Жанр: Классика
Сальтеадор
...ство испанца - rico hombre.
* XV
ДВОР ЛЬВОВ
Последуем и мы за верховным судьей во дворец мавританских королей, куда
недавно вошел король дон Карлос, вступив туда впервые, - нашим же читателям,
быть может, не доведется побывать там.
Шагая за посланцем короля, дон Иниго пересек первый двор, называемый
попросту Двором мирт, ибо там росло множество миртовых кустов в цвету, затем
прошел через Двор водоема с большим бассейном округлой формы, потом через Зал
бань, ибо там во времена мавританских халифов были женские купальни.
Несмотря на душевное смятение, несмотря на то что в скитальческой своей
жизни ему довелось познакомиться со многими памятниками Старого и Нового Света,
дон Иниго постоял у входа в первый двор - там и в наши дни останавливаются
путешественники, изумленные, пораженные, предчувствуя, что входят в
таинственный, незнакомый мир Востока.
Дон Иниго поднял голову и увидел огромную великолепную вазу, стоявшую на
возвышении, - испанская нерадивость виной тому, что в наши дни ее упрятали в
какой-то музей, куда никто не ходит, а в те времена она была лучшим украшением
двора, над которым высилась башня Комарес, вздымаясь над стенами из кедрового
дерева и кровлями, крытыми позолоченной черепицей, пурпурные и оранжевые зубцы
башни вырисовывались на синем прозрачном небе.
Из Двора водоема дон Иниго вошел в переднюю, прозванную Залом де ла Барка
- или проще - Лодкой, из Лодки - в Зал послов, но ни своеобразие формы,
благодаря которой передняя и получила название Лодки, ни переплетение арабесок
на стенах, ни великолепный узорчатый свод, расписанный зеленью, лазурью,
багрянцем, ни чудесные, тончайшие лепные работы, подобные тем, над которыми
тысячелетиями терпеливо трудится природа, создавая сталактиты, - словом, ничто
не могло ни на миг отвлечь дона Иниго от мысли, не дававшей ему покоя
Стремительно, в молчаливом раздумье он миновал восхитительный павильон,
называемый ныне Мирадором (Наблюдательный пункт, застекленный балкон, беседка
(исп.).) королевы, - из окон виден Хенералифе, похожий на необъятный олеандровый
куст, на котором красуются павлины, подобные золотым и сапфировым птицам; он
ступал по плитам из белого мрамора, испещренным крошечными отверстиями - по
огромным курильницам, из которых окуривали благовониями султанов, когда они
выходили из бань; затем, уже не останавливаясь, он прошел через сад Линдараха -
ныне там пустырь, поросший кустарником, а прежде был роскошный цветник, -
оставил по левую сторону Зал бань, тогда еще хранивший дыхание гордой Зобеиды -
красавицы, прозванной Цепью Сердец, и вот, наконец, он очутился во Дворе львов,
где его и ждал король.
Двор львов описывали так часто, что нам нет надобности вновь проделывать
это, ограничимся лишь кратким очерком, рассказом о некоторых
достопримечательностях, набросаем эскиз, что необходимо для нашего
повествования.
Двор львов - прямоугольник в сто двадцать шагов в длину и семьдесят три в
ширину, окруженный ста двадцатью колоннами из белого мрамора с капителями из
золота с ляпис-лазурью.
Галерея на высоте двадцати восьми метров нависает над обширным внутренним
двором, посреди которого красуется знаменитый фонтан Львов.
Дон Иниго, войдя во Двор львов, увидел, что он превращен в шатер:
натянутые над двором широкие полосы ткани национальных цветов Испании и Австрии
- красных, черных и желтых - служили также и защитой от горячих солнечных лучей.
Вода выбивалась из всех отверстий фонтана Львов, освежая воздух в этом огромном
шатре, где был накрыт стол для обеда, устроенного в честь молодого короля
городом Гранадой и высшей знатью Андалусии.
Гости прохаживались по Двору львов, по Залу двух сестер, рядом со двором,
по галерее, что возвышается над ним.
Прислонившись головой к одному из львов фонтана, дон Карлос рассеянно
слушал своего главного министра графа Шиевра и поглядывал на кровавые пятна, что
испещряют гранит, - говорят, это следы крови обезглавленных - тридцати шести
Абенсерагов, которых заманил сюда, как в западню, Зегрис.
О чем же раздумывал дон Карлос, почему его блуждающие глаза не меняли
выражения, когда он внимал речам министра? Да просто он забыл, что находится во
Дворе львов, в Гранаде, и мысленно перенесся во Франкфурт, в зал, где происходят
выборы, забыл о мавританских междоусобных войнах, он ничего не видел и только
задавал себе один вопрос: "Кто же будет императором Германии - я или Франциск
Первый? "
Но вот царедворец, приблизившись к королю, оповестил, что верховный судья
следует за ним.
Дон Карлос поднял голову. Глаза его сверкнули, когда он посмотрел на дона
Иниго, и, очевидно, решив отделаться от своих фаворитов - фламандцев,
теснившихся вокруг, и подойти к испанским дворянам, собравшимся на другом конце,
он направился к тому, кого велел позвать.
Дон Иниго, заметив, что король идет ему навстречу, и поняв его намерение,
остановился и стал ждать, когда король заговорит с ним.
- Ты знаешь дона Руиса де Торрильяса? - спросил дон Карлос у верховного
судьи.
- Да, ваше величество, - это один из самых достойных дворян Андалусии. Мы
вместе сражались с маврами в царствование ваших достославных предков -
Фердинанда и Изабеллы.
- Ты знаешь, о чем он меня просил?
- Он просил о пощаде у вашего величества - о помиловании сына, дона
Фернандо.
- Ты знаешь, что сделал его сын?
- Он убил на дуэли брата одной дамы, своей возлюбленной.
- Дальше!
- Он убил двух стражников, которые пришли его арестовать, и ранил
третьего.
- Дальше!
- Он убежал в горы.
- Дальше!
Король, в третий раз произнеся "дальше", посмотрел на дона Иниго; его
глаза, обычно мутные и ничего не выражавшие, с таким непреклонным упорством и
такой проницательностью следили за ним, что дон Иниго даже отступил на шаг; он
не представлял себе, что взгляд земножителя может сверкать таким ослепительным
огнем.
- Дальше? - пробормотал он.
- Да, я спрашиваю тебя, что он делал в горах?
- Ваше величество, должен признаться, что, увлеченный юношескими
страстями...
- Он стал разбойником. Он убивает и грабит путешественников, и тот, кто
задумал поехать из моего города Гранады в мой город Малагу или, наоборот, из
моего города Малаги в мой город Гранаду, должен сделать завещание перед
отъездом, как перед смертью.
- Государь...
- Хорошо... Так вот, верховный судья, говори, что ты намерен сделать с
душегубом?
Дон Иниго содрогнулся, ибо в голосе девятнадцатилетнего юнца он
почувствовал такую непреклонность, что ему стало страшно за будущее своего
подопечного.
- Я думаю, ваше величество, что нужно многое простить молодости.
- Сколько же лет дону Фернандо де Торрильясу? - спросил король.
Дон Иниго, подавив вздох, отвечал:
- Двадцать семь, ваше величество.
- На восемь лет старше меня, - заметил король.
В его голосе словно слышалось: "Какая же это молодость в двадцать семь
лет? Вот мне девятнадцать, а я уже чувствую себя стариком".
- Гениальность сделала вас старше, ваше величество, вам не должно
сравнивать себя с простыми смертными, судить о них по своей мерке.
- Итак, твое мнение, верховный судья?
- Вот мое мнение, государь: бывают различные обстоятельства - дон Фернандо
виноват, но есть и оправдательные причины. Он принадлежит к одной из самых
знатных семей Андалусии, отец его, достойный и уважаемый человек, сделал все,
чтобы обеспечить семьи убитых; и было бы хорошо, если б король дон Карлос
ознаменовал свое путешествие по Андалусии актом милосердия, а не актом
жестокости.
- Таково твое мнение?
- Да, - смиренно выговорил дон Иниго, опустив глаза перед орлиным взглядом
молодого короля.
- В таком случае сожалею, что отослал к тебе дона Руиса. Я сам займусь
этим делом... И думаю, что решу его по совести. - Затем, обернувшись к группе
гостей, стоявших рядом, он сказал:
- К столу, сеньоры! И не будем задерживаться! Вот мой верховный судья дон
Иниго де Веласко считает, что я слишком строгий судья, и я хочу поскорее
доказать ему, что я - само правосудие. - И, снова обращаясь к дону Иниго,
ошеломленному проявлением могучей воли у девятнадцатилетнего юноши, едва
вышедшего из детского возраста, он приказал:
- Садись справа от меня, дон Иниго. Когда выйдем из-за стола, вместе
посетим тюрьмы Гранады, и там мы найдем, без сомнения, людей, более
заслуживающих помилования, чем тот, за кого ты меня просишь.
Он подошел к месту, предназначенному для него, и, положив руку на корону,
которая венчала спинку кресла, прошептал:
- Король, король! Да и стоит ли быть королем! На свете существуют только
две вожделенные короны: корона папы и корона императора.
И дон Карлос сел за стол, по правую его сторону сел дон Иниго, а по левую
- кардинал Адриан; гости заняли места по своему рангу и званию.
Четверть часа спустя - а это доказывало, как королю некогда, ибо он слыл
большим гурманом и просиживал за обедом больше двух часов, - итак, четверть часа
спустя дон Карлос поднялся из-за стола и, отказавшись от свиты, от своих
фаворитов - фламандских дворян, в сопровождении одного лишь дона Иниго собрался
посетить тюрьмы Гранады.
Но у входа в сад Линдараха его ждала молоденькая девушка, - стража не
пропустила ее во дворец, но ей разрешили остаться здесь. Девушка, несколько
странно одетая, была удивительно хороша собой. Она опустилась на колено, заметив
приближение короля, и протянула ему одной рукой золотой перстень, а другой -
пергамент.
Увидя их, дон Карлос вздрогнул. Золотой перстень был перстнем герцогов
Бургундских, а на пергаменте, под строчками, написанными по-немецки, стояла
подпись, хорошо известная всем, а особенно королю дону Карлосу, ибо была
подписью его отца: "Der Koenig Philipp".
Дон Карлос с удивлением смотрел то на перстень, то на пергамент, то на
девушку в странном одеянии:
- Прочтите, государь! - сказала она на чистом саксонском наречии.
Она нашла наилучший способ угодить дону Карлосу, - он любил, когда с ним
говорили на языке Германии, в которой был воспитан, которая была так любезна его
сердцу.
И король принялся читать строки, написанные таким знакомым почерком, то и
дело переводя взгляд с пергамента на молодую девушку и с девушки - на пергамент.
Закончив чтение, он произнес:
- Дон Иниго, так случилось, что я вынужден отложить посещение тюрьмы на
другое время. Если у вас есть дела, располагайте своим временем, как вам угодно,
если нет, подождите меня здесь.
- Я подожду, ваше величество, - ответил дон Иниго, узнав в девушке с
золотым перстнем и пергаментом цыганку из харчевни "У мавританского короля" и
догадываясь, что существует какая-то связь между появлением Хинесты и судьбой
Сальтеадора, о помиловании которого тщетно просили короля и дон Руис, и он сам.
Король дон Карлос ограничился тем, что обратился к девушке на том же
языке, на каком она заговорила с ним:
- Следуйте за мной! - И он показал ей на дорожку, ведущую в небольшой
павильон - Мирадор королевы, названный так потому, что Изабелла Католическая
любила в нем останавливаться, когда бывала в Альгамбре.
* XVI
КОРОЛЕВА ТОПАЗ
Нам уже известно, что король дон Карлос не обращал внимания на окружающее,
когда сосредоточенно и самоуглубленно размышлял о чем-то. Так было и сейчас. Он
поднялся на несколько ступеней, ведущих в старинные покои - покои султанши,
превращенные после победы над Гранадой в молельню кастильских королей, и не
обратил ровно никакого внимания на чудесные скульптуры, украшавшие стены и
потолок, на изящную колоннаду такой тонкой работы, что король должен был бы ее
заметить.
Но мы уже упоминали, что молодой король - так причудлив был его характер,
- из-за какого-то каприза, казалось, нарочно закрывал глаза на все чудесные
творения искусства, которые представали перед ним на каждом шагу, словно
равнодушием своим он бросал вызов Востоку.
Он вошел в Мирадор и остановился, даже не взглянув на чудесную панораму,
которую искусство и природа развернули перед его глазами, затем обернулся к
Хинесте, стоявшей поодаль, и сказал:
- Я узнаю перстень, узнаю пергамент, но каким образом они очутились в
ваших руках?
- Передала мне их матушка перед смертью, - промолвила девушка. - Только
это я получила от нее в наследство, и вы сами видите, государь, что получено оно
от короля.
- Значит, ваша мать знала короля Филиппа Красивого?
Как это произошло? А письмо, которое мой отец написал ей по-немецки... Как
случилось, что вы знаете немецкий язык?
- Матушка познакомилась с королем Филиппом Красивым в Богемии, когда он
еще был эрцгерцогом Австрии. Много было у него любовных увлечений, но его
чувства к моей матери, быть может, никогда не остывали. И вот в тысяча пятьсот
шестом году король отправился в Испанию, и перед тем как его провозгласили
королем, он велел моей матери следовать за ним. И матушка согласилась, при одном
условии - чтобы король признал своей дочерью девочку, родившуюся два года назад.
Вот тогда-то он и вручил ей пергамент, который вы держите, государь.
- Ну, а его дочь? .. - спросил дон Карлос, бросая косой взгляд на девушку.
- Его дочь перед вами, ваше величество, - отвечала цыганка, не опуская
глаз, с горделивым видом.
- Так, - произнес дон Карлос. - Вы рассказали о пергаменте, ну а перстень?
- Матушка не раз просила своего возлюбленного - короля подарить ей
перстень - символ их союза не только перед людьми, но и перед богом. И король
обещал ей подарить не простое кольцо, а перстень с его печатью, говоря, что в
будущем это, быть может, ей пригодится, ибо, взглянув на перстень, законный сын
короля признает его незаконную дочь. И она успокоилась, поверив обещанию, не
торопила короля, не утруждала его просьбами. Зачем ей было торопить его, зачем
взывать к его сыну - ведь король признал свою дочь. Матушке было тогда двадцать
лет, а ее возлюбленному - двадцать восемь... Но, увы, однажды мы увидели, что
какой-то человек скачет во весь опор на лошади по дороге, ведущей от Бургоса к
Севилье. Матушка стояла на пороге дома, а я играла в саду, собирала цветы,
гонялась за бабочками и пчелками.
"Королева Топаз, - крикнул проезжий, - если хочешь увидеть своего
возлюбленного, пока он не умер, торопись".
Матушка на миг онемела, окаменев от ужаса. Она узнала князя-цыгана; он
любил ее без памяти уже лет пять и домогался ее руки, она же с презрением
отвергала его.
Но вот она собралась с силами и вымолвила, обращаясь ко мне: "Пойдем
скорее, доченька". Она взяла меня на руки и пошла, вернее, побежала в Бургос.
Очутились мы там в тот час, когда король вернулся во дворец, и мы издали
увидели, как закрылись ворота за его свитой. Матушка попыталась войти во дворец,
но стражнику было приказано никого не пускать. Она села, держа меня в объятиях,
на край рва, окружавшего дворец и крепость, составлявших одно целое.
Немного погодя какой-то человек пробежал мимо нас.
Матушка окликнула его:
"Куда ты спешишь? "
То был один из приближенных короля. Он узнал ее.
"Бегу за лекарем", - ответил он.
"Мне нужно поговорить с лекарем, - промолвила матушка. - Слышишь? Это
вопрос жизни и смерти короля".
Мы стоя ждали прихода врача. Не прошло и четверти часа, как царедворец
появился снова - вместе с лекарем.
"Вот она, эта женщина, ей нужно поговорить с вами", - произнес царедворец,
обращаясь к врачу.
"Кто она такая? - спросил лекарь. И, взглянув на мою мать, он воскликнул:
- Да это королева Топаз! - Потом он добавил негромко, но мы услышали его
слова:
- Одна из наперсниц короля, но ее он любит больше всех".
Затем лекарь обратился к моей матери:
"Что же ты хочешь сказать? Говори, да поскорее - король ждет".
"Вот что, - отвечала матушка. - Нашего короля или отравили, или смертельно
ранили. Да, он умирает не своей смертью".
"Как? Король умирает? " - воскликнул лекарь.
"Умирает", - подтвердила мать, и я никогда не забуду выражение ее лица.
"Кто же тебе сказал об этом? "
"Его убийца! "
"Куда же он делся? "
"Спроси у вихря, куда исчезли листья, которые он унес...
Конь умчал его по дороге в Астурию. Теперь он уже далеко от нас".
"Бегу к королю", - крикнул лекарь.
"Ступай. - И, обращаясь к царедворцу, мать добавила:
- Скажи ему, что я здесь. Пусть знает, что я рядом".
"Хорошо, передам", - обещал царедворец.
Оба скрылись в крепости. Матушка снова села на край рва. Мы просидели там
весь вечер, всю ночь, все утро следующего дня.
Меж тем о недуге короля толковали повсюду; еще накануне вокруг нас
собралась целая толпа, не расходилась она до темноты и снова появилась с самого
утра; народу стало еще больше, все были встревожены и удручены. Носились всякие
слухи, но всего сильнее поразил мою мать, очевидно, самый правдоподобный рассказ
о том, что король, играя в мяч, разгорячился и попросил холодной воды; стакан
ему подал какой-то неизвестный человек, который тотчас же исчез. Судя по
описанию, это и был цыган, который накануне промчался на коне мимо матери, на
скаку сообщив ей ужасную весть, которая заставила ее поспешить сюда, - теперь
мать больше не сомневалась: короля отравили.
Больше никаких новостей не было. Лекарь не появлялся, он не оставлял
короля, а люди, выходившие из дворца, ничего толком не знали о состоянии
больного, и полагаться на их слова было нельзя. Все ждали вестей с волнением, а
матушка - с мучительной тревогой.
Часов в одиннадцать ворота отворились, и глашатай сообщил, что король
чувствует себя лучше и сейчас появится, чтобы успокоить народ. И вскоре
действительно король выехал верхом на лошади, в сопровождении лекаря и двух-трех
офицеров из свиты.
Я не раз видела своего отца-короля, но прежде была несмышленым ребенком, а
теперь уже вступила в тот возраст, когда кое-что понимала, и навсегда запомнила
его образ таким, каким я его видела в то утро. Да, я хорошо его помню: как он
был прекрасен! Правда, был он очень бледен, глаза его, окруженные синими тенями,
ввалились от бессонницы, он тяжело дышал, ноздри судорожно подергивались,
бледные губы были крепко сжаты и словно прилипли к зубам.
Конь его шел шагом, и всадник был так слаб, что держался за луку седла,
иначе он, пожалуй, упал бы, он все оглядывался, словно искал кого-то глазами.
Матушка поняла, что он ищет нас, вскочила, взяла меня на руки.
Лекарь приметил нас, тронул короля за плечо и показал в нашу сторону.
Зрение короля было помутнено, и он, вероятно, не узнал бы нас, но лекарь
остановил коня и подозвал нас - увидев женщину с трехлетним ребенком на руках,
несколько человек из его свиты отошли в сторону. В толпе догадались, что
произошло что-то важное, тем более матушку знали, и люди расступились. И вот
король и мы очутились в середине большого круга. Только врач был близко и мог
слышать, о чем говорил король с моей матерью.
Впрочем, мать не могла вымолвить ни слова, грудь ее разрывали заглушенные
рыдания, неудержимые слезы заливали ее щеки. Она поднесла меня к королю, он взял
меня, прижал к груди, поцеловал, посадил на луку седла. Затем он положил
слабеющую руку на голову матери, легонько откинул ее назад и сказал по-немецки:
"Да это ты, бедная моя Топаз! "
Матушка не в силах была отвечать. Она припала головой к ноге короля и,
целуя его колено, громко разрыдалась.
"Только ради тебя я здесь, - прошептал король, - ради тебя одной..."
"О государь, красавец мой, дорогой, обожаемый властелин", - твердила мать.
"О отец, добрый мой отец", - вымолвила я по-немецки.
Король впервые услышал мой голос, слова, произнесенные мной на языке,
который он так любил.
"Ну вот, теперь я могу спокойно умереть, - сказал он, - меня назвали самым
дорогим на свете именем, какое только произносят уста человеческие, да еще на
языке моей родины! "
"Умереть! Как - умереть! .. - воскликнула матушка. - О мой любимый король,
какое ты выговорил слово! "
"Да, сам господь бог, который соизволил ниспослать мне смерть христианина,
со вчерашнего дня нашептывает мне это слово; впрочем, еще тогда, осушив стакан
ледяной воды, я почувствовал, как смертельная дрожь проникла мне в самое
сердце".
"О мой король, любимый мой", - шептала матушка.
"Всю ночь я думал о тебе, бедная моя Топаз. Увы, немногое я сделал для
тебя при жизни. Чем же я помогу тебе после смерти? Так пусть же перстень будет
твоим покровителем с соизволения господа бога".
"О отец, добрый мой отец", - повторила я, заливаясь слезами.
"Да, да, дитя мое, - отозвался король, - я подумал и о тебе. - И он
добавил, надевая мне на шею небольшой кожаный мешочек на шелковом шнурке,
затканном золотом:
- Кто знает, что будет с тобой, когда я умру? В живых останется ревнивая
вдова, и твоей матери, быть может, придется бежать. Ночью я собрал все эти
алмазы, тут их около двухсот штук, - вот оно, твое приданое, милая моя дочь. И
если твой брат, став королем Арагона и Кастилии, не признает тебя, невзирая на
пергамент, который я дал твоей матери, и на перстень, который я ей подарил, ты
проживешь жизнь в богатстве, как дворянка, если тебе не суждено жить как
подобает принцессе..."
Матушка приняла перстень, но отказалась взять мешочек с алмазами; однако
король тихонько отвел ее руку. Итак, она получила в дар перстень, а я - алмазы.
Но тут от усталости и волнения королю стало хуже. Он побледнел еще больше,
хоть, казалось, это и невозможно, и, совсем ослабев, чуть не теряя сознание,
склонился к моей матери. Она крепко обняла его, прижалась губами к холодному
челу; но вот матушка позвала на помощь: она вся сникла, поддерживая неподвижное
тело, ибо королю уже недоставало сил приподняться. Появился лекарь и царедворцы.
"Уходите! - крикнул ей лекарь. - Уходите! "
Матушка не двинулась с места.
"Вы что же, хотите, чтобы он умер здесь, на ваших глазах? "
"Неужели вы думаете, что мое присутствие для него губительно? "
"Ваше присутствие для него убийственно".
Тогда она крикнула мне:
"Идем скорее, дочка".
А я продолжала повторять:
"Отец, мой добрый отец! "
Мать обхватила меня, взяла на руки, а я все твердила:
"Нет, нет, я не хочу уходить! "
И тут раздался громкий горестный вопль, он несся со стороны города. То
кричала королева Хуана: она бежала, рыдая и ломая руки, волосы ее были
растрепаны, лицо перекошено, она была бледнее, чем ее умирающий супруг:
"Он умер, умер, мне сказали, что он умер! "
Мне стало страшно, я прильнула к материнской груди, меж тем толпа
расступилась, круг сомкнулся, выпустив беглянок - нас с матушкой, - а в другом
месте он разомкнулся, впустив королеву Хуану; мать пробежала шагов сто, но силы
ей изменили, и она опустилась на землю у подножия дерева, прижала меня к груди
и, словно пряча от всех, склонила надо мной голову, так что ее длинные волосы
окутали меня будто покрывалом.
Но вот она вскинула голову, волосы ее рассыпались прядями, и я стала
искать глазами короля - дона Филиппа Красивого, но дворцовые ворота уже
закрылись за ним и за королевой Хуаной...
Хинеста рассказывала, а молодой король слушал, не выказывая никакого
волнения, не произнося ни единого слова. Но когда, задыхаясь от слез, молодая
девушка умолкла, он протянул ей руку и, указав на кресло, сказал:
- Садитесь же, вы имеете право сидеть в моем присутствии: я еще не
император.
Но она, покачав головой, возразила:
- Нет, нет, позвольте мне кончить... Ведь я пришла не к брату, а к королю.
Пришла не ради того, чтобы требовать признания, а умолять о милости... И если
силы мне изменят, я паду к стопам вашим, государь, но не сяду перед сыном
Филиппа Красивого и королевы Хуаны. О боже мой! ..
И девушка умолкла, словно сраженная воспоминанием.
Потом она почтительно поцеловала руку, протянутую королем, и, отступив на
шаг, продолжала.
* XVII
КОРОЛЕВСКОЕ ЛОЖЕ
- Мать моя так и осталась на том месте, где мы сидели, или, вернее, там,
где она упала.
День прошел без всяких новостей - говорили, будто король слег, вернувшись
во дворец.
Назавтра утром стало известно, что король пытался заговорить, но тщетно. А
еще через день сообщили, что в два часа пополудни король лишился дара речи. На
следующее утро - в одиннадцать часов - из замка донесся громкий вопль, он
вырывался из окон и дверей, и его подхватила толпа, и он пронесся над городом,
над всей Испанией: "Король умер".
Увы, государь, в ту пору я еще не представляла себе, что такое жизнь и
смерть, однако ж, услышав крик: "Король умер" - и чувствуя, как от рыданий
надрывается грудь моей матери, видя, как слезы заливают ее лицо, я поняла
впервые, что на свете существует горе.
Целых четыре дня мы провели у дворцовых ворот. Ма-. тушка неустанно
пеклась обо мне, приносила мне еду, только я не помню, чтобы она сама что-нибудь
пила или ела.
Прошли еще сутки.
В то утро дворцовые ворота распахнулись, и оттуда на лошади выехал герольд
в сопровождении трубача; раздались скорбные звуки трубы, и когда они затихли,
герольд заговорил. Я не поняла его слов, но вот он кончил свою речь и двинулся
дальше, чтобы объявить скорбную новость на площадях и перекрестках города. Тут
толпа хлынула в отворенные ворота - казалось, в замок прорвались многоводные
потоки.
Матушка встала, взяла меня на руки и, целуя, шепнула на ухо: "Пойдем,
доченька, и мы. В последний раз полюбуемся твоим дорогим отцом".
Я не поняла, почему она плачет, говоря, что мы полюбуемся моим дорогим
отцом.
Мы двигались вслед за толпой, ринувшейся в дворцовые ворота. Когда мы
вошли, дворец уже был заполнен народом; у дверей стояла стража. Люди проходили
по двое.
Ждали мы долго; мать все держала меня на руках, иначе толпа смяла бы меня.
Наконец настал и наш черед, и мы вошли, как все остальные. Тут мать спустила
меня на пол, крепко держа за руку.
Все, кто был впереди нас, плакали, плакали и те, кто следовал за нами.
Мы медленно двигались по роскошным покоям. У дверей каждого зала стояло по
два стражника, следивших за порядком.
Вот мы приблизились к залу, где, очевидно, и кончался наш скорбный путь, и
переступили порог.
О государь, я была еще совсем мала, но вся обстановка, узорчатые ковры,
занавеси в королевских покоях, - все это могла бы подробно описать: они
запомнились до мельчайших подробностей, ибо каждая мелочь произвела
...Закладка в соц.сетях
