Жанр: Классика
Сальтеадор
... дону Иниго, он понял, что внушает симпатию
благородному сеньору. Удивительное, подобное голосу крови, чувство роднило их.
Снова раздался шум и отвлек дона Фернандо от размышлений. Он приложил ухо
к стене и сразу понял, как это бывает по утрам, когда мысль ясна, - во тьме она,
подобно самой природе, затуманена, - понял, что минер ловко и упорно делает
подкоп, стараясь до него добраться.
Если он довершит работу, а это значит - установит ход сообщения, говоря
военным языком, чтобы вторгнуться в грот, ему придется выдержать неравную
борьбу: надеяться на спасение нечего.
Не лучше ли, когда наступит ночь, выйти наудачу и, призвав на помощь
темноту и знание местности, сделать попытку выбраться на другой склон горы?
Только беглецу не за что было зацепиться, - пожар, вылизавший почти до
самой макушки огромную часть горы, уничтожил мастиковые деревья, кусты мирты и
лианы, стелившиеся по отвесным склонам.
Фернандо высунулся из грота: надо было выяснить, можно ли пробраться по
тропке, по которой спускалась Хинеста до пожара. Он был поглощен этим
исследованием и забыл об опасности, как вдруг раздался выстрел - и пуля
расплющилась о гранит на расстоянии полуфута от того места, где он ухватился за
выступ.
Дон Фернандо поднял голову: три солдата, стоящие на утесе, указывали на
него пальцем, и белое облачко порохового дыма поднялось в воздух над их
головами, - они-то и стреляли из аркебузы. Сальтеадора обнаружили. Но он был не
из тех, кто не отвечает на вызов.
Он, в свою очередь, схватил аркебузу, прицелился в одного из солдат,
который готовился снова разрядить оружие, - следовательно, это и был стрелок.
Прогремел выстрел, и солдат, раскинув руки, выпустил аркебузу, оказавшую
ему дурную услугу, и покатился вниз головой по крутому склону. Раздались громкие
возгласы - не оставалось сомнений: тот, кого искали, найден.
Фернандо вернулся в грот, перезарядил аркебузу и вновь приблизился к
отверстию пещеры.
Но сотоварищи убитого исчезли, и на всем видимом пространстве, в огромном
полукруге перед гротом, никого не было видно. Только камни катились с вершины
горы, перескакивая через утесы, а это означало, что солдаты устроили засаду
наверху.
Подкоп продолжался.
Было ясно, что теперь, когда Сальтеадора обнаружили, атаковать его будут
любыми средствами.
Он тоже готовился и, решив защищаться всеми способами, проверил оружие:
рукоятка ножа свободно выходила из ножен, аркебуза легко приводилась в действие
и, сидя на ложе из папоротника, он мог и слушать, как идет подкоп позади него, и
видеть, что происходит впереди.
Полчаса прошло в ожидании, в напряженном раздумье и в мечтах, и вдруг ему
показалось, что какая-то тень появилась между ним и отверстием в пещеру - у
входа на конце веревки качалось что-то темное.
Солдатам не удалось добраться до грота, и один из них попытался спуститься
до пещеры в скалах: он был в полном обмундировании, спрятался за большим щитом и
висел на веревке: его соблазнила тысяча золотых монет - награда, обещанная тому,
кто захватит Сальтеадора, живым или мертвым.
Солдат уже миновал водопад и только собрался опереться ногой о скалу, как
вход в пещеру заволокло дымом. Пуля не прострелила щит, не пронзила доспехи, но
перебила веревку над головой того, кто за нее держался. И бездна поглотила
солдата.
Трижды солдаты пытались спуститься в грот, но все попытки кончались
одинаково. И трижды душераздирающий вопль вылетал из бездны и такой же вопль
вторил ему с вершины горы.
Очевидно, после этого, после гибели солдат, осаждающие решили прибегнуть к
иному способу, потому что крики стихли и никто больше не появился.
Зато подкопщик продолжал долбить скалу; было ясно, что дело движется.
Дон Фернандо, припав ухом к стене, дождался сумерек.
Ночь грозила ему двоякой опасностью.
Солдаты едва ли решились бы осаждать пещеру, зато приближался человек,
пробивавший скалу, правда, он кончит подкоп не раньше, чем через час. Изощренный
слух подсказывал Сальтеадору, что подкоп ведет один человек, отделенный от него
всего лишь тонким пластом земли, - было слышно, как он отгребает землю.
Сальтеадор недоумевал - шум, доходивший до него, не походил на стук лопаты
или мотыги, казалось, что кто-то беспрерывно роет землю руками.
Шум нарастал. Сальтеадор в третий раз припал к стене грота. Подкопщик был
уже совсем рядом, слышалось его прерывистое, хриплое дыхание.
Фернандо стал прислушиваться еще напряженнее, и вдруг глаза его блеснули,
осветив все лицо, и озорная улыбка тронула губы. Он выскочил из грота, подошел к
самому краю отвесной кручи, наклонился над бездной, спеша убедиться, что извне
ему ничто не угрожает.
Вокруг царила тишина, ночь выдалась темная и безмолвная. Видно, солдаты
решили больше не нападать, а взять Сальтеадора измором.
- О, мне надо всего полчаса, - прошептал Фернандо, - и тогда королю дону
Карлосу не придется оказывать мне милость, о чем его так упрашивают...
Он вернулся в грот и, зажав нож в руке, стал копать землю, пробиваясь
навстречу тому, кто двигался на него.
Землекопы быстро сближались. Минут через двадцать хрупкая преграда, еще
разделявшая их, рухнула, и, как ожидал Фернандо, в отверстии показались огромные
лапы и голова медведя-исполина.
Зверь тяжело дышал. Его дыхание походило на рев. Этот рев был знаком
Фернандо - по нему бесстрашный охотник не раз находил грозного хищника.
Слушая дыхание зверя, Фернандо составил план бегства.
Он рассудил, что берлога медведя, вероятно, примыкает к гроту, что берлога
никем не охраняется и, следовательно, послужит для него выходом.
Все складывалось так, как он предполагал, и, с усмешкой посмотрев на
зверя, Фернандо сказал вполголоса:
- А ведь я всегда узнавал тебя, старый приятель; ведь по твоему следу шел
я в тот день, когда меня окликнула Хинеста, ведь это ты зарычал, когда я хотел
взобраться на дерево и посмотреть на пожар, а теперь ты наконец волей-неволей
поможешь мне спастись. Прочь с дороги!
С этими словами он полоснул острием кинжала медвежью морду.
Брызнула кровь, зверь взревел от боли и попятился в берлогу. Сальтеадор
скользнул в отверстие с быстротой змеи, очутился рядом с медведем и увидел, что
зверь загородил проход.
- Да, - заметил Фернандо, - все ясно: один из нас выйдет отсюда; остается
узнать, кто же?
Зверь ответил угрожающим рычанием, будто поняв его слова.
Воцарилась тишина, противники мерили друг друга взглядом.
Глаза медведя горели словно раскаленные уголья. Враги замерли. Каждый
выжидал, собираясь воспользоваться неверным движением противника.
Человек первым потерял терпение.
Фернандо искал глазами камень. И случай помог ему: рядом валялся увесистый
обломок скалы.
Горящие глаза зверя послужили ему мишенью, и обломок, словно брошенный
метательной машиной, с глухим треском ударился о голову зверя. Такой удар
размозжил бы лоб быку.
Медведь покачнулся, и его глаза, сверкавшие молнией, закрылись. Но немного
погодя зверь, как видно, собираясь напасть на человека, с рычанием поднялся на
задние лапы.
- Ага, - произнес Фернандо, шагнув вперед, - наконец-то осмелился!
И, упираясь грудью в рукоятку ножа, он направил лезвие на врага.
- Ну, приятель, давай обнимемся.
Объятие было гибельным, поцелуй смертельным. Фернандо почувствовал, что
когти медведя вонзаются в его плечо, а острие кинжала тем временем углублялось в
медвежье сердце. Человек и зверь вцепились друг в друга и катались по берлоге,
залитой кровью раненого хищника.
* XX
ГОСТЕПРИИМСТВО
Уже стемнело, когда Хинеста углубилась в горы.
Но мы пока не будем догонять ее, а войдем в дом Руиса де Торрильяса вслед
за верховным судьей Андалусии.
Вероятно, читатель помнит, что сказал король дону Иниго, возвращаясь с
Хинестой из Мирадора королевы.
Дона Иниго нисколько не тревожила мысль о том, по какому же праву Хинеста
добилась от короля помилования, в котором он отказал и дону Руису, и ему самому,
и тотчас же направился к дому дона Руиса, расположенному на площади Виварамбла,
близ городских ворот.
Читатель, верно, также запомнил, что верховному судье, пока дон Карлос
будет находиться в столице древних мавританских королей, надлежало жить в
Гранаде, и дон Иниго решил, что нарушит слово, данное старому другу дону Руису,
если не пойдет к нему и не попросит гостеприимства, которое его бывший соратник
однажды предложил ему еще в Малаге. Поэтому на другой же день после приезда он и
отправился, вместе с дочерью, в дом старого друга с просьбой приютить их, как
пообещал дону Руису, встретившись с ним на площади Лос-Альхибес.
Донья Мерседес была дома одна, ибо дон Руис, как известно, с утра ждал
короля на площади Лос-Альхибес.
Донья Мерседес была еще хороша собой, хотя ей было далеко за сорок; ее
называли античной матроной, почитая за безукоризненный, безупречный образ жизни,
и никому в Гранаде не приходило в голову запятнать подозрением супругу дона
Руиса.
Увидев дона Иниго, донья Мерседес негромко вскрикнула и поднялась с места;
румянец залил ее бледные щеки и сразу же исчез, подобно зарнице, ее прекрасное
лицо стало еще бледнее, и странное дело: волнение, овладевшее ею, как бы
передалось и дону Иниго, и только после недолгого молчания, пока донья Флора с
изумлением переводила взгляд с отца на донью Мерседес, повторяем, после
недолгого молчания он обрел дар слова и сказал:
- Сеньора, я должен провести несколько дней в Гранаде - в первый раз после
возвращения из Америки. И я бы нанес обиду своему старинному другу, если бы
остановился в гостинице или у знакомого, ибо мой друг приезжал в Малагу, чтобы
пригласить меня к себе.
- Сеньор, - заговорила донья Мерседес, опустив долу глаза и тщетно
стараясь сдержать волнение, хотя голос ее дрожал, что поразило донью Флору, - вы
правы, и если 6 вы поступили так, то дон Руис наверняка сказал бы, что сам он
или его жена, очевидно, утратили ваше уважение: конечно, он был бы уверен, что
это не его вина, и спросил бы, как судья спрашивает обвиняемого, не я ли тому
виновница.
- Да, сеньора, - отвечал дон Иниго, в свою очередь, опустив глаза, - кроме
вполне понятного желания повидаться с другом, которого знаешь тридцать лет, это
и есть истинная причина... (и он сделал ударение на последних словах) истинная
причина моего прихода.
- Вот и хорошо, сеньор, - улыбнулась донья Мерседес, - оставайтесь у нас
вместе с доньей Флорой; для меня будет счастьем окружить ее материнской любовью,
если она хоть на мгновение позволит мне вообразить, будто она моя дочь.
Я постараюсь, чтобы гостеприимство, оказанное в доме моего супруга,
оказалось достойным вас, если это возможно при той нужде, в которую впало наше
семейство из-за великодушия дона Руиса.
И, поклонившись дону Иниго и его дочке, донья Мерседес вышла.
Говоря о великодушии мужа, донья Мерседес намекала на то, о чем сказал
королю дон Руис, заметив, что разорился, уплатив цену крови семьям двух
стражников, убитых его сыном, и внеся в монастырь вклад за сестру дона Альваро.
Великодушие это было тем более удивительно и тем более похвально, что дон Руис,
как мы уже упоминали, никогда не проявлял к сыну горячей отеческой любви.
После ухода доньи Мерседес в комнату вошел слуга, давно живший в доме; он
принес медное позолоченное блюдо, разрисованное в арабском вкусе, с фруктами,
сладостями и вином.
Верховный судья отстранил блюдо рукой, зато донья Флора с
непосредственностью, присущей птицам и детям, всегда готовым полакомиться
угощением, разломила алый сочный гранат и омочила губы, еще более свежие и алые,
если это возможно, чем сок граната, в жидком золоте, что называется хересом.
Спустя четверть часа донья Мерседес вернулась, вернее, приоткрыла дверь,
пригласив гостей следовать за ней. Ее спальня превратилась в спальню доньи
Флоры, а дона Иниго устроили в спальне ее мужа.
Ни дон Иниго, ни донья Флора и не подумали извиняться за то беспокойство,
которое они причинили в доме дона Руиса: у гостеприимства были свои законы, и
уважали их и те, кому его оказывали, и те, кто его оказывал. Дон Иниго и донья
Флора поступили бы так же, если б им пришлось принимать у себя дона Руиса и
донью Мерседес.
Пока донья Флора устраивалась в комнате хозяйки, дон Иниго вошел в комнату
дона Руиса, сбросил дорожные одежды и переоделся, торопясь к королю.
Мы уже видели, как он шел в свите дона Карлоса по площади Лос-Альхибес,
видели, как он подошел к дону Руису, чтобы сообщить о своем приезде.
Нам уже известно, что глашатай там, на площади, призывал верховного судью
от имени короля и что только тогда дон Руис узнал о назначении своего друга, еще
неизвестном остальным.
Дон Руис вернулся домой в таком мрачном расположении духа, что жена,
издали увидев его, не посмела показаться ему на глаза, она удалилась к себе в
комнату, что находилась над ее прежней спальней, наказав старику слуге Висенте
подождать господина, сообщить ему о переменах в доме и проводить в комнату,
предназначенную для него.
Король был беспощаден, отослав его к верховному судье, и дон Руис считал,
что даже влияние самого дона Иниго не поможет добиться помилования сыну.
Только посмотрев на застывшее, холодное лицо молодого короля, можно было
понять, что за его мраморным лбом - вместилище своеволия и упорства; поэтому
запоздание дона Иниго ничуть не удивило хозяина дома, зато он был изумлен, когда
появилась донья Флора - сияя от радости, она распахнула двери в его комнату и
комнату его жены и закричала, то обращаясь к донье Мерседес, то к нему - дону
Руису:
- О, скорей сюда! Пришел отец и возвестил от имени короля дона Карлоса о
помиловании дону Фернандо!
Все собрались в зале.
- Добрая весть! Добрая весть! - воскликнул дон Иниго, увидев хозяев. -
Отворите же дверь счастью, ибо счастье следует за мной.
- Оно будет особенно желанным гостем, поскольку уже давно не посещало этот
дом, - отвечал дон Руис.
- Велико милосердие господне, - с благоговением промолвила донья Мерседес,
- и даже, сеньор, если б я была на смертном одре, не видя гостя, о котором вы
возвещаете, я все же надеялась бы, что он явится вовремя и будет со мной при
моем последнем вздохе.
Вот тогда-то дон Иниго и рассказал о необычайном происшествии во всех
подробностях - и о том, как король сурово отказал ему, и о том, как, очевидно,
ответил согласием на такую же просьбу девушке-цыганке, которая, упав на колени,
подала ему перстень и пергамент.
Донья Мерседес, для которой, как для матери, была полна значения каждая
мелочь, касающаяся ее сына, да, донья Мерседес, не ведая о том, что рассказал
дону Руису дон Иниго, - о том, как накануне Сальтеадор захватил в плен дона
Иниго и его дочь, - стала допытываться, что это за цыганка.
В этот момент донья Флора, взяв ее за руку, произнесла то слово, которое
донье Мерседес было так отрадно слышать:
- Пойдемте, мама!
И женщины ушли в комнату доньи Мерседес.
Чтобы смягчить тягостный рассказ, донья Флора опустилась на колени перед
матерью Фернандо, прильнула к ней и, глядя ей в глаза и сжав руки, поведала со
своей обычной чуткостью и сердечностью обо всем, что приключилось с ними в
харчевне "У мавританского короля".
Донья Мерседес слушала, затаив дыхание, с полуоткрытым ртом, вздрагивая
при каждом слове, то ужасаясь, то радуясь, то радуясь, то ужасаясь, воздавала
богу благодарность, когда узнала, что грозный Сальтеадор, о котором ей так часто
говорили, не зная, что это ее сын, как о кровожадном, безжалостном убийце,
оказался добрым и милосердным по отношению к дону Иниго и его дочери.
С этого мгновения в сердце доньи Мерседес зародилась нежная любовь к донье
Флоре, ведь любовь матери - это неистощимая сокровищница, ибо, отдав сыну всю
свою любовь, она готова любить и тех, кто его любит. И донья Флора, радостная,
полная нежности к матери Фернандо, провела вечер, склонив голову на плечо доньи
Мерседес, словно на плечо родной матери, а в это время два старых друга
прохаживались по аллее, разбитой перед домом, и вели серьезную беседу о том, что
принесет Испании юный король с рыжими волосами и русой бородой, столь мало
похожий на своих предшественников - королей кастильских и арагонских.
* XXI
ПОЛЕ БИТВЫ
Пока старые друзья вели беседу, а донья Мерседес и донья Флора молча
улыбались друг другу, что было выразительнее самых нежных слов, Хинеста, как мы
уже упомянули в предыдущих главах, шла по горным кручам.
В четверти мили от харчевни "У мавританского короля" путь ей преградили
солдаты. Впрочем, на этот раз она скорее искала их, а не избегала.
- Э, да ведь это красотка с козочкой! - закричали солдаты, увидев ее.
Девушка подошла к офицеру и сказала:
- Сеньор, прочтите-ка эту бумагу.
То был приказ, подписанный доном Карлосом, за его печатью, - о свободе
передвижения Сальтеадора.
- Ну и дела! - буркнул офицер. - Чего ради тогда сожгли лес на семи-восьми
милях и погубили четырех моих парней!
Затем офицер снова прочитал приказ, будто не поверив своим глазам, и
обратился к девушке, которую принимал за обычную цыганку:
- Ты что же, берешься отнести бумагу туда, в его убежище?
- Берусь, - отвечала она.
- Что ж, ступай!
И Хинеста быстро пошла прочь.
- Вот тебе мой совет, - крикнул он ей вдогонку, - сразу скажи ему, кто ты
и с какой пришла вестью, а то, пожалуй, он встретит тебя так же, как встретил
моих солдат!
- О, мне бояться нечего, он меня знает, - ответила Хинеста.
- Клянусь святым Яковом, вряд ли стоит хвастаться таким знакомством,
красотка!
И офицер, махнув рукой, разрешил ей продолжать путь.
Хинеста была уже далеко. Она шла к пожарищу, окутанному дымом, той же
дорогой, которая вывела ее из пылающего леса, держась русла бурлящего потока.
Вскоре она оказалась у водопада.
Козочка, бежавшая впереди, вдруг испугалась чего-то и попятилась. Хинеста
подошла ближе. Ее глаза, привыкшие к темноте, почти так же хорошо видели ночью,
как и днем, и теперь она различала во мраке чей-то труп. То было тело первого
солдата, упавшего в пропасть.
Девушка метнулась вправо, но споткнулась о труп второго солдата. Она
бросилась вперед, и ей пришлось перешагнуть через труп третьего. Само молчание
смерти говорило о том, что здесь произошла схватка, и схватка жестокая.
Неужели с Фернандо что-нибудь случилось?
Она чуть было не позвала его, но рассудила, что шум водопада заглушит ее
голос, а если услышит Сальтеадор, то, пожалуй, услышат и те, кто его осаждает.
Молча и стремительно подбежала она к отвесной скале - взберешься на нее, тогда
попадешь в грот.
Лишь фея или ангел могли одолеть такой подъем. Но Хинеста взлетела по
нему, словно быстрокрылая птица. Вот она коснулась ногой уступа у самой пещеры и
прижала руку к сердцу. Казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди. И тут она
позвала Фернандо.
Хинеста почувствовала, что от тревоги капельки пота увлажнили ее волосы.
Свежий ветерок - так сквозит из полуоткрытой двери - леденил ей лоб.
Она позвала еще раз. Даже эхо не откликнулось.
Ей показалось, что в глубине грота виднеется отверстие - прежде его не
было. Хинеста зажгла светильник. Из зияющего отверстия доносились какие-то
звуки; жутко становилось не от дыхания живого существа, не от безмолвия смерти,
а от какого-то непонятного шороха.
Она поднесла светильник к темной дыре. Пламя задуло ветром. Хинеста снова
зажгла светильник, и, заслоняя огонь ладонью, пошла из первого грота во второй.
Козочка осталась у входа в грот, дрожа и блея от страха.
Огромная глыба земли лежала во втором гроте, и было похоже, что здесь ктото
трудился, чтобы соединить пещеры, и, вероятно, все довершил Фернандо.
Она стала тщательно осматривать стены.
Вдруг девушка поскользнулась, ступив в жидкую грязь.
Она чуть не уронила светильник, но, собравшись с духом, подняла его
повыше, чтобы осветить весь грот. Какая-то мохнатая громада чернела в углу. До
девушки донесся острый запах, свойственный хищному зверю. Видно, этот запах и
напугал козочку.
Хинеста подошла к мохнатой громадине - она лежала без движения. Девушка
узнала большого черного медведя - обитателя гор. Она наклонилась над ним и
осветила его: медведь был мертв. Кровь еще текла из глубокой раны в груди - как
раз на месте сердца.
Цыганка расхрабрилась и дотронулась до медведя; он еще был теплым. Значит,
сражение произошло не больше часа назад. Она начала понимать, что случилось,
пока ее не было.
В судорожно сжатых когтях зверя остался клок ткани, вырванной из плаща
Фернандо. Значит, Фернандо боролся с ним. Да и кто, кроме Фернандо, мог бы
одолеть такого противника?
Теперь все становилось понятно: на Фернандо напали солдаты, он убил троих,
на их трупы она и натолкнулась по пути. Опасаясь, что его захватят в плен,
Фернандо прорыл это отверстие и попал в берлогу медведя. Медведь защищал вход;
тогда Фернандо убил медведя. Затем он выбежал - выход заслоняли кусты,
охваченные огнем, преследователи его не заметили.
Все так, конечно, и было, тем более что по всей берлоге, до самого выхода,
тянулись кровавые следы ног Фернандо.
Подземелье было длиной шагов в двадцать. Войдя в него, Хинеста вышла на
другой стороне горы.
Группа солдат расположилась на вершине горы, - значит, они думают, что
Фернандо все еще в пещере.
То здесь, то там вспыхивало пламя, когда огонь добирался до купы смолистых
деревьев. Кругом белели клубы дыма - они, словно призраки в саванах, вросшие
ногами в землю, раскачивались под порывами ветра. Хинеста, сама легкая, как
облачко, затерялась меж ними.
На рассвете девушка в накидке, скрывавшей ее лицо от прохожих, появилась
на площади Виварамбла, постучала в дверь дома дона Руиса и попросила проводить
ее к донье Флоре. Донья Флора, обрадованная добрыми вестями, которые вечером
принес дон Иниго, встретила молодую девушку, как принимают даже незнакомых,
когда на сердце радость.
А когда на сердце радость, то лица подобны окнам дома, освещенного
изнутри; как бы плотно ни были задернуты занавески и затворены ставни, свет
пробивается наружу. И прохожие, заметив этот свет, останавливаются и говорят:
"В этом доме живут счастливцы".
Увидев, что лицо доньи Флоры сияет радостью и стало еще прекраснее,
девушка чуть слышно вздохнула, но все же донья Флора услышала ее тихий вздох.
Она решила, что незнакомка пришла с какой-нибудь просьбой.
- Вы хотели поговорить со мной? - спросила она.
- Да, - прошептала Хинеста.
- Подойдите ко мне и скажите, что я могу сделать для вас?
Хинеста покачала головой.
- Я пришла, сеньора, оказать вам услугу, а не просить о ней.
- Мне? - удивилась донья Флора.
- Да, - проговорила Хинеста. - Вы говорите себе: какую услугу можно
оказать дочери богатого и всесильного дона Иниго, - ведь она молода, прекрасна и
любима доном Фернандо?
Донья Флора вспыхнула, но не стала отрицать.
- Так вот, - продолжала Хинеста, - эту девушку можно осчастливить
бесценным даром, без которого все другие ничего не стоят: даровать ему бумагу о
помиловании того, кто ее любит.
- Я думала, - промолвила донья Флора, - что бумагу о помиловании отнесли
дону Фернандо в горы, где он скрывается.
- Дона Фернандо уже нет там, где я с ним рассталась, - грустно ответила
Хинеста.
- Боже мой! - воскликнула, вся дрожа, донья Флора.
- Однако я знаю, что он вне опасности, - добавила Хинеста.
- Ах, вот как, - радостно отозвалась донья Флора, и улыбка снова засияла
на ее губах, а лицо покрылось румянцем.
- Вам я принесла это помилование: передайте ему сами.
- Помилование? - вымолвила донья Флора - Да ведь я не знаю, где дон
Фернандо. Где я его найду?
- Вы его любите, а он вас любит! - сказала Хинеста.
- Не знаю, право... Верю, надеюсь, - прошептала донья Флора.
- Тогда вы наверняка найдете его, ибо он будет вас искать.
И Хинеста подала донье Флоре бумагу - помилование дону Фернандо. Она
старалась скрыть свое лицо, но покрывало сбилось, когда она протянула бумагу, и
донья Флора увидела ее.
- Ах, да ведь вы - цыганочка из харчевни "У мавританского короля"! -
воскликнула она.
- Нет, - ответила Хинеста, и одному богу известно, сколько скорби звучало
в ее голосе. - Нет, перед вами сестра Филиппа из Анунциаты.
Так назывался монастырь, который выбрал дон Карлос для девушки-цыганки, -
там ей надлежало выполнить обет послушания и стать монахиней.
* XXII
КЛЮЧ
Около полуночи донья Флора ушла с балкона в спальню, отведенную ей в доме
дона Руиса. То была, как вы помните, спальня доньи Мерседес; хозяева
предоставили гостям все самое лучшее.
Почему донья Флора так поздно ушла с балкона? Почему так поздно, так
небрежно закрыла жалюзи? Что ее удерживало там до полуночи, отчего она
всматривалась в темноту и прислушивалась?
Может быть, она ждала появления прекрасной звезды Гесперус, что зажигается
на западе? Или прислушивалась к трелям соловья, что пел гимн ночи в зарослях
олеандров, цветущих на берегах Дорра?
А может быть, глаза ее ничего не видели, уши ничего не слышали, а душа
парила в той сладостной мечте, что в шестнадцать лет называется любовью?
Хинеста в это время, вероятно, плакала и молилась в монастыре Анунциаты.
Донья Флора вздыхала и улыбалась.
Донья Флора, пожалуй, еще не любила, но так же, как небесная благодать
возвестила деве Марии появление архангела Гавриила, какое-то неясное сладостное
дуновение возвестило донье Флоре о появлении божества, имя которого - любовь. И
как ни странно, но сердце девушки испытывало влечение сразу к двум молодым
людям.
Тот, кого она боялась, тот, кого старалась избегать, ибо чувствовала
бессознательно, что ее целомудрие в опасности, и был красавец всадник, изысканно
одетый гонец любви, как он назвал себя, который мчался впереди нее по дороге от
Малаги до Гранады, - дон Рамиро.
Тот же, к кому ее невольно влекло, припав к плечу которого она могла бы
безмятежно заснуть, тот, на кого она могла бы долго смотреть, не смущаясь, не
опуская глаз, был Сальтеадор - разбойник с большой дороги, грабитель из харчевни
"У мавританского короля" - дон Фернандо.
Она чувствовала и душевный подъем, и истому и, подойдя к зеркалу -
последнему дамскому угоднику по вечерам и первому льстецу по утрам
...Закладка в соц.сетях
