Жанр: Классика
Сальтеадор
... Так или иначе, был ли он умерщвлен или умер естественной смертью, но его
кончина нанесла роковой удар несчастной Хуане: на нее уж не раз находили
приступы безумия, а теперь ее рассудок совсем помутился. Она не желала верить в
смерть супруга; вообразив, что он заснул, - очевидно, окружающие решили не
выводить ее из заблуждения, - она сама надела на него нарядные одежды, выбрав
то, что, казалось ей, больше всего ему к лицу, облачила в камзол из златотканой
парчи, натянула пунцовые шаровары, накинула пурпурную мантию, подбитую
горностаем, обула в черные бархатные сапожки, голову, поверх берета, увенчала
короной, приказала перенести его тело на пышно убранное ложе и повелела сутки
держать дворцовые двери отворенными, дабы каждый мог удостовериться, что король
жив, и приложиться к его руке.
В конце концов ее удалось увести, набальзамировать усопшего, положить в
свинцовый гроб, после чего Хуана, вообразив, что сопровождает спящего супруга,
проводила гроб до Тордесильяса, в королевство Леон, где его и установили в
монастыре Санта-Клара.
Так исполнилось предсказание ведуньи, которая в час прибытия сына
Максимилиана из Фландрии в Испанию, покачав головой, изрекла: "Король Филипп
Красивый, предсказываю тебе, что ты мертвым свершишь более долгий путь по
дорогам Кастилии, нежели живым".
Однако Хуана, не теряя надежды, что муж ее в один прекрасный день встанет
со смертного одра, не позволила опустить гроб в склеп, а повелела поместить его
посреди клироса, на возвышении, и четыре алебардиста денно и нощно стояли на
страже возле него, а четыре францисканских монаха, сидя у четырех углов помоста,
беспрерывно читали молитвы.
Сюда, за два года до тех событий, о которых мы повествуем, король дон
Карлос - он прибыл в Испанию из Флесинга, переплыв океан с тридцатью шестью
кораблями, и высадился на берег в Вильявисиосе, - повторяем, сюда-то и явился
король дон Карлос и увидел безумную мать и почившего отца.
И тогда благочестивый сын повелел открыть гроб, закрытый одиннадцать лет
назад, и, склонившись над трупом, облаченным в пурпурную мантию и превосходно
сохранившимся, поцеловал его в лоб с важным и бесстрастным видом, а затем, дав
клятвенное обещание матери, что до конца ее жизни не будет зваться королем
Испании, отправился в Вальядолид и повелел венчать себя на царство. В честь
коронования были устроены пышные празднества и турниры, в конных боях на копьях
участвовал сам король, но в побоище после конных боев было ранено восемь
сеньоров, причем двое смертельно, и король поклялся больше никогда не дозволять
турниры.
Впрочем, вскоре появился повод для настоящего сражения, а не для потешного
боя на копьях: Сарагоса объявила, что хочет иметь королем испанского принца и не
откроет ворота для въезда фламандского экс-герцога.
Дон Карлос узнал о новости, не выказав ни малейшего волнения. Только лишь
на миг затуманились его голубые глаза и дрогнули веки, и тут же своим обычным
ровным голосом он дал приказ двинуть войска на Сарагосу.
Молодой король повелел разнести ворота пушечными выстрелами и вступил в
город с обнаженной шпагой, а за ним тянулась вереница пушек с пылающими
фитилями, тех пушек, которые с самого дня своего появления заслужили название:
"Последний довод королей".
Оттуда, из Сарагосы, и понеслись его беспощадные указы об искоренении
разбойничества - они, подобно молниям Юпитера Олимпийского, исполосовали Испанию
во всех направлениях.
Разумеется, тот, кому суждено было стать императором Карлом V, под словом
"разбойничество" прежде всего подразумевал мятеж. Потому-то угрюмый молодой
человек, девятнадцатилетний Тиберий, и не прощал тех, кто не выполнял его
повелений.
Так, в каждодневной борьбе, миновало почти два года; время шло в
празднествах, в сражениях, но вот 9 февраля в Сарагосу прибыл гонец. Из-за
морозов и оттепелей он целых двадцать восемь дней добирался из Фландрии, дабы
возвестить, что император Максимилиан умер 12 января 1519 года.
Император Максимилиан, личность неприметная, возвысился благодаря своим
современникам. Он старался быть вровень с Франциском I и Александром VI.
Папа Юлий II говорил так: "Кардиналы и курфюрсты допустили оплошность:
кардиналы нарекли меня папой, а курфюрсты нарекли Максимилиана императором, а
надо было меня наречь императором, а Максимилиана - папой".
Смерть императора ввергла молодого короля в несказанное смятение. Если б
он присутствовал при его кончине, если б оба дальновидных политика, причем
верховодил бы младший, да если бы по мосту, перекинутому с земли на небеса, они
прошли рядом хоть несколько шагов - и младший поддержал бы старшего, если б
сделали остановку на полпути к смерти, то им удалось бы наметить план действий
того, кому надлежало вернуться к жизни, и тогда-то Карла, без сомнения, избрали
бы императором. Но ничего предусмотреть не удалось - смерть была внезапной и
неожиданной, и дон Карлос, лишенный поддержки кардинала Хименеса, почившего
недавно, окруженный алчными и хищными фламандцами, которые за три года
умудрились выжать из многострадальной Испании миллион сто тысяч дукатов, король
дон Карлос, вызвавший неприязнь всей Испании, которую ему было суждено обогатить
в будущем, но которую он пока разорял, не решался уехать, опасаясь за свое
положение, ибо недовольство, вызванное его поведением, все нарастало. Он бы и
отправился в Германию, но не был убежден, что там его нарекут императором, зато
был уверен, что, оставив Испанию, он уже не будет королем.
Многие ему советовали без промедления сесть на корабль и покинуть Испанию.
Однако его наставник, Адриан Утрехтский, придерживался иного мнения. Борьба шла
между Карлосом и Франциском I, королем Франции.
И король дон Карлос так и не уехал, зато уехали самые рьяные его
сторонники, облеченные королевскими полномочиями.
Втайне отправили гонца к папе Льву X. Какие же наказы получил этот гонец?
Быть может, об этом мы узнаем позже. Тем временем, дабы нарочному, которому
приказано было привезти королю известия о выборах императора, не пришлось бы
потратить двадцать восемь дней на дорогу, дон Карлос объявил, что намерен
проехать по южным провинциям, посетить Севилью, Кордову и Гранаду.
Нарочному предстояло только пересечь Швейцарию, сесть на корабль в Генуе и
доплыть до Валенсии или Малаги. Через двенадцать дней после выборов дон Карлос
уже знал бы о решении.
И вот тут ему сообщили, что в горах Сьерры-Невады и Сьерры-Морены
бесчинствуют разбойники.
Он пожелал дознаться, разбойники это или бунтовщики. Поэтому он повелел
очистить от них сьерру, и вот в тех местах, где властвовал Сальтеадор, повеление
это выполнили безотлагательно: разожгли в горах пожар.
* XIII
ДОН РУИС ДЕ ТОРРИЛЬЯС
Пока в горах пылал огонь, Гранада ждала приезда короля дона Карлоса.
Как мы уже упоминали, торжество было назначено на два часа пополудни, за
несколько минут до этого с башни Вела должны были подать сигнал, а пока внук
Изабеллы и Фердинанда не показался, подобно конной статуе, в обрамлении
мавританских ворот, сеньоры из знатных семей Андалусии прогуливались по площади
Лос-Альхибес.
Вельможи прохаживались кто в одиночку, кто по двое, а собираясь вместе,
громко разговаривали или, уединяясь, перешептывались; среди них выделялся
человек с необыкновенно гордым и в то же время грустным выражением лица.
Он сидел на краю беломраморной ограды, окружающей водомет, посреди
площади, и, чуть откинув голову, смотрел в лазурное небо; на нем была одна из
тех войлочных шляп с широкими полями, у которых современные шляпы, совершенно
иной формы, заимствовали название "сомбреро".
Седые кудри ниспадали на его плечи, седеющая борода была подстрижена
четырехугольником, а на шее висел орден в форме креста - такими крестами
Изабелла и Фердинанд после взятия Гранады собственноручно награждали доблестных
участников победы над маврами.
Сосредоточенный вид человека, погруженного в тягостное раздумье, отпугивал
нескромных зевак и беззаботных болтунов, но все же какой-то мужчина,
приблизительно тех же лет - его мы тоже собираемся описать, - всматривался с
минуту в него, стараясь убедиться, что не обознался.
Но вот старик снял шляпу и тряхнул головой, как бы желая отогнать тоску,
из-за которой никнут даже сильные духом, и это движение развеяло все сомнения
того, кто наблюдал за ним.
Незнакомец приблизился к старику, держа шляпу в руке, и сказал:
- С детских лет я считаю себя вашим другом, и, право, было бы дурно с моей
стороны, если бы, видя вашу печаль, я не протянул вам руку и не спросил: "Дон
Руис де Торрильяс, чем я могу быть вам полезен? Приказывайте! "
При первых же его словах дон Руис поднял голову, узнал его и произнес:
- Очень вам признателен, дон Лопес д'Авила. Да, в самом деле, мы с вами
старые знакомые. И ваше предложение доказывает, что вы истинный друг! А вы попрежнему
живете в Малаге?
- Да, по-прежнему. И знайте, что и вблизи, и вдали - в Малаге ли, в
Гранаде ли - вы всегда можете располагать мною.
Дон Руис поклонился.
- Давно ли вы уехали из Малаги и когда видели моего старого друга,
конечно, и вашего - дона Иниго?
- Вижусь с ним каждый день. И слышал от своего сына, дона Рамиро, будто
вчера вечером дон Иниго с дочерью благополучно приехал сюда, избежав большой
опасности в горах, где его захватил Сальтеадор.
Дон Руис побледнел и закрыл глаза.
- Так, значит, им удалось спастись? - спросил он немного погодя, поборов
слабость огромным усилием воли.
- Надо сказать, что этот разбойник - он нагло называет себя дворянином -
вел себя по отношению к ним, как настоящий принц; мой сын рассказал, что он
отпустил их без выкупа и даже без всяких обязательств, а это тем более
удивительно, что в Андалусии дон Иниго самый богатый дворянин, а донья Флора -
самая красивая девушка.
Дон Руис вздохнул с облегчением.
- Вот, значит, как он поступил! Тем лучше!
- Да, я вам все говорю о своем сыне, доне Рамиро, и никак не спрошу о
вашем сыне, доне Фернандо? Он все еще путешествует?
- Да, - еле слышно отвечал дон Руис.
- Вот хороший случай устроить его при дворе нового короля, дон Руис. Вы -
один из самых знатных дворян Андалусии, и если бы вы попросили милости у короля
дона Карлоса, то хоть он и окружен фламандцами, но из политических соображений,
право, согласился бы.
- Я действительно хочу попросить короля дона Карлоса об одной милости, но
сомневаюсь, что он согласится, - отвечал дон Руис.
В это время на башне Вела пробило два часа. Два удара, зазвеневшие в
воздухе, обычно возвещали о том, что вода пущена в городские каналы. Но на этот
раз они означали и другое. Как только вода ринулась в каналы, забила из
водометов, забурлила во всех бассейнах, звуки труб возвестили, что король дон
Карлос поднимается по склону холма Альгамбры, и все поспешили к воротам Юзефа,
чтобы быть там в тот миг, когда король сойдет с коня.
Дон Руис остался на площади один, только теперь он стоял. Дон Лопес пошел
вслед за другими.
Звуки фанфар усилились, возвещая, что король уже поднялся на холм и
приближается. Наконец король появился на высоком боевом коне, закованном в латы,
словно для битвы. Сам же Карл был в доспехах, украшенных золоченой насечкой.
Только голова его была не покрыта, словно он хотел поразить испанцев тем, как
мало в нем испанского.
И правда, как мы уже говорили, у сына Филиппа Красивого и Хуаны Безумной
не было ни единой кастильской черты, весь его облик целиком состоял, если можно
так выразиться, из черт Австрийского дома. Был он невысок, коренаст, голова
словно ушла в плечи; у него были рыжие, коротко остриженные волосы, русая
борода, голубые, чуть прищуренные глаза, орлиный нос, красные губы, выдающийся
подбородок; он всегда старался держать голову высоко и прямо, - казалось, ее
подпирает стальной ошейник. Когда он шел пешком, чудилось, будто он несет тяжкую
ношу, зато облик его тотчас же менялся, стоило ему сесть верхом, - он был
отличным наездником и ловко управлял конем, и чем горячее был конь, тем
превосходнее держался всадник.
Понятно, что властелин, внешне ничем не напоминавший дона Педро, или дона
Генриха, или дона Фердинанда, хотя внутренне на них похожий, ибо он был жесток,
как первый, двуличен, как второй, и властолюбив, как третий, но казавшийся
истинным Габсбургом, не мог вызвать бурных восторгов у испанцев, особенно у
дворян Андалусии.
Поэтому, когда он появился, фанфары запели еще громче, быть может, не в
честь внука Изабеллы и Фердинанда, а для того, чтобы трубным гулом скрыть
молчание толпы.
Король бросил холодный, равнодушный взгляд на людей и на площадь, не
выразив ни малейшего изумления, хотя и люди, и пейзаж были ему неведомы, затем
он остановил лошадь и спешился, вовсе не из желания побыть со своим народом, а
лишь потому, что так требовал церемониал - наступило намеченное заранее время,
когда он должен был сойти с лошади.
Он даже не поднял головы, не потрудился взглянуть на прекрасные
мавританские ворота, под которыми проходил, не повернул головы, не прочел в
боковой часовне надпись, гласившую, что 6 января 1492 года его дед Фердинанд и
бабка Изабелла прошли под этими воротами, в сердце Испании, опьяненной триумфом
своих королей, прошли, как бы торжественно проложив путь, по которому двадцать
семь лет спустя пройдет он сам - важный и угрюмый, окруженный тем безмолвным
почтением, каким сопровождается шествие королей, о достоинствах которых еще
никто не знает, зато всем уже известно о недостатках.
Им владела лишь одна мысль, она неотступно сверлила его мозг, клокотала
подобно воде, что кипит в бронзовом сосуде, не вырываясь наружу, - его обуревало
исступленное желание стать императором, и думал он только об этом.
Да и что мог увидеть взгляд честолюбца, устремленный сквозь пространство
туда, в город Франкфурт, где в зале выборов собрались курфюрсты и куда устремили
свои взоры и помыслы папа, короли, принцы и все власть имущие мира сего, заодно
с королем Карлосом.
"Станешь ли ты императором, а это значит таким же великим, как папа, и
более великим, чем короли? " - непрестанно звучал глас честолюбия в душе дона
Карлоса. Какое значение имели для него человеческие голоса, когда внутри его
беспрерывно звучали эти слова?
Как мы уже сказали, только подчиняясь этикету, а не по велению сердца,
король дон Карлос сошел с коня и приблизился к дворянам, окружившим его. И
тотчас же фламандская свита последовала его примеру.
Свита состояла, в частности, из кардинала Адриана Утрехтского,
королевского наставника, графа Шиевра, первого министра, графа Лашау, графа
Порсиана, сеньора де Фурнеса, сеньора де Борена и голландца Амерсдорфа.
Но, еще сидя верхом на коне, дон Карлос заметил, хоть и говорили, что
глаза у него мутные и пустые, группу дворян, которые стояли с шляпами на голове,
все же остальные были с непокрытыми головами. Казалось, только эти люди и
привлекали его внимание.
- Ricos hombres! - произнес он, обращаясь к ним и жестом приказывая занять
место в его свите - следом за фламандской знатью.
Андалусские сеньоры поклонились и заняли места, указанные королем, с видом
людей, вынужденных беспрекословно подчиняться повелению.
Король, шагая впереди всех, направился к Альгамбре, - если посмотреть на
нее с площади Лос-Альхибес, то увидишь огромное четырехгранное здание с одной
дверью и без окон.
Дон Карлос шел с непокрытой головой, сзади следовал паж и нес шлем.
Дорога впереди была свободной, каждый занял место в свите в зависимости от
своего звания. Только один человек оставался здесь, на дороге, не сняв шляпы.
Король, делая вид, будто ничего не замечает, не выпускал его из виду и,
пожалуй, прошел бы мимо, так и не повернув головы в его сторону и не
останавливаясь, если б человек со шляпой на голове не преклонил колена, когда
король приблизился.
Король остановился, - Вы rico hombre? - спросил он.
- Да, государь.
- Из Арагона или Кастилии?
- Из Андалусии.
- Мавританской крови нет?
- Я - древней и чистой христианской крови.
- Имя?
- Дон Руис де Торрильяс.
- Поднимитесь и говорите.
- Лишь один король должен услышать то, что мне надобно сказать ему.
- Отойдите все! - приказал король, делая повелительный знак рукой.
И все удалились на такое расстояние, чтобы не слышно было голосов;
образовался полукруг, перед которым находились король дон Карлос и rico hombre -
дон Руис де Торрильяс.
- Говорите, - произнес король.
* XIV
ВЕРХОВНЫЙ СУДЬЯ
- Ваше величество, - начал дон Руис, поднимаясь, - простите, голос мой
дрожит, но я растерян и удручен оттого, что мне приходится умолять вас о
милости, это и привело меня к вам...
- Говорите медленнее, - прервал его король, - тогда мне легче будет
понимать вас, сеньор!
- Вы правы, - отвечал дон Руис скорее с гордостью, а не с учтивостью, - я
и забыл, что ваше величество еще с трудом говорит по-испански.
- Я научусь, сеньор, - возразил дон Карлос холодным тоном и, помолчав, он
повторил:
- Говорите.
- Ваше величество, у меня есть двадцатисемилетний сын.
Он был влюблен в одну даму, но, страшась моего гнева, - да, я виню себя в
том, что был одновременно и безразличен, и слишком строг к злосчастному юноше, -
так вот, страшась моего гнева, он связал себя словом с этой дамой без моего
согласия, и хотя она признала за ним супружеские права, он все откладывал день
бракосочетания. Она пожаловалась на него старику отцу, дону Диего. Тот,
чувствуя, что рука у него может дрогнуть от слабости в поединке с двадцатилетним
юношей, повелел своему сыну, дону Альваро, отомстить. Дон Альваро не пожелал
принять извинения моего сына, и я должен признаться, сын вел себя в этих
обстоятельствах с благоразумием, чего нельзя было ожидать при его характере; дон
Альваро не стал его слушать, молодые люди сразились, и дон Альваро был убит.
- Дуэль, - перебил его дон Карлос, - я не люблю дуэлей.
- При некоторых обстоятельствах, ваше величество, честный человек не может
от нее отказаться, особенно когда знает, что после смерти своего отца он должен
будет дать отчет обо всех своих деяниях королю и просить у него милости с
покрытой головой.
- Да, знаю, - такое право дано всем вам - ricos hombres.
Все это я упорядочу... Продолжайте.
- Дуэль произошла без свидетелей. Отец дона Альваро обвинил моего сына в
убийстве и добился приказа об его аресте. Три стражника пришли за ним и хотели
увести силой средь бела дня в тюрьму. Сын убил двоих, третьего ранил и бежал в
горы.
- Вот как, значит, ты, - сказал дон Карлос, в первый раз обращаясь к дону
Руису на ты, причем тон у него был угрожающим, а не доброжелательным. - Значит,
ты - rico hombre, а сын у тебя - разбойник!
- Государь! Отец дона Альваро умер, а с ним умерла и ненависть, молодая
дама ушла в монастырь, и я уплатил за нее взнос, словно за сеньору королевской
крови; я обеспечил семьи раненого и убитых стражников - на это я потратил все
состояние. Хорошо, что в наследство после отца у меня остался дом на площади
Виварамбла, где я ныне и живу. Но все это не важно, цена крови уплачена, и
одного слова вашего величества будет достаточно, чтобы восстановить в чистоте
наше имя после всех превратностей судьбы.
Дон Руис помолчал, но король молчал тоже, и он заговорил снова:
- Итак, государь, я умоляю об одном, простираясь у ног ваших, заклинаю
ваше величество несчетное число раз, ведь противника нет на свете и жизнь моего
сына отныне в ваших руках. Поэтому я умоляю, заклинаю вас, государь, помиловать
сына.
Король хранил молчание. Дон Руис говорил:
- Он заслуживает прощения, мой государь, осмеливаюсь утверждать это. Я
повторяю: ваше величество, он стал таким отчасти по моей оплошности, но прошу во
имя моих благородных предков, которые вопиют вместе со мной: помилуйте его,
помилуйте!
Дон Карлос безмолвствовал. Пожалуй, он даже перестал слушать, а дон Руис
проникновенным голосом, склонившись почти к самым ногам короля, продолжал:
- Государь, бросьте взгляд на нашу историю, и пред вами выстроится целая
вереница героев из моего рода. Короли Испании обязаны им своей честью и славой.
Государь, сжальтесь над моими сединами и внемлите моим мольбам, моим слезам!
Если это не трогает ваше сердце, государь, сжальтесь над благородной дамой, его
несчастной матерью! Во имя счастливого восшествия на престол Испании, во имя
вашей матери Хуаны, во имя ваших предков - Изабеллы и Фердинанда, которым я
честно и отважно служил, чему доказательство вот этот крест на моей груди,
государь, окажите милость, о которой я вас умоляю!
Король поднял голову, казалось, туман, застилавший его взор, рассеялся, и
он сказал бесстрастно:
- Это не мое дело, обратитесь к верховному судье Андалусии.
И он двинулся дальше.
За ним последовали фламандские и испанские сеньоры и вскоре исчезли, войдя
вслед за ним во дворец.
Дон Руис, сраженный горем, остался один на площади Лос-Альхибес.
Впрочем, мы ошибаемся, говоря, что дон Руис остался один: некий сеньор из
свиты дона Карлоса заметил, как подавлен старик королевским отказом; незаметно
отстав, он не вошел со всеми в покои мавританского дворца, а поспешил к дону
Торрильясу и, сняв шляпу, остановился перед стариком, который был так поглощен
горестными думами, что ничего не заметил.
- Вероятно, сеньор считает делом чести помнить старых друзей, - сказал
незнакомец, - так позвольте же, любезный дон Руис, одному из тех, кто сердечно
привязан к вам, приветствовать вас.
Дон Руис медленно обратил к нему свое удрученное лицо, посмотрел на того,
кто его приветствовал с такой задушевностью, и его глаза радостно сверкнули. Он
воскликнул:
- Ах, это вы, дон Иниго! Я счастлив протянуть вам руку, впрочем, при одном
условии...
- Каком же? Скажите!
- А вот каком: во время своего пребывания в Гранаде - никаких отговорок не
принимаю, предупреждаю заранее - вы будете моим гостем.
Дон Иниго улыбнулся:
- А мне и не надо было ждать вашего приглашения, дон Руис, дочка моя донья
Флора уже нашла приют у доньи Мерседес и хоть мы просили ее не утруждать себя,
она все же отдала дочке свою спальню.
- Жена сделала в отсутствие мужа то, что муж сделал в отсутствие жены.
Значит, там все хорошо...
И, вздыхая, дон Руис негромко добавил:
- Как бы мне хотелось сказать, что все хорошо и здесь!
Говорил он тихо, но дон Иниго услышал его слова. Вдобавок, как и все
другие сеньоры, дон Иниго видел, как дон Руис преклонил колена перед королем
доном Карлосом, вероятно, прося о милости, и нетрудно было догадаться, что в
этой милости ему отказано.
- Судя по всему, разговор с нашим молодым королем не принес вам удачи,
любезный дон Руис.
- Что поделаешь, сеньор! Король признался, что еще не знает испанского
языка, я же признался, что не знаю фламандского... Но вернемся к вашим делам и,
главное, дон Иниго, поговорим о вашей обворожительной дочери. - После минутного
колебания он продолжал:
- Я надеюсь, - тут его голос дрогнул, - злосчастная встреча в горах не
отразилась на ее здоровье?
- Вы даже об этом знаете? - удивился дон Иниго.
- Разумеется, сеньор. Все, что происходит с таким известным человеком, как
вы, - целое событие, и слухи разлетаются быстро. Дон Лопес рассказал мне... -
тут голос дона Руиса задрожал еще сильнее, - да, дон Лопес рассказал, что вас
захватил в плен Сальтеадор.
- А говорил ли он о том, что Сальтеадор держался как истинный дворянин, а
не как разбойник, что атаман, наводящий на всех ужас, этот лев, этот тигр для
всех превратился в щенка, в ягненка для нас.
- Кое-что говорил. Но я рад, что все это подтверждаете вы сами.
- Да, подтверждаю и добавляю: я буду в долгу перед этим бесстрашным
молодым человеком, пока не выполню обещание, которое ему дал.
- Позвольте узнать, какое? - нерешительно спросил дон Руис.
- Я искренне расположен к нему и поклялся ему святым - моим заступником,
что не успокоюсь, пока не добьюсь у дона Карлоса помилования.
- Король вам откажет, - произнес дон Руис, поникнув головой.
- Почему же?
- Вы сейчас спрашивали, о чем я коленопреклоненно просил короля?
- О чем?
- О помиловании.
- Вы?
- Да, я.
- Какое отношение вы имеете к этому молодому человеку? Отвечайте, сеньор
дон Руис, ибо я возьмусь за дело, удвоив усилия, если буду знать, что стараюсь я
и ради нового друга, и ради друга старого - тридцатилетней давности.
- Дайте вашу руку, Иниго.
- Вот моя рука!
- Человек, о котором вы говорите, - мой сын!
Дон Руис почувствовал, что рука дона Иниго дрогнула.
- Ваш и доньи Мерседес? - спросил он сдавленным голосом.
- Разумеется, - ответил дон Руис с горькой и печальной усмешкой, - ведь
донья Мерседес моя жена.
- А что вам ответил король?
- Ничего!
- Как это - ничего?
- Вернее, он ответил отказом.
- Передайте все - слово в слово.
- Он послал меня к верховному судье Андалусии.
- Так что же?
- То, что верховным судьей Андалусии был Родриго де Кальменар, а дон
Родриго скончался.
- Дон Родриго скончался, а неделю назад король назначил преемника, и вчера
этот преемник приехал в Гранаду.
- В Гранаду?
- Да, и поверьте мне, дон Руис, прошу вас, поверьте мне, в этом человеке
вы можете быть уверены больше, чем в самом себе.
Дон Руис собирался подробно расспросить обо всем своего старого,
испытанного в боях друга, который так уповал на провидение и на верховного судью
Андалусии, что это немного успокоило старика, но тут из дворцовых дверей
появился глашатай; он приблизился к ним и громогласно возвестил:
- Дон Иниго Веласко де Гаро, верховный судья Андалусии, вас призывает
король.
- Так, значит, вы - верховный судья Андалусии, сеньор дон Иниго! -
воскликнул дон Руис, вне себя от изумления.
- Ведь я вам говорил, - произнес дон Иниго, крепко пожимая на прощание
руку дона Руиса, - что вы можете рассчитывать на верховного судью Андалусии, как
на самого себя. Я бы даже сказал - больше, чем на самого себя, ибо я преемник
дона Родриго.
И, решив, что не следует заставлять ждать короля, раз придется просить его
о милости, дон Иниго поспешил выполнить повеление дона Карлоса и пошел ко
дворцу, ускорив шаг, насколько ему дозволяло достоин
...Закладка в соц.сетях
