Жанр: Классика
Сальтеадор
...ется молодому человеку, давшему
пощечину старику?
- Если он простолюдин - наказание кнутом на людной площади и лишение
свободы на галерах в обществе разбойников - алжирских турок и грабителей из
Туниса, если же он дворянин - пожизненное заключение в тюрьме и публичное
лишение всех званий и почестей.
- А что, если тот, кто дал пощечину, - сын, а тот, кто получил ее, - отец?
- суровым тоном спросил дон Руис.
- Что ты говоришь, старик? Я плохо знаю испанский язык и, видно, не так
понял тебя?
Дон Руис медленно повторил вопрос, каждое его слово вызывало тоскливый
отзвук в сердцах двух женщин:
- А что, если тот, кто дал пощечину, - сын, а тот, кто ее получил, - отец?
По толпе пробежал ропот.
Король, отступив на шаг, недоверчиво взглянул на старика.
- Невероятно! - проговорил он.
- Ваше величество! - произнес дон Руис, вставая на колени. - Я вас просил
помиловать моего сына - убийцу и грабителя! Теперь я требую справедливого
наказания сыну, поднявшему руку на отца.
- О дон Руис, дон Руис! - воскликнул дон Карлос, сбрасывая с себя на миг
личину беспристрастности и холодного спокойствия, свойственную ему обычно. - Да
знаете ли вы, чего вы требуете, - смерти сыну!
- Не знаю, какому наказанию в Испании подвергается подобное преступление,
ибо в древности подобных преступлений не бывало, и у нас нет законов для
подражания; но вот что я говорю моему королю: поправ священные обычаи, которые
стоят на первом месте после законов церкви, мой сын Фернандо осмелился ударить
меня по лицу, я же не могу ответить на оскорбление, нанесенное мне, поэтому
приношу вам жалобу на преступника. Если же вы откажете мне - государь, внемлите
словам несчастного отца, - я буду взывать к всевышнему, жалуясь на дона Карлоса.
- И, поднимаясь с колен, он добавил:
- Государь, вы слышите мои слова? Отныне это дело касается вас, а не
меня...
И он пошел прочь; толпа молча расступилась перед ним, каждый пропускал
его, сняв шляпу и склоняясь перед оскорбленным отцом.
Донья Мерседес, увидя, что дон Руис проходит мимо, даже не взглянув на нее
и не вымолвив ни слова, потеряла сознание и упала на руки доньи Флоры.
Король бросил на невеселую эту сцену косой взгляд, свойственный ему, и
сказал, обернувшись к дону Иниго, который был так бледен и встревожен, будто
обвиняли его самого:
- Дон Иниго...
- Да, ваше величество, - отозвался он.
- А кто эта женщина - не мать ли? - И он через плечо указал на донью
Мерседес.
- Да, государь, мать, - запинаясь, произнес дон Иниго.
- Хорошо. - И, помолчав, король продолжал:
- Вы - мой верховный судья, и все это в вашем ведении. Располагайте всеми
средствами, которыми вы владеете, и не смейте являться ко мне до тех пор, пока
виновный не будет взят под стражу.
- Ваше величество, - отвечал дон Иниго, - уверяю вас, я сделаю все
возможное.
- Действуйте без промедления, ибо это дело занимает меня гораздо больше,
чем вы полагаете.
- Отчего же, государь? - спросил дон Иниго, и голос его дрогнул.
- Да оттого, что, поразмыслив надо всем, что сейчас стряслось, я так и не
припомнил подобного случая в истории - никогда еще к королю не обращались с
подобной жалобой.
И он удалился, важный, погруженный в раздумье, и все повторяя про себя:
- Господи, да что же это такое? Сын дал пощечину отцу!
Король взывал к всевышнему, прося раскрыть тайну, объяснить которую никто
не мог. А дон Иниго все стоял, словно застыв на месте.
* XXVII
РЕКА И ПОТОК
Есть люди, жизнь которых предопределена: у иных она течет плавно и
величаво, подобно таким многоводным рекам, как Миссисипи и Амазонка, что
пересекают равнины от истока своего до самого моря и несут на себе суда
величиной с целый город, вместилища такого множества пассажиров, что их хватило
бы для устройства целого поселения Другие, что берут начало на вершинах гор,
каскадами низвергаются с высоты, мчатся водопадами, скачут потоками и, пробежав
всего лишь десять - пятнадцать лье, впадают в речку, в реку или озеро, но еще
некоторое время они будут волновать и вспенивать воды, с которыми смешали свои
струи, - только одно это им и остается.
Путешественнику потребуются недели, месяцы, годы, чтобы подробно изучить
некоторые из них, описать берега и окрестности, зато страннику нужно всего
несколько дней, чтобы познакомиться с бурным течением иных; ручей, ставший
каскадом, каскад, ставший водопадом, водопад, ставший потоком, рождается и
умирает на пространстве в десять лье за одну неделю.
Однако за эту неделю странник, идущий по берегу вдоль потока, пожалуй,
получит больше ярких впечатлений, нежели путешественник, который целый год
знакомился с берегами большой реки.
Историю, о которой мы рассказываем читателю, можно сравнить с каскадами,
водопадами, потоками; с первой же страницы события стремительно несутся вперед,
бурлят, с ревом докатываются они до последней.
Когда же тот, кого ведет длань божия, вопреки законам движения, достигает
цели, ему кажется, что он совершил свой путь не пешком, не верхом на лошади, не
в экипаже, а в какой-то волшебной машине, что проносится по равнинам, селениям,
городам, подобно паровозу, исторгающему грохот и пламя, или же на воздушном
шаре, летящем с такой быстротой, что долины, селения, города, превращаясь в
точки, исчезают из глаз, теряясь в пространстве, так что и у сильных кружится
голова, и всем тяжело дышать.
Мы уже оставили позади, так сказать, две трети страшного путешествия, и
каждый из его участников, - исключение сделаем лишь для бесстрастного лоцмана,
что зовется доном Карлосом, которому - под именем Карла V - предназначено
вникать в бедствия, потрясающие общество, как ныне он вникает в несчастья,
потрясшие семьи, - так вот, каждый покинул или собирался покинуть площадь, где
разыгрались события, о которых мы только что рассказывали, и у каждого тяжело
было на душе и голова шла кругом.
Мы уже видели, что дон Фернандо бежал первым, вторым ушел дон Руис,
проклиная сына, жалуясь на короля, взывая к богу, и, наконец, король, как
всегда, спокойный, но, как никогда, мрачный, ибо его тревожила мысль о том, что
в дни его владычества сын совершил неслыханное преступление - дал пощечину отцу,
- удалился медленной и размеренной походкой во дворец - в Альгамбру, куда он и
держал путь после посещения острога, где побывал вместе с верховным судьей,
доном Иниго.
И только те действующие лица, которых глубоко взволновала недавняя сцена,
стояли, словно окаменев, среди толпы, и люди смотрели на них и сочувственно, и
удивленно, - то были донья Мерседес, которая, теряя сознание, опиралась на плечо
доньи Флоры, и дон Иниго, будто громом пораженный словами короля: "Не смейте
являться ко мне до тех пор, пока виновный не будет взят под стражу".
И вот теперь ему придется взять под стражу человека, к которому он питает
такое теплое чувство; человека, о помиловании которого он так настойчиво
хлопотал, не добившись успеха, когда его обвиняли в преступлениях, свершенных
против людей, ныне же ему грозит еще более тяжкая кара за святотатство -
преступление, свершенное против господа бога, и теперь он сам, пожалуй, готов
стать мятежником, сообщником неслыханного преступления, поправшего нравственные
устои человеческого общества, готов был никогда больше не являться к королю.
Да, быть может, в глубине души он уже и склонялся ко второму решению, ибо,
отложив на более поздний час выполнение приказа об аресте дона Фернандо, он
торопливо пошел к дому, чтобы дать кое-какие распоряжения: надо было оказать
помощь донье Мерседес, которой стало дурно.
Следовало бы сейчас же проводить ее домой, но странное дело: едва только
дон Иниго, сильный и крепкий, словно юноша, подошел к матери дона Фернандо,
собираясь перенести ее на руках, донья Мерседес, заслышав его шаги, вздрогнула
и, открыв глаза, крикнула, словно страшась чего-то:
- Нет, нет, только не вы, не вы!
И дон Иниго, услышав ее слова, опустил голову и поспешил за кормилицей
дона Фернандо и стариком слугой, бывшим оруженосцем дона Руиса во время войны с
маврами; меж тем донья Флора в полном недоумении тихо повторяла:
- Отчего же моему отцу не помочь вам, сеньора?
Но донья Мерседес снова закрыла глаза, а немного погодя, собрав все силы,
превозмогая слабость, она с помощью доньи Флоры пошла, с трудом ступая, к дому и
почти дошла до него, когда двое слуг выбежали из дверей и поддержали ее...
Донья Флора уже собиралась войти в дом вместе с доньей Мерседес, но на
пороге ее остановил отец.
- В последний раз вы входите в этот дом, - сказал дон Иниго, обращаясь к
дочери, - проститесь с доньей Мерседес и возвращайтесь сюда.
- Проститься? В последний раз в этот дом? Что это значит, отец?
- Я не могу жить в доме матери, сына которой должен предать смерти.
- Смерти? Дона Фернандо? - крикнула молодая девушка, бледнея. - Неужели
король осуждает его на смерть?
- Существовало бы наказание более тяжкое, чем смертная казнь, дон Фернандо
был бы к нему Приговорен.
- Отец! Разве вы не можете пойти к дону Руису, своему Другу, и уговорить
его? ..
- Нет, не могу.
- Неужели донья Мерседес не может пойти к своему супругу и упросить его
взять жалобу назад?
Дон Иниго покачал головой.
- Нет, не может.
- Боже мой, боже мой, - твердила донья Флора, - я буду взывать к сердцу
матери, и, право же, сердце ее найдет способ спасти сына!
С этими словами она вбежала в дом.
Донья Мерседес сидела в том самом зале, где совсем недавно она стояла
рядом с сыном, - тогда сердце ее билось от радости, теперь же оно разрывалось от
горя.
- Мама, мама, - воскликнула донья Флора, - неужели же нельзя спасти дона
Фернандо?
- Твой отец не говорил, что надеется спасти его, дитя мое?
- Нет.
- Верь своему отцу, дитя мое.
И она разрыдалась.
- Но, по-моему, - настаивала донья Флора, - после двадцати лет супружества
вы сможете уговорить дона Руиса...
- Он откажет мне.
- Но ведь отец всегда остается отцом, сеньора.
- Да, отец... - промолвила донья Мерседес.
И она закрыла лицо руками.
- И все же попытайтесь, сеньора, умоляю вас.
Донья Мерседес раздумывала недолго.
- Пожалуй, верно, - проговорила она, - это не только мое право, это мой
долг. - И она обратилась к оруженосцу:
- Висенте, где ваш господин?
- Он заперся у себя в комнате, госпожа.
- Вот видите, - сказала донья Мерседес, словно цепляясь за этот предлог.
- Попросите его ласковым голосом открыть дверь, и он откроет, - повторяла
донья Флора.
Донья Мерседес попробовала подняться, но снова упала в кресло.
- Не могу, вы же видите, - жалобно произнесла она.
- Я вам помогу, сударыня, - предложила девушка и, обняв ее, подняла с
силой, удивительной для такого хрупкого создания.
Донья Мерседес вздохнула и пошла за доньей Флорой.
Минут через пять мать и любящая, неутешная девушка постучали в дверь к
дону Руису.
- Кто там? - произнес он угрюмо.
- Я, - отвечала донья Мерседес едва слышно.
- Кто это?
- Его мать!
Из комнаты донесся стон, потом шум шагов - кто-то приближался медленно,
тяжело ступая, и вот дверь отворилась.
Появился дон Руис, взгляд его блуждал, борода и волосы были всклокочены.
Казалось, за полчаса он постарел на десять лет.
- Вы тут? - спросил он. Заметив донью Флору, он продолжал:
- Да вы не одна. Я бы удивился, если бы вы отважились прийти одна.
- Ради спасения сына я бы на все отважилась, - отвечала донья Мерседес.
- Входите же, но одна.
- Дон Руис, - тихо промолвила донья Флора, - не позволите ли вы дочери
вашего друга присоединить свою просьбу к просьбе матери?
- Если донья Мерседес согласна говорить со мной в вашем присутствии и
сообщить мне что-то, тогда входите.
- О нет, нет, я войду одна или уйду прочь, - крикнула донья Мерседес.
- Что ж, идите без меня, - проговорила донья Флора, подчиняясь воле
несчастной матери и отступая перед доном Руисом, который повелительным жестом
остановил ее.
Дверь закрылась за доньей Мерседес.
Донья Флора застыла на месте, пораженная всем, что видела; перед ней
словно начинала раскрываться какая-то затаенная душевная драма, но действие,
которое перед ней развертывалось, было ей непонятно. Могло показаться, будто она
подслушивает, но она ничего не слышала. Все заглушало биение ее сердца.
И, однако, ей чудился то умоляющий, робкий голос доньи Мерседес, то
мрачный, угрожающий голос дона Руиса.
Вдруг она услышала странный шум, бросилась к двери и распахнула ее: на
полу лежала донья Мерседес.
Девушка подбежала, попыталась приподнять несчастную, но дон Руис знаком
остановил донью Флору. Было ясно, что донья Мерседес упала, подкошенная
мучительным волнением.
Дон Руис стоял в десяти шагах от доньи Мерседес, и если бы она упала по
его вине, он бы не успел отойти на такое расстояние.
Он с жалостью посмотрел на нее, поднял, перенес из комнаты в прихожую и
положил на кушетку.
- Бедная, бедная мать, - пробормотал он.
Потом он вернулся в комнату и снова заперся, не сказав ни слова молодой
девушке, будто ее и не было.
Немного погодя донья Мерседес открыла глаза, собралась с мыслями, пытаясь
понять, что с ней, где она находится, припоминая, как она очутилась здесь, затем
встала, качая головой.
- Я так и знала, так и знала! - прошептала она.
Донья Мерседес вернулась к себе в комнату в сопровождении молодой девушки
и упала в кресло.
В эту минуту дон Иниго крикнул из-за двери - переступить порог он не
решился:
- Дочка, дочка, пора, нам нельзя здесь оставаться.
- Да, да, - подтвердила донья Мерседес, - ступайте!
Девушка опустилась на колени.
- Сеньора, благословите меня, я постараюсь добиться того, чего не удалось
добиться вам.
Мерседес протянула руки к донье Флоре, коснулась губами ее лба и
произнесла слабым голосом:
- Да благословит тебя бог, как я благословляю.
Девушка поднялась, вышла неверной походкой, и, опираясь на руку отца,
вместе с ним покинула дом. Но, сделав несколько шагов по улице, она остановилась
и спросила:
- Куда мы идем, батюшка?
- В покои, которые король велел отвести для нас в Альгамбре, - я их
предпочел покоям в доме дона Руиса.
- Что ж, батюшка, пусть будет по-вашему, но позвольте мне зайти в
монастырь Анунциаты.
- Пожалуй, зайди, - отвечал отец, - это наша последняя надежда.
И когда они подошли к монастырю, послушница впустила донью Флору, а дон
Иниго прислонился к стене и стал ее ждать.
* XXVIII
ВЕПРЬ, ОКРУЖЕННЫЙ СОБАКАМИ
Дон Иниго простоял там несколько минут и вдруг заметил, что народ
сбегается к воротам Гранады.
Сначала он следил за толпой рассеянным взглядом человека, занятого более
важными раздумьями; затем он внимательнее пригляделся к шумной ватаге и спросил,
что означает вся эта суматоха. И тут он узнал, что некий молодой человек, о
поимке которого был оглашен указ, не сдался страже, а убежал и скрылся в башне
Вела, где яростно защищается от нападающих.
Дон Иниго сразу решил, что это дон Фернандо. Не теряя ни минуты, он
бросился к башне.
Чем выше поднималась толпа к Альгамбре, тем становилась все многолюднее,
все шумнее. Наконец дон Иниго вышел на площадь Лос-Альхибес. Там-то и
происходило главное; точно взбаламученное, разбушевавшееся море, народ осаждал
башню Вела. Порою люди расступались и пропускали раненого, зажимавшего рану
рукой, а то выносили и убитого.
Верховный судья узнал то, о чем мы уже сообщили.
Беглеца с криками преследовали пять-шесть молодых дворян; изнемогая, он
укрылся в башне и стал ждать преследователей. И тут завязалась ожесточенная
борьба не на жизнь, а на смерть. Быть может, он расправился бы с пятью-шестью
противниками, но на крики преследователей, звон шпаг, угрозы осаждающих
поспешили солдаты дворцовой стражи, и узнав, что это тот самый дворянин,
которого повелел арестовать король, они присоединились к нападающим.
Дон Фернандо - ибо это был он - встал на узкой винтовой лестнице, которая
вела на плоскую крышу, - там ему было легко обороняться, он бился, продвигаясь
со ступени на ступень, и на каждую падал еще один раненый.
Когда подошел дон Иниго, сражение длилось уже час.
Он был встревожен, хоть и надеялся, что это не Фернандо, а кто-то другой,
однако быстро понял, что обманулся в своей надежде.
Не успел он войти в башню, как среди шума раздался зычный голос:
- А ну, трусы, вперед! Я один против всех вас! Я знаю, что расстанусь с
жизнью. Но плата за нее велика, а убивал я еще мало!
Конечно, это был он!
Предоставить событиям идти своим ходом - значило обречь Фернандо на верную
смерть, как сказал он сам.
Конец был близок и неизбежен. Но если бы дону Иниго удалось арестовать
его, то осталась бы последняя надежда на помилование, надежда, которую
поддерживает в осужденном любовь матери и снисхождение короля.
Итак, дон Иниго решил прекратить побоище.
- Остановитесь! - крикнул он, обращаясь к преследователям. - Я дон Иниго,
верховный судья Андалусии, и я пришел от имени короля дона Карлоса.
Но не так-то легко было усмирить ярость двадцати воинов, которые не смогли
одолеть одного.
- Смерть ему! Смерть! - повторяли несколько человек, и тут же раздался
отчаянный вопль и послышался шум - по ступеням катилось тело убитого: шпага
Фернандо поразила новую жертву.
- Слышите меня? - еще громче закричал дон Иниго. - Повторяю: я - верховный
судья и пришел сюда от имени короля.
- Ну, нет! - возразил один из нападающих. - Пусть уж король предоставит
нам самим творить суд, - суд наш будет правым.
- Сеньоры, сеньоры! Опомнитесь! - взывал дон Иниго, который хотел одного -
отвести опасность от беглеца.
- Да что вам в конце концов от нас нужно? - спросили нападающие.
- Чтобы мне дали возможность подняться в башню!
- Для чего?
- Чтобы отобрать у мятежника шпагу.
- Пусть будет по-вашему! Любопытное будет зрелище!
Давайте пропустим его.
- Ну, что же? Вы колеблетесь, отступаете? Эх вы, мерзавцы, трусы! -
неистовствовал дон Фернандо.
И снова раздался вопль - значит, его шпага снова вонзилась в живую
человеческую плоть.
И снова толпа пришла в волнение, снова раздался лязг клинков.
- Не убивайте его! Не убивайте! - твердил дон Иниго в отчаянии. - Мне
надобно взять его живым.
- Живым? - прогремел голос дона Фернандо. - Кто это сказал, что возьмет
меня живым?
- Я сказал, - ответил верховный судья с нижней ступени лестницы.
- Вы? .. Кто это? - удивился дон Фернандо.
- Я - дон Иниго.
Дон Фернандо почувствовал, как дрожь пробежала по его телу, и он
прошептал:
- О, я узнал твой голос, прежде чем ты произнес свое имя.
Затем он негромко спросил:
- Что вам нужно? Поднимитесь, только один.
- Сеньоры, пропустите меня! - приказал дон Иниго. И голос его звучал так
повелительно, что все посторонились, прижимаясь к стене на узкой лестнице.
Дон Иниго медленно поднимался все выше, и на каждой ступени стонал раненый
или лежал убитый. Перешагнув через десяток трупов, он наконец добрался до
второго этажа, где его ждал дон Фернандо.
Левую руку он обмотал обрывками плаща, сделав что-то вроде перевязки,
одежда была в лохмотьях, из ран сочилась кровь.
- Итак, - обратился он к дону Иниго, - что вы от меня хотите? Одно ваше
слово устрашило меня больше, чем вся эта свора вместе со своим оружием.
- Хочу, чтобы вы отдали мне шпагу.
- Отдать шпагу? - повторил дон Фернандо и расхохотался.
- И еще я хочу, чтобы вы прекратили сопротивление и признали себя моим
пленником.
- А кому вы обещали сотворить это чудо?
- Королю.
- Так вот, воротитесь к королю и скажите ему, что он дал вам непосильную
задачу.
- Но на что же ты надеешься? Чего ты хочешь, безумец?
- Умереть, убивая.
- Тогда убивай! - проговорил дон Иниго, приближаясь к Фернандо.
Молодой человек сделал угрожающий жест, но тотчас опустил шпагу.
- Послушайте, - проговорил он, - не вмешивайтесь вы в это дело;
предоставьте все мне и тем, кто его затеял. Вы ничего не добьетесь, клянусь вам,
но, право, даю честное слово дворянина, я буду в отчаянии, если с вами случится
беда.
Дон Иниго сделал шаг вперед.
- Вашу шпагу! - приказал он.
- Я уже сказал, бесполезно ее добиваться, и вы сами видели, как опасно
даже желание отнять ее у меня.
- Вашу шпагу! - настаивал дон Иниго, делая еще шаг вперед.
- Тогда выньте свою! - воскликнул дон Фернандо.
- Да хранит меня бог! Угрожать вам! Я хочу убедить вас. Прошу вас, шпагу!
- Никогда!
- Умоляю, дон Фернандо!
- Ваше влияние на меня просто непостижимо! Но нет!
Шпаги я не отдам.
Дон Иниго протянул руку:
- Шпагу!
Наступило молчание, и дон Фернандо снова, как при первой их встрече,
почувствовал, что он подчиняется старику, силе его убеждения. Он негромко
сказал:
- О да, родной отец не мог заставить меня вложить шпагу в ножны. Двадцать
человек не могли вырвать ее из моих рук, и сейчас, когда я чувствую прилив сил,
готов перебить целый полк, как разъяренный израненный бык, вдребезги разнести
любую преграду, а вам, безоружному, стоило произнести слово, и я подчинился.
- Дайте же, - повторил дон Иниго.
- Но знайте, что я сдаюсь только вам, что вы один внушаете мне не только
страх, но и уважение, и только к вашим ногам, а не к ногам короля я кладу свою
шпагу, окровавленную от эфеса до кончика клинка.
И он смиренно положил шпагу к ногам дона Иниго. Верховный судья поднял ее.
- Вот и хорошо! - сказал он. - И пусть небо мне будет свидетелем, я с
радостью обменялся бы с тобой ролями, хоть ты и обвиняемый, а я - судья; будь я
на твоем месте, я бы меньше страдал от опасности, чем страдаю теперь от тревоги
за тебя.
- Как же вы намерены поступить со мной? - спросил дон Фернандо, хмуря
брови.
- Даешь мне слово, что не убежишь, а пойдешь в тюрьму и будешь ждать там
милости короля?
- Хорошо. Даю слово.
- Следуй за мной.
Обращаясь к толпе, дон Иниго произнес:
- Дорогу! И пусть никто не оскорбляет пленника, отныне он под охраной
честного слова.
Все расступились - верховный судья, а за ним дон Фернандо сошли по
лестнице, залитой кровью.
Выходя из дверей, молодой человек окинул всех презрительным взглядом, и
тут, вопреки повелению дона Иниго, раздались угрожающие выкрики, послышались
проклятия; дон Фернандо, смертельно побледнев, бросился к шпаге, выпавшей из рук
убитого. Но дон Иниго сделал предостерегающий жест и произнес:
- Вы дали честное слово!
И пленник с поклоном ответил:
- Можете на него рассчитывать.
И один из них пошел по дороге к городу - в тюрьму, а другой пересек
площадь Лос-Альхибес и направился ко дворцу Альгамбра - к дону Карлосу.
Король ждал, в мрачном молчании прохаживаясь по Залу двух сестер, когда
ему доложили о приходе верховного судьи. Он остановился, поднял голову и
устремил взгляд на дверь. Появился дон Иниго.
- Да позволит государь поцеловать его руку, - сказал верховный судья.
- Вы явились, значит, виновный взят под стражу?
- Да, ваше величество.
- Где же он?
- Должно быть, уже в остроге.
- Вы отправили его под надежной охраной?
- Надежней я не мог бы найти - под охраной его честного слова, ваше
величество.
- Вы уверены в его слове?
- Ваше величество, не забывайте, что нет цепей крепче слова дворянина.
- Что ж, хорошо. Вечером будете сопровождать меня в тюрьму. Я выслушал
жалобы отца, остается услышать, что скажет в свое оправдание сын.
Дон Иниго поклонился.
- Впрочем, что может сказать в свое оправдание сын, ударивший отца! -
негромко произнес король.
* XXIX
В КАНУН РАЗВЯЗКИ
День, и так уже переполненный событиями, сулил любопытным еще немало
нового до того часа, когда солнце, вставшее поутру из-за ослепительных вершин
Сьерры-Невады, скроется за мрачными отрогами Сьерры-Морены.
Как мы уже сказали, дон Иниго пошел во дворец, а дон Фернандо, пленник
своего слова, направился в тюрьму; он шел, высоко и гордо подняв голову, не как
побежденный, а как победитель, ибо считал, что он не сдался, а покорился
чувству, которое хоть и повелело ему сдержать гнев и, быть может, пожертвовать
жизнью, но таило в себе нечто отрадное.
Он спускался по дороге к городу; вслед за ним шли многие из тех, кто
следил за ожесточенной борьбой, которую он только что вел; дон Иниго запретил
оскорблять пленника, однако не только запрет верховного судьи владел сейчас
благородными сердцами испанцев, но и то восторженное изумление, которое всегда
вызывает безумная отвага у отважного народа, и люди, сопровождавшие его,
толковали между собой о том, как ловко он наносил и отражал удары, и скорее
напоминали почетную свиту, а не позорный эскорт.
На повороте дороги из Альгамбры дон Фернандо встретился с двумя женщинами
в покрывалах; обе остановились, раздались возгласы удивления и радости. Он
застыл на месте, - то ли его остановили эти возгласы, то ли предчувствие,
которое нами владеет, когда мы встречаем любимое существо или спешим на
свидание.
Но он еще не успел отдать себе в этом отчета, решить, кто же эти женщины,
к которым помимо воли так влекло его сердце, когда одна из них припала к его
руке, а другая, простирая объятия, тихо повторила его имя.
- Хинеста! Донья Флора! - негромко сказал дон Фернандо, а люди, что шли за
ним от площади Лос-Альхибес и намеревались довести до тюрьмы, тоже остановились
поодаль, чтобы не стеснять узника и молодых женщин, проявив сочувствие, которое
толпа питает к обреченному.
Стояли они недолго, но Фернандо успел обменяться с Хинестой несколькими
словами, а с доньей Флорой - взглядами. Девушки продолжали путь в Альгамбру, а
дон Фернандо - в тюрьму.
Понятно, зачем Хинеста торопилась во дворец: узнав от доньи Флоры, какая
опасность грозит Фернандо, она решила еще раз испытать свою власть над доном
Карлосом. Только теперь у нее не было ни пергамента, удостоверяющего ее
происхождение, ни миллиона, который она внесла в монастырь.
Предполагая, что у ее брата такая же короткая память, как у всех королей
Испании, она решила, что для него, как и для всего света, она теперь простая
девушка, бедная цыганка Хинеста.
Но она надеялась, что слезы и мольбы, ее искренность смягчат холодное,
неприступное сердце дона Карлоса.
Одно обстоятельство пугало ее: вдруг ей не удастся добраться до короля. К
ее великой радости, дверь перед ней распахнулась, стоило е
...Закладка в соц.сетях
