и за
решеткой подземного кладбища блеснул свет.
Англичанин не спускал глаз с решетки. Она распахнулась, и появился
монах с факелом в руке; лицо его было закрыто капюшоном.
Он был в одежде картезианца.
Вслед за ним вошел второй, третий... Сэр Джон насчитал двенадцать.
Перед алтарем они разошлись в разные стороны. На клиросе находилось
двенадцать сидений - шесть справа и шесть слева от сэра Джона.
Монахи молча остановились перед сиденьями. Каждый из них вставил свой
факел в отверстие в подлокотнике. Но вот вошел тринадцатый и встал перед
алтарем.
Ни один из монахов не разыгрывал роль привидения или призрака. Нет, это
были вполне земные существа, живые люди.
Сэр Джон стоял с пистолетом в каждой руке, прислонившись к пьедесталу,
и с величайшим хладнокровием наблюдал все происходящее; ему было ясно, что
его хотят окружить со всех сторон.
Как и сэр Джон, все монахи хранили молчание.
Монах, стоявший у алтаря, первым нарушил тишину.
- Братья, - спросил он, - зачем собрались мстители?
- Чтобы судить осквернителя святыни! - отвечали монахи.
- Какое преступление он совершил?
- Он задумал проникнуть в тайны Соратников Иегу.
- Какую кару он заслужил?
- Смертную казнь!
Начальствующий монах несколько минут помолчал, как будто давая время
обвиняемому воспринять всю тяжесть приговора. Потом он повернулся к
англичанину, который по-прежнему был невозмутимо спокоен, словно
присутствовал на каком-то спектакле.
- Сэр Джон Тенли, - проговорил он, - вы иностранец, к тому же
англичанин, и в силу этого вы должны были оставаться в стороне, не
препятствуя Соратникам Иегу сводить счеты с правительством, которое они
поклялись уничтожить. Но у вас недостало благоразумия, вы поддались пустому
любопытству. Вы проникли в пещеру льва, и лев вас растерзает!
Снова наступило безмолвие. Казалось, начальствующий ждал ответа, но,
так как сэр Джон продолжал молчать, он добавил:
- Сэр Джон Тенли, ты приговорен к смерти, готовься умереть!
- Ха-ха! Я вижу, что попал в шайку разбойников. Если так, я смогу
откупиться!
Сэр Джон повернулся к начальствующему:
- Какой назначите мне выкуп, атаман? Возмущенный ропот был ответом на
дерзкие слова. Начальствующий простер к нему руку.
- Ты заблуждаешься, сэр Джон, - ты имеешь дело не с шайкой
разбойников, - сказал он не менее спокойно и хладнокровно, чем англичанин, -
и я сейчас тебе докажу это. Если у тебя есть с собой крупная сумма или
драгоценности, сделай нам распоряжения, и деньги и драгоценности будут
переданы членам твоей семьи или лицу, которое ты назовешь.
- А какая у меня гарантия, что моя последняя воля будет исполнена?
- Мое слово!
- Слово главаря убийц! Я ему не верю!
- Ты и на сей раз ошибся, сэр Джон! Я никогда не был ни главарем
убийц, ни атаманом шайки разбойников!
- Тогда кто же ты?
- Я избранник Небес, призванный совершить отмщение! Я посланец Иегу,
царя Израиля, которому пророк Елисей повелел истребить дом Ахава!
- Если вы действительно облечены столь высокой миссией, то почему вы
прячете свои лица? Почему носите панцирь под монашеским одеянием? Истинные
избранники сражаются с открытым лицом и, убивая, рискуют жизнью. Откиньте
свои капюшоны, станьте передо мной с обнаженной грудью, и я признаю за вами
достоинства, какие вы себе приписываете!
- Вы слышали, братья? - спросил начальствующий. И, сбросив с себя
рясу, он рывком распахнул на груди сюртук, жилет и рубашку.
Остальные монахи последовали его примеру; теперь они стояли перед сэром
Джоном с открытым лицом и обнаженной грудью.
То были красивые молодые люди; самому старшему из них нельзя было дать
и тридцати пяти лет.
Их одежда поражала своей элегантностью, и, странное дело, ни у кого из
них не было оружия.
Это были прежде всего судьи.
- Ты должен быть доволен, сэр Джон Тенли, - заявил начальствующий, -
ты умрешь, но перед смертью сможешь исполнить высказанное тобою желание -
смотреть нам в лицо и убить того, кого захочешь. Сэр Джон, я даю тебе пять
минут, чтобы ты мог вверить свою душу Богу.
Но сэр Джон, не заботясь о спасении души, стал спокойно осматривать
свои пистолеты. Он проверил, в порядке ли запал, привел в действие курки,
испытывая исправность пружин, и попробовал, прочно ли сидят пули. И, не
ожидая, пока истекут дарованные ему пять минут, он обратился к Соратникам
Иегу:
- Господа, я готов. А вы?
Молодые люди переглянулись и по знаку начальствующего двинулись прямо
на сэра Джона, окружая его со всех сторон.
Начальствующий по-прежнему стоял неподвижно у алтаря, наблюдая
разыгравшуюся перед ним сцену.
У сэра Джона было всего два пистолета, и он мог убить только двоих.
Он наметил себе жертвы и выстрелил.
Двое соратников Иегу упали, обагрив кровью церковные плиты. Остальные,
словно ничего не произошло, не замедлили шага и надвигались на сэра Джона.
Англичанин схватил пистолеты за стволы и стал наносить удары
рукоятками.
Он обладал богатырской силой, и с ним было не так-то легко справиться.
Около десяти минут посреди клироса метался бесформенный клубок
человеческих тел; потом это беспорядочное движение прекратилось. Соратники
Иегу разошлись направо и налево, каждый к своему сиденью, а сэр Джон остался
лежать на пьедестале, руки и ноги его были скручены веревками, какими
опоясывались монахи.
- Ты вверил свою душу Богу? - спросил начальствующий.
- Да, убийца! - отвечал сэр Джон. - Я жду удара! Монах взял кинжал,
лежавший на престоле, и поднял его высоко над головой. Подойдя к сэру Джону,
он занес кинжал над его грудью.
- Сэр Джон Тенли, - проговорил он, - ты отважный человек и, конечно,
честный. Поклянись, что ты не обмолвишься ни единым словом о том, что ты
видел здесь! Поклянись, что при любых обстоятельствах ни узнаешь ни одного
из нас, - и мы оставим тебя в живых!
- Как только я выйду отсюда, - ответил сэр Джон, - я немедленно донесу
на вас! Как только окажусь на свободе, стану вас преследовать!
- Поклянись! - повторил монах.
- Нет, - отвечал англичанин.
- Поклянись! - в третий раз приказал монах.
- Никогда! - отрезал сэр Джон.
- Ну, так умри, раз ты сам этого хочешь!
И он вонзил кинжал по самую рукоятку в грудь сэра Джона. У англичанина
не вырвалось ни единого вздоха: то ли он на редкость владел собой, то ли был
мгновенно убит.
- Правосудие свершилось! - торжественно провозгласил монах, сознавая,
что исполнил свой долг.
И, оставив кинжал в груди сэра Джона, он вернулся на свое место у
алтаря.
- Братья, - сказал он, - вам уже известно, что вы приглашены на бал
жертв, который состоится в Париже, на Паромной улице, в доме номер тридцать
пять, двадцать первого января, в годовщину смерти короля Людовика
Шестнадцатого.
И он удалился, а за ним в подземелье последовали десять монахов с
факелами в руках. Два факела, оставленные на клиросе, освещали неподвижные
тела.
Через минуту вошли братья-прислужники, при свете факелов подняли два
трупа, лежавшие на каменном полу, и унесли их в подземелье.
Потом они вернулись, взяли тело сэра Джона и положили на носилки;
отворив входную дверь, они вышли наружу и заперли ее за собою. Два монаха,
шедшие перед носилками, захватили с собой факелы.
А теперь, если читатели спросят нас, почему так по-разному обошлись с
Роланом и с англичанином, почему к одному проявили снисходительность, а к
другому жестокость, мы им ответим.
Вспомните, что Морган позаботился о безопасности брата Амели: жизнь
Ролана стала священной для Соратников Иегу, ни один из них не имел права его
умертвить.
XIX
ДОМИК НА УЛИЦЕ ПОБЕДЫ
Пока сэра Джона Тенли переносят в замок Черных Ключей, пока Ролан
спешит домой, пока посланный Роланом крестьянин бежит в Бурк сообщить
доктору Милье, что случилась беда и его присутствие необходимо в доме г-жи
де Монтревель, мысленно перенесемся через пространство, отделяющее Бурк от
Парижа, и через время, истекшее между 16 октября и 7 ноября, то есть между
24 вандемьера и 16 брюмера, и войдем в четыре часа пополудни в домик на
улице Победы, который стал историческим благодаря знаменитому заговору 18
брюмера, созревшему в его стенах.
Этот дом уцелел до наших дней и, кажется, сам удивляется, что после
стольких смен правительств на его двойных дубовых дверях еще красуются
консульские фасции; он стоит под номером 60 на правой стороне улицы и открыт
для любопытных посетителей.
Пройдем по длинной и узкой липовой аллее, что тянется от ворот к двери
дома, пересечем переднюю, повернем по коридору направо и, поднявшись по
лестнице из двадцати ступенек, войдем в рабочий кабинет с зелеными обоями,
где все занавески, стулья, кресла и диванчики такого же цвета.
Стены увешаны географическими картами и планами
городов. По обеим сторонам камина высятся книжные шкафы кленового
дерева; стулья, кресла, диванчики и столы завалены книгами; лишь с трудом
можно примоститься на кончике стула, а на столах так тесно, что негде
писать.
Среди гор рапортов, писем, брошюр и книг сидит человек и, вырывая у
себя волосы на голове от нетерпения, бьется над страницей с заметками,
расшифровать которые куда труднее, чем иероглифы луксорского обелиска.
Он уже впадал в отчаяние, когда дверь отворилась и вошел молодой офицер
в мундире адъютанта.
Секретарь поднял голову, и лицо его засияло.
- А! Это вы, милый Ролан! - воскликнул он. - Я страшно рад видеть вас
сразу по трем причинам: во-первых, я до смерти соскучился; во-вторых,
генерал ждет вас с нетерпением и требует вас во что бы то ни стало;
в-третьих, вы поможете мне разобрать слово, над которым я мучаюсь добрых
десять минут... Но прежде всего обнимемся!
Секретарь и адъютант дружески обнялись.
- Что ж, посмотрим, на каком слове вы застряли, дорогой Бурьенн, -
сказал адъютант.
- Ах, мой друг, что за почерк! Разобрать несколько строк - значит
заработать себе седой волос! Сегодня я дополз только до третьей страницы!
Попробуйте-ка прочитать!
Ролан взял листок из рук секретаря и, сосредоточившись, довольно бойко
прочел:
- "Параграф XI. Начиная от Асуана, до пункта, находящегося в трех льё к
северу от Каира, Нил течет единым потоком..." - Тут он остановился. - Ну что
же, все идет гладко. Что это вы говорили? Напротив, генерал старался писать
разборчиво.
- Продолжайте, продолжайте! - попросил Бурьенн. Молодой человек стал
читать дальше:
- "...У этого пункта, который называется..." А-а!..
- Вот мы и наткнулись. Что вы скажете? Ролан повторил:
- "...который называется..." Черт! "...который называется..."
- Да, "который называется", а дальше?
- А что вы мне дадите, Бурьенн, - воскликнул Ролан, - если я вам
преподнесу разгадку?
- Диплом о присвоении чина полковника: как только мне попадется
подписанный бланк, я заполню пробел вашим именем.
- Ну нет! Я не хочу расставаться с генералом! Лучше один хороший отец,
чем пятьсот плохих детей. Отдаю вам эти три слова даром!
- Как! Здесь три слова?
- Это название никак не уложишь в два слова. Слушайте, кланяйтесь и
благодарите! "У этого пункта, который называется Ventre della Vacca..."
- А! Коровье Брюхо!.. Черт побери! Он и по-французски-то пишет
неразборчиво, а уж если ему взбредет в голову писать по-итальянски, да еще
на жаргоне его родного Аяччо!.. До сих пор я боялся сойти с ума, а теперь
как бы мне не превратиться в идиота!.. Вот как это звучит.
И он произнес всю фразу:
- "Начиная от Асуана до пункта, находящегося в трех льё к северу от
Каира, Нил течет единым потоком. У этого пункта, который называется Коровье
Брюхо, он образует два рукава, на одном из них стоит Розетта, а на другом
Дамьетта". Спасибо, Ролан!
И Бурьенн дописал параграф до конца.
- Скажите, - спросил Ролан, - наш генерал все еще не расстался со
своим коньком - колонизацией Египта?
- Нет, нет, и заодно он понемножку собирается править Францией. Мы
будем колонизировать... на расстоянии.
- Прошу вас, дорогой Бурьенн, расскажите мне, как обстоят дела, а то я
будто из Мономотапы явился.
- Скажите сначала: вы приехали по собственному желанию или вас
вызвали?
- Вызвали, еще как вызвали!
- А кто?
- Да сам генерал.
- Приватная депеша?
- Написанная его рукой. Вот, взгляните!
Молодой человек вынул из кармана бумажку, где были нацарапаны всего две
строчки, без подписи. Почерк был тот же, что в тетрадке, над которой
усердствовал Бурьенн.
Депеша гласила:
"Отправляйся и будь в Париже 16 брюмера. Ты мне нужен".
- Да, - сказал Бурьенн, - мне думается, это произойдет восемнадцатого.
- Что произойдет?
- Честное слово, вы меня спрашиваете, Ролан, о том, что мне самому
неизвестно. Вы же знаете, что он не очень-то общителен. Что будет
восемнадцатого брюмера? Пока не могу сказать, но ручаюсь, нечто произойдет.
- Но вы-то догадываетесь?
- Я думаю, что он хочет стать членом Директории вместо Сиейеса, а
может быть, президентом вместо Гойе.
- А как же Конституция Третьего года?
- При чем тут Конституция Третьего года?
- Там сказано, что членом Директории может быть человек не моложе
сорока лет, а нашему генералу недостает ровно десяти годов.
- Черт возьми! Тем хуже для Конституции - над ней совершат насилие,
вот и все!
- Но она еще совсем юная, Бурьенн. Разве допустимо совершать насилие
над семилетней малюткой?
- В руках гражданина Барраса, милый мой, все растет как на дрожжах, и
семилетняя малютка уже стала опытной куртизанкой.
Ролан покачал головой.
- Ну что? - спросил Бурьенн.
- Я не думаю, что наш генерал станет попросту одним из пяти членов
Директории. Посудите сами, милый мой: пять французских королей - это уже не
диктатура, это упряжка!
- Во всяком случае, до сих пор у него можно было заметить лишь такие
намерения. Но вы знаете, мой друг, когда имеешь дело с нашим генералом,
приходится строить догадки...
- Клянусь честью, я чересчур ленив, чтобы этим заниматься, Бурьенн. Я
типичный янычар: все, что генерал ни сделает, для меня будет хорошо. На кой
черт составлять свое мнение, развивать его и защищать? И без того жизнь -
такая скучища!
И Ролан подтвердил свой афоризм, зевнув во весь рот. Потом он добавил
самым беспечным тоном:
- Как вы полагаете, Бурьенн, мы поработаем саблями?
- Весьма вероятно.
- Значит, появятся шансы быть убитым, а мне только этого и нужно. А
где генерал?
- У госпожи Бонапарт. Он спустился четверть часа назад. Ему доложили о
вашем приезде?
- Нет. Мне хотелось сначала повидаться с вами. Но постойте, я слышу
его шаги! Вот он!
В этот момент дверь распахнулась и на пороге появился тот самый
исторический персонаж, который в Авиньоне на наших глазах, сохраняя
инкогнито, играл немногословную роль; на нем был живописный мундир
главнокомандующего Египетской армией.
Но Бонапарт был у себя дома и потому оставался с непокрытой головой.
Ролан заметил, что у него еще глубже ввалились глаза и лицо как-то
посерело.
При виде адъютанта мрачный, или скорее задумчивый, взор Бонапарта
блеснул радостью.
- А! Это ты, Ролан! - воскликнул он. - Надежен, как сталь! Тебя
зовут - ты появляешься. Добро пожаловать!
И он протянул руку молодому человеку. Потом продолжал с еле уловимой
улыбкой:
- Что ты тут делаешь у Бурьенна?
- Я жду вас, генерал.
- А в ожидании вы болтаете, как две кумушки.
- Признаюсь, генерал, я показал ему вашу депешу - приказ быть здесь
шестнадцатого брюмера.
- Как я написал тебе: шестнадцатого или семнадцатого?
- Конечно, шестнадцатого, генерал, - семнадцатого было бы слишком
поздно.
- Почему семнадцатого поздно?
- Да ведь, по словам Бурьенна, восемнадцатого вы намереваетесь
предпринять какой-то важный шаг.
- О-о! - прошептал Бурьенн. - Из-за этого вертопраха мне будет
головомойка.
- Вот как! Он тебе сказал о моих замыслах на восемнадцатое?
Бонапарт подошел к Бурьенну и взял его за ухо.
- Старая сплетница! - бросил он.
- В самом деле, - обратился он к Ролану, - у меня намечено на
восемнадцатое нечто весьма важное. Мы с женой обедаем у президента Гойе. Это
прекрасный человек, в мое отсутствие он так радушно принимал Жозефину. Ты
будешь обедать с нами, Ролан.
Ролан взглянул на Бонапарта.
- И вы для этого вызвали меня, генерал? - засмеялся он.
- Да, для этого и, может быть, еще для чего-то другого. Пиши, Бурьенн.
Бурьенн схватился за перо.
- Ты готов?
- Да, генерал.
- "Дорогой президент, извещаю Вас, что мы с супругой и одним из моих
адъютантов просим разрешения отобедать у Вас послезавтра, восемнадцатого
брюмера.
Разумеется, мы имеем в виду семейный обед..."
- А дальше? - спросил Бурьенн.
- Что дальше?
- Написать: "Свобода, равенство и братство"?
- "Или смерть", - добавил Ролан.
- Не надо, - отвечал Бонапарт. - Дай мне перо. Он взял перо из рук
Бурьенна и подписался:
"Преданный вам Бонапарт".
- Напиши адрес, Бурьенн, - сказал он, отодвигая листок, - и отправь с
ординарцем.
Бурьенн написал адрес, запечатал письмо и позвонил. Появился дежурный
офицер.
- Пошлите это с ординарцем, - приказал Бурьенн.
- Скажите, что я жду ответа, - добавил Бонапарт. Офицер вышел.
- Бурьенн, - заговорил генерал, указывая на Рола-на, - посмотри-ка на
своего приятеля.
- Я смотрю на него, генерал.
- Ты знаешь, что он натворил в Авиньоне?
- Надеюсь, он не избрал там нового папу?
- Нет. Он швырнул тарелку в лицо одному субъекту.
- Горячая голова!
- Но это еще не все.
- Я так и думал.
- Он дрался с ним на дуэли.
- И, разумеется, убил его? - вставил Бурьенн.
- Да. А ты знаешь из-за чего?
- Нет.
Генерал пожал плечами.
- Потому, что этот человек назвал меня грабителем. И он взглянул на
Ролана с непередаваемым выражением какой-то насмешливой нежности.
- Дурачок! - бросил он. Внезапно Бонапарт спросил:
- Кстати, ты разузнал об англичанине?
- Я как раз собираюсь вам о нем рассказать, генерал.
- Он все еще во Франции?
- Да, и одно время я даже опасался, что он останется здесь до того
дня, когда труба Страшного суда заиграет зорю в Иосафатовой долине.
- Что ж, ты его тоже чуть не убил?
- О нет! Только не я! Мы с ним закадычные друзья, генерал! Он
превосходный человек и при этом такой оригинал, что я попрошу вас проявить к
нему капельку благосклонности.
- Черт! К англичанину?! Бонапарт покачал головой:
- Не люблю я англичан!
- Я понимаю, вы не любите этот народ, но отдельные лица...
- Ну так что же стряслось с твоим другом?
- Его судили, вынесли ему приговор и казнили.
- Что ты плетешь, черт подери!
- Чистую правду, генерал.
- Как! Его судили, вынесли приговор и гильотинировали?
- О, не совсем так. Судить-то его судили, приговорить - приговорили,
но не гильотинировали. Если бы его гильотинировали, он чувствовал бы себя
еще хуже.
- Что за чушь ты городишь! Какой трибунал его судил и вынес приговор?
- Трибунал Соратников Иегу.
- Что это еще за Соратники Иегу?
- Как! Вы уже позабыли о нашем друге Моргане, о человеке в маске, что
принес виноторговцу его двести луидоров?
- Нет, - возразил Бонапарт, - я его не забыл. Бурьенн, ведь я тебе
рассказывал о безумной смелости этого проходимца?
- Да, генерал, - отвечал Бурьенн, - и я еще заметил, что на вашем
месте я дознался бы, кто это такой.
- О, генерал узнал бы это, если бы сам не помешал мне; я уже готов был
схватить молодчика за горло и сорвать с него маску, когда генерал бросил мне
хорошо знакомым вам тоном: "Ролан, сиди смирно!"
- Да вернись ты к своему англичанину, болтун! - прервал его
Бонапарт. - Этот Морган его убил, что ли?
- Нет, не он... а его сообщники.
- Но ты только что говорил о трибунале, о приговоре.
- Ах, генерал, вы все такой же! - заметил Ролан, позволяя себе
маленькую фамильярность, вынесенную из военного училища. - Вы хотите узнать,
а сами не даете рта раскрыть!
- Стань членом Совета пятисот, и будешь болтать в свое удовольствие.
- Вот еще! В Совете пятисот у меня будет четыреста девяносто девять
коллег, им как и мне, захочется говорить, и они будут перебивать меня на
каждом шагу. Уж лучше вы меня перебивайте, чем какой-нибудь адвокатишка!
- Да расскажешь ли ты, наконец?
- Охотно. Представьте себе, генерал, в окрестностях Бурка есть
картезианский монастырь...
- Сейонский монастырь - я знаю.
- Как! Вы знаете этот монастырь? - удивился Ролан.
- Да ведь генерал знает все на свете! - заметил Бурьенн.
- Ну что же, в твоем монастыре еще есть монахи?
- Нет, теперь там бродят одни привидения.
- Уж не хочешь ли ты мне рассказать историю о привидениях?
- Да еще какую!
- Черт возьми! Бурьенн знает, что я обожаю такие истории. Говори.
- Так вот, к моей матушке пришли крестьяне и рассказали, что в
монастыре появляются призраки. Разумеется, мы решили разузнать, в чем дело;
и сэр Джон, и я, или, вернее, я, а затем сэр Джон, провели там ночь.
- Где же это?
- В картезианском монастыре.
Бонапарт незаметно сделал большим пальцем знак креста, - эту привычку
он приобрел еще на Корсике и сохранил ее до конца дней.
- Вот как! И ты видел привидения? - спросил он.
- Да, одно привидение я видел.
- И как ты с ним обошелся?
- Я выстрелил в него.
- А потом?
- А потом оно как ни в чем не бывало двинулось дальше.
- И ты признал себя побежденным?
- Это я-то? Как будто вы не знаете меня? Я стал его преследовать и
снова в него выстрелил. Но оно лучше меня ориентировалось в полуразрушенном
монастыре и ускользнуло.
- Черт!
- На другой день была очередь сэра Джона, нашего англичанина.
- И он видел твое привидение?
- Он видел кое-что почище: видел двенадцать монахов; они вошли в
церковь и судили его за то, что он захотел проникнуть в их секреты; они
приговорили его к смерти и закололи кинжалом.
- И он не защищался?
- Как лев! Он убил двоих!
- И он умер?
- Нет, но ему крепко досталось. Все же я надеюсь, что он
выкарабкается. Представьте себе, генерал, его нашли на обочине дороги и
отнесли к моей матери; у него в груди торчал кинжал, как жердь в
винограднике.
- А! Да ты, я вижу, рассказываешь мне сказки про судилище святой Феме!
Только и всего!
- А на лезвии кинжала, чтобы знали, кем нанесен удар, была надпись:
"Соратники Иегу".
- Хватит тебе! Разве что-нибудь подобное может происходить во Франции,
в последний год восемнадцатого века? Я понимаю, еще в Германии, в средние
века, во времена Отгонов и Генрихов!
- По-вашему, этого не может быть, генерал? А вот по-
смотрите кинжал. Как он вам понравится? Не правда ли, симпатичный?
И молодой человек вынул из-под полы одежды кинжал, лезвие и гарда
которого были выкованы из одного куска железа.
Гарда, или скорее рукоятка, имела форму креста; на лезвии были вырезаны
слова: "Соратники Иегу".
Бонапарт внимательно рассмотрел кинжал.
- И ты говоришь, они вонзили эту игрушку в грудь твоему англичанину?
- По самую рукоятку.
- И он не умер?
- Пока еще нет.
- Ты слышал, Бурьенн?
- С величайшим интересом!
- Напомни мне об этом, Ролан!
- Когда, генерал?
- Когда... когда я стану хозяином. Пойди поздоровайся с Жозефиной.
Идем, Бурьенн, ты будешь обедать с нами. Смотрите не болтайте, - у меня
обедает Моро. А кинжал я оставлю у себя как диковинку.
Бонапарт вышел первым, вслед за ним Ролан, за которым следовал Бурьенн.
На лестнице генерал повстречался с ординарцем, посланным к Гойе.
- Ну, что? - спросил он.
- Вот ответ президента.
- Дайте.
Бонапарт распечатал письмо и прочитал:
"Президент Гойе почитает для себя счастьем предложение генерала
Бонапарта. Послезавтра, 18 брюмера, он ждет его к обеду вместе с его
прелестной супругой и с любым из его адъютантов.
Мы сядем за стол в пять часов.
Если время не подходит генералу Бонапарту, мы просим его сообщить
удобный для него час.
16 брюмера, год VII.
Президент Гойе".
С тонкой, непередаваемой усмешкой Бонапарт спрятал письмо в карман.
Потом он повернулся к Ролану.
- Ты знаешь президента Гойе? - спросил он.
- Нет, генерал, - ответил Ролан.
- Вот увидишь, какой это славный человек!
Это было сказано ни с чем не сравнимым тоном, столь же загадочным, как
и его усмешка.
XX
СОТРАПЕЗНИКИ ГЕНЕРАЛА БОНАПАРТА
Жозефине было тридцать четыре года. Несмотря на свой возраст, а может
быть, благодаря этому прелестному возрасту, когда женщина как бы с некой
высоты взирает и на минувшую молодость и на приближающуюся старость, она
была в полном расцвете красоты, обладала несравненной грацией и неотр
...Закладка в соц.сетях
