Жанр: Классика
Две королевы
...шения прицепила к своей перевязи красивый седельный пистолет и явно этим
гордилась - видимо, он означал какой-то обет.
Увидев, как ею пренебрегают, супруга коннетабля не смогла скрыть своего
разочарования и упала без чувств - пришлось ее унести. Когда королева спросила,
что там за странный шум посреди любовных речей, ей ответили, что все дело в этой
безумной Манчини и ее величеству не о чем беспокоиться.
На следующий день супругу коннетабля увезли в алькасар Сеговии, одну из
самых суровых тюрем во всей Испании.
Напрасно она говорила что-то, напрасно сопротивлялась; пришлось уезжать,
даже не оглянувшись назад. Новое заключение оказалось самым тягостным из всех,
что ей довелось пережить. Мария написала королеве, умоляла вызволить ее оттуда.
Королева обратилась к коннетаблю, уговаривая его простить жену и на этот раз; у
ее величества теперь была другая главная камеристка, как мы скоро увидим, и
Мария Луиза обрела большую свободу.
Коннетабль ответил королеве, что он очень огорчен, но вынужден отказать в
этой просьбе, ибо жить с такой сумасбродкой просто невыносимо.
- Тем не менее, - добавил он, - я позволяю ей уехать из Сеговии, но с
условием, что она будет жить в монастыре и принесет обет не покидать его.
- А как же вы, сударь?
- Меня освободил от обязательств его святейшество. Королева велела
написать г-же Колонна следующие простые слова:
"Обещайте все что угодно, а потом выполните то, что сможете. Главное -
быть подальше отсюда".
Госпожа Колонна пообещала все, что от нее хотели; ее вызволили из одной
тюрьмы, чтобы отправить в другую, ведь монастыри - те же тюрьмы, не так ли?
Заключение продлилось до смерти коннетабля, наступившей в 1689 году. После этого
Марии Манчини предоставили свободу.
Незадолго до кончины ныне покойного короля я оказалась в Париже; мне
рассказали о старой г-же Колонна, живущей очень уединенно в каком-то доме в
квартале Маре; она принимала у себя набожных женщин и занималась гаданием.
Прорицательницы всегда вызывали у меня любопытство, и я попросила шевалье де
Пангри, одного из завсегдатаев этого дома, отвезти меня гуда.
Передо мной предстала сухая и смуглая старая женщина с красивыми глазами,
державшаяся с большим достоинством, - в ней было нечто напоминавшее о том, что
она знавала лучшие времена. Мы немного побеседовали, г-н де Пангри назвал мое
имя, и она заговорила со мной о Турине, о Викторе Амедее. Я спросила ее, знала
ли она его.
- Я прекрасно знала также и его отца, - ответила она. - Неужели вам
неизвестно, кто я такая? Вас, видимо, не предупредили?
- Я не знал, сударыня, желали ли вы этого, - вмешался в разговор шевалье.
- Я ни за что не согласилась бы принять эту госпожу, если бы собиралась
скрывать свое имя. Сударыня, я Мария Манчини, супруга коннетабля Колонна.
- О Боже мой! - воскликнула я. - Возможно ли это?
- Конечно, но, кажется, на ваш взгляд я сильно изменилась! В рассказах
вашего отца я, должно быть, выглядела иначе. Но мне хотелось, чтобы о прежней
Марии Манчини забыли, и я этого добилась; мои родственники и друзья -
неблагодарные люди, и я ничего не хочу слышать о них. Живу, посвятив себя Богу,
а также науке предсказания будущего, от которой всегда была без ума. Слава
Всевышнему, я получила большое наследство, могла бы еще выезжать, если бы
захотела, но у меня нет к этому никакого желания. Никому не говорите, что здесь
живет Мария Манчини, иначе я буду очень сожалеть, что приняла вас.
Это странное существо ни в чем не желало уподобляться другим. Придя в себя
после такой неожиданности, я попыталась разговорить ее; она не слишком
противилась этому и рассказала немало такого, что оказалось очень полезным для
меня.
Я довольно часто встречалась с Марией Манчини до ее смерти в 1715 году
(она умерла в том же году, что и Людовик XIV, через несколько дней после его
кончины). Жизнь Марии Манчини, начавшаяся так блестяще, закончилась в полной
безвестности. Как только г-жа Колонна отдала Богу душу, я решила, что запрета
больше не существует и рассказала о ней нескольким людям.
- Мария Манчини? Супруга коннетабля? Она давно умерла, над вами подшутили,
сударыня!
Нет, не подшутили; это была действительно она, всеми покинутая и забытая
настолько, что ее уже многие годы считали умершей.
Какой урок для честолюбцев!
* XVII
Итак, королева Испании была вынуждена примириться с той безгласностью, тем
оцепенением и той смертной скукой, что стали ее единственным уделом на всю
оставшуюся жизнь. Она была еще достаточно юной, чтобы находить утешение в самой
молодости и не мучиться воспоминаниями. Постепенно Мария Луиза привыкла к новому
образу жизни, точнее говоря, приспособилась к нему внешне, однако душа ее так и
не смогла подчиниться игу.
Она любила короля лишь как своего единственного спутника жизни, как
супруга, навязанного ей семьей, но всем сердцем была устремлена к Франции, к
тому, кого любила прежде и с кем были связаны ее погибшие мечты. В Мадриде ее
воображение разыгралось под влиянием романтической страсти герцога де Асторга;
Мария Луиза интересовалась им, он ей нравился, возможно, она полюбила бы его еще
нежнее, если бы в воспоминаниях не возвращалась на родину, не испытывала бы
потребности в верности, которая обычно владеет юными душами.
Нада не покидал ее; король отдал карлика супруге, и с той поры тот был
всегда рядом с ней; Мария Луиза посылала его, куда ей было угодно, и король, как
ни странно, не требовал в этом от нее отчета.
Однажды утром королева, находившаяся в своей молельне в обществе одного
Нады, услышала стук в дверь. Она приказала карлику узнать, кто хочет войти, ибо
король и главная камеристка являлись сюда без предупреждения; карлик открыл
дверь. На пороге стоял отец Сульпиций, более строгий и мрачный, чем обычно.
Он слегка поклонился и указал карлику на открытую дверь; тот поспешил
закрыть ее.
- Отошлите карлика, ваше величество, - произнес монах, видя, что его не
хотят понимать. - Мне необходимо остаться с вами наедине.
Королева всегда испытывала искушение прогнать этого человека, и ей
пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы сдержаться.
- Выйди, Нада! - сказала она спокойно. - Я скоро тебя позову.
Карлику пришлось подчиниться.
- В чем дело, отец мой? .. - спросила Мария Луиза. - Говорите поскорее, я
тороплюсь.
- Ваше величество, вы согрешили; вам многое надо искупить, и велико будет
милосердие Божие, если он простит вас.
- Увы, отец мой, мне не казалось, что я настолько грешна.
- Вы грешны, а Бог добр, Бог снисходителен; он ниспосылает вам великую
милость, и вы, я полагаю, примете ее так, как подобает, - с бесконечной
благодарностью.
- Какую милость, отец мой?
- Только что решено совершить великое аутодафе; событие произойдет ровно
через месяц, в Мадриде, и вы почтите его своим присутствием вместе с королем,
нашим государем, следуя предоставленным вам исключительным правам. Только этот
день позволит вам искупить все ваши грехи.
- Чтобы я присутствовала на этом ужасном зрелище? И не надейтесь, святой
отец.
- Я предполагал, что вы станете возражать, поэтому и решил подготовить вас
заранее, чтобы вы привыкли к этой мысли и не оказывали сопротивления... Вам
следует появиться во время аутодафе, и вы придете; эта обязанность совсем иного
рода по сравнению с боем быков! Но если вы попытаетесь избежать этой великой
церемонии, означающей торжество веры и справедливости, то будете наказаны судом
инквизиции; не забывайте, что инквизиция могущественнее вас.
Королева была не в силах произнести ни одного слова, не могла
пошевелиться: она была убита; мысль о столь ужасной обязанности еще не посещала
ее, а однажды пережитый опыт слишком определенно указывал на то, что она не
сможет избежать предстоящего зрелища, ее приведут туда даже умирающей.
Мария Луиза не сдержала горького стона и, сложив ладони, по-французски
обратилась к Богу, умоляя его отвести от нее чашу сию или же дать силы испить
ее.
- Не говорите на этом проклятом языке, сударыня!
- Я молилась Богу, святой отец!
- Всевышний не слышит молитвы на этом языке, он к ней даже не
прислушивается.
- Господь прекрасно слышал моего предка Людовика Святого, когда тот
отправился умирать за него в Палестину; и, конечно же, он слышал моего деда,
Людовика Тринадцатого, когда тот посвятил свое прекрасное королевство Деве
Марии. Он услышит и меня, поскольку я прошу его придать мне мужества, для того
чтобы жить той жизнью, на которую меня обрекли и о которой я прежде ничего не
знала.
- Вы из рода святых, совершенно верно, дочь моя, в ваших жилах течет кровь
подлинных мстителей за Церковь; но все это происходило до того, как ересь
примешалась к королевской крови, до того, как этот еретик, этот нечестивец не
узурпировал трон, для которого он не был рожден.
Королеву не рассердил резкий выпад в адрес Генриха IV: жизнерадостность,
свойственная ее возрасту, оказалась сильнее; Мария Луиза рассмеялась и сказала:
- Отец мой, в вашем монастыре, как я вижу, плохо изучают историю Франции.
Доминиканец растерялся, но от этого еще больше рассердился - его
высказывание не достигло цели: вместо того чтобы испугать королеву, оно
рассмешило ее. На Марию Луизу порой находили приступы ребячества, которые
приводили в замешательство самых серьезных людей; иногда она подшучивала даже
над яростью своего страшного исповедника, как это произошло в данном случае. Но
верхом дерзости стало то, что она добавила:
- Если бы я была королем Испании, я бы отослала всех монахов в их
монастыри, приказала бы им молиться Богу и совершенствовать свои познания, не
вмешиваясь в мои дела, тогда все пошло бы значительно лучше и в Мадриде не было
бы так скучно.
Монах бросил на нее взгляд, который испепелил бы ее, обладай он таким
свойством.
- Неужели вы смеете надеяться, что Испания примет вас, сударыня, неужели
полагаете, что вас будут воспринимать как избранную Богом королеву, коль скоро
вы позволяете себе подобные речи!? Будьте осторожны! Вы играете с огнем. Я вас
предупредил, теперь вам известно, чем вы должны ответить на Небесное милосердие.
Я удаляюсь, оставляю вас в окружении ваших карликов, шутов и всех грешников,
которым не следовало бы приближаться к доброй христианке; следите за собой, -
это совет человека, который является вашим другом в большей мере, нежели вы
полагаете.
Он вышел как обычно - едва поклонившись. Стоило ему уйти, как королева
разрыдалась. Нада был недалеко; он вернулся и увидел ее в таком состоянии.
Главная камеристка и фрейлины, по обыкновению, находились в большой соседней
комнате; они вошли в молельню, услышав крик бедного карлика; с ними был и герцог
де Асторга.
- Во имя Неба, сударыня, что случилось? - спросил маленький человечек.
- Что произошло? - подхватила г-жа де Терранова.
- Я оставил королеву в обществе мерзкого отца Сульпиция, и он, видно,
напугал ее.
- Увы! - произнесла Мария Луиза. - Он пришел, чтобы сообщить мне об
ужасном аутодафе, на котором мне придется присутствовать; я, кажется, раньше
умру.
- Да, - заговорил герцог, - во имя Бога будут сжигать Божьи создания,
потому что они не поклоняются ему так, как им приказывают. И Господь по своей
доброте терпит эти ужасы, хотя должен был бы покарать за них.
Услышав столь рискованные речи, присутствующие переглянулись. Герцогиня де
Терранова, опустив голову, перекрестилась; фрейлины испугались и отвернулись.
Нада очень тихо прошептал на ухо задрожавшей королеве:
- Боже мой, госпожа, если здесь есть шпионы, герцог пропал.
А де Асторга смотрел уверенно, взгляд его был тверд, как у храбреца,
бросившего вызов тому, кто сильнее его, как у человека, не боящегося
несправедливой власти. Он заметил залитые слезами веки королевы и преклонил
перед ней колено:
- Простите меня, ваше величество, я, безумец, напугал вас, думая только о
вашем страдании и забыв обо всем остальном. Простите меня!
- Ты забываешь о многом! - сжав губы, бросила в его адрес г-жа де
Терранова. - О том, что тебе следовало бы помнить и о чем не забывают другие.
Де Асторга открыл рот, чтобы ответить злой дуэнье, но королева знаком
заставила его хранить молчание:
- Достаточно, герцог! Ты, пожалуй, сказал слишком много, - промолвила она.
Когда королева обращалась к нему, это обыкновенное "ты" приобретало некий
ласкательный оттенок. Герцог упивался им, и, углубившись в себя, старался не
упустить ни одного сказанного ею слова.
Настало время в пятый или шестой раз в этот день идти в церковь.
Нада взял молитвенник королевы и пошел впереди нее. Отправились к королю,
чтобы вместе с ним войти в часовню; к предшествующему событию больше не
возвращались, но на все немногочисленное общество легла тень печали и страха.
Одни смотрели на герцога с жалостью, другие - почти с ужасом, в зависимости от
степени своего фанатизма. Стоит ли говорить, что герцогиня де Терранова была из
числа последних.
После службы король и королева смотрели скучнейшую испанскую комедию, во
время которой наша юная принцесса вынуждена была развлекаться лишь тем, что
следила, как любовники разговаривают друг с другом с помощью пальцев, поскольку
в этом месте им не позволено было говорить на другом языке - том, что был
допустим во время шествия. Можно ли представить себе нечто более нелепое, и как
могла чувствовать себя среди этих грубых людей очаровательная принцесса,
воспитанная в Версале и Пале-Рояле?
За комедией с ее удовольствиями последовал ужин: безымянные фрикасе, к
которым не могли привыкнуть французы, приходилось тем не менее проглатывать.
Жизнь королевы была сплошной пыткой как в серьезных делах, так и в мелочах. В
половине девятого, в соответствии с придворным этикетом, супруги отправились к
себе и задернули полог.
- Что такое сделал или сказал этот безумец де Асторга по поводу
инквизиции? - спросил король с безучастным видом.
- Несколько непочтительных слов, государь, вот и все, их не стоит и
повторять. Так ты уже знаешь об этом?
- И я, без сомнения, не единственный, кто уже знает.
- О Боже! Его ждет несчастье? Неужели кто-то опустился до того, что донес
на него?
- Моя королева, каждый христианин, услышавший, что плохо отзываются об
инквизиции, обязан сказать об этом своему исповеднику, иначе ему грозит вечное
проклятие.
- О несчастный! Там был Ромул, а также Терранова.
Королева не спала всю ночь. На следующий день, направляясь к мессе, она
прежде всего стала искать глазами своего главного мажордома и, заметив его,
наконец, на обычном месте, облегченно вздохнула. Он подошел к ней лишь тогда,
когда этого потребовали его обязанности, и еще раз - на ее обратном пути но
дворец; герцог ограничился глубоким поклоном, но не последовал за ней. Нада
делал ему разные знаки, но де Асторга как будто не замечал их и удалился.
Днем король с королевой совершали прогулку в карете; они поехали в сторону
Мансанареса, реки, где нет ни капли воды и где глаза слепит от пыли; русло этой
реки поливают водой из-за песков, которые заполняют его. То была еще одна
достопримечательность Испании, над которой королева не решалась посмеяться: за
это ее побили бы камнями. Чтобы довершить картину, скажу, что один склонный к
пышности король - не знаю какой - велел выстроить над этой рекой, которую
поливают, мост, в два раза превышающий по длине и ширине парижский Новый мост.
Это заставило одного шутника, безусловно не испанца, высказать такую мысль:
"Я советую королю продать свой мост или же купить реку".
Короче, прогулка к Мансанаресу была интересна лишь тем, о чем я
рассказала. Королева была озабочена: она не видела герцога де Асторга. Напрасно
оба карлика, сидевшие в карете, изо всех сил пытались развлекать ее. В тот день
они не ссорились, что было редкостью, и Ромул ликовал. Но это была странная
веселость, веселость, вызывавшая ощущение тревоги, хотя ее причину определить
было невозможно.
- Ты сегодня очень остроумен, Ромул! - сказал король.
- Это потому, что погода великолепна и я сижу рядом с вашим величеством,
государь.
Королева молчала, беспокойство терзало ее; она склонилась к дверце кареты,
будто хотела осмотреть пейзаж, но искала глазами де Асторга, надеялась увидеть,
как он приближается к ней; однако герцог не появлялся.
К обеду, во время которого он обычно присутствовал и по долгу службы
следил за тем, как подают еду королеве, герцог не пришел, Мария Луиза
обнаружила, что на его месте у ее кресла стоит молчаливый и мрачный Сульпиций.
Она не удержалась и поинтересовалась, где герцог, что с ее стороны было крайне
неосторожно. В Испании не положено ничего замечать: у всего есть свои причины.
- Господин герцог де Асторга нездоров, ваше величество, и, вероятно
пролежит в постели еще долго, - ответила герцогиня, будто вынося приговор, - его
заменят, и вашему величеству будут служить нисколько не хуже.
Королева почувствовала, что она изнемогает, уронила нож, который держала в
руке, и после этого есть уже совсем не могла. Она резко встала, ушла в спой
кабинет, не слушая упреков герцогини, и увела с собой только карлика, столь же
взволнованного, как его повелительница.
- Иди, - сказала она ему очень тихо, - иди к герцогу, узнай, что с ним.
Они лгут, его, наверное, арестовали, но нужно это точно узнать.
- Мне не позволят выйти, госпожа.
- Попытайся, найди способ, мой бедный Нада. Ты проворен и так мал! Они не
заметят тебя.
- О госпожа, за мной и вами следят. Но это не столь важно, положитесь на
меня. Если мне не удастся что-либо узнать, то это не удастся никому.
В эту минуту вошел король, на вид более серьезный, чем обычно; он знаком
показал, что хочет остаться с королевой наедине. Вся свита вышла;
Карл приблизился к ней и нежно поцеловал.
- Дорогая моя Луиза, - начал король с величайшей скорбью в голосе, - я
люблю тебя всей душой, и меня печалит только одно: то, что ты принадлежишь к
племени людей, не ради которого ты была создана и которое справедливо проклято.
Мой народ тоже любит тебя, любит гак же как меня, несмотря на твое
происхождение, которое ему невероятно трудно простить тебе. Поэтому следи за
тем, что ты говоришь и как поступаешь; ты окружена врагами, людьми, которые
следят за тобой и стремятся поймать тебя в ловушку. Боюсь, ты слишком сильно
озабочена тем, в чем не разбираешься, и ставишь себя в трудное положение ради
кого-нибудь другого; внимательнее следи за собой. Будь мила и послушна со своим
исповедником, не раздражай его; я трепещу при мысли об опасностях, окружающих
тебя; от них тебя может не спасти и моя любовь, дорогая моя королева. Я не могу
сказать тебе больше, но береги себя.
Королева посмотрела на него с удивлением и страхом; эти два ощущения
поочередно овладевали Марией Луизой на протяжении всей ее жизни в Испании.
- Что происходит? - резко спросила она. - Где герцог де Асторга?
- Герцог де Асторга болен, но речь идет не о нем, дорогая моя Луиза, речь
идет о тебе, и я заклинаю тебя задуматься об этом. Заботься только о себе, о
себе одной. Сегодня вечером мы отправимся ночевать в Эскориал и проведем там два
дня. Время нашего отдыха мы употребим на то, чтобы подготовить себя к аутодафе;
нам придется усердно посещать монастыри и совсем не смотреть комедий. Теперь
лишь предстоящее великое действо должно занимать нас с тобой; собирайся, отдай
необходимые распоряжения, мы уезжаем через полчаса.
Королева же думала только о том, что Нада не успеет выполнить поручение и
ей придется уехать из Мадрида, ничего не узнав; терпение и мужество покидали ее,
тысячу раз готовы были прорваться наружу горькие стоны, вызываемые этой
нескончаемой пыткой.
Король оставил ее; придворные дамы во главе с герцогиней возвратились в ее
покои. Нады с ними не было. Он, без сомнения, выскользнул из дворца, но удастся
ли ему вернуться? Не арестуют ли его? Увидит ли она снова бедного карлика?
Королева провела полчаса в непередаваемой тревоге, тем более что она вынуждена
была тщательно скрывать свои страхи, чтобы не вызвать подозрений. Вокруг нее
усиленно шла подготовка к отъезду. Госпожа де Терранова и Сульпиций не оставляли
Марию Луизу одну; они тоже должны были ехать - королева Испании и шагу не могла
ступить без двух своих палачей.
Итак, все вышли во двор, где в ожидании стояли кареты; к величайшей своей
радости, королева заметила бедняжку-карлика, стоявшего у подножки экипажа. У
него был грустный вид, а глаза мокры от слез; королева поняла причину его горя,
и у нее сжалось сердце. Де Асторга попал в руки инквизиции, а это означало, что
он подвергся ужасной опасности, и спасти его могло только чудо.
Переброситься с карликом хоть одним словом не было возможности. И вот они
сели в карету, разместились, задернули шторки, ибо только так, согласно обычаю,
путешествуют в Испании король и королева: слегка приоткрыть эти наглухо
задернутые занавески, чтобы оглядеться и глотнуть свежего воздуха, можно лишь за
городом. Ехать надо было до Эскориала, при этом есть прямо в карете, слушать
речи духовников, поскольку исповедник короля также был в числе приглашенных, и
принимать во всем этом участие, делая вид, что путешествуешь по своей воле.
Эскориал - величественное здание, но печальное жилище. Здесь в
своеобразном пантеоне покоятся короли, а монахи-камальдулы охраняют их,
представляя собой почетный караул. В Эскориале находятся восемь величественных
усыпальниц, в том числе гробницы тех усопших, кому сразу по прибытии пожелал
поклониться Карл II. Он любил постоять среди гробниц, а королева вынуждена была
сопровождать его; можно себе представить, с каким нежеланием она делала это.
Помолившись на коленях перед алтарем, король приказал открыть склепы, где
покоились его предки; он шел от могилы к могиле, останавливаясь перед каждой из
них:
- Здесь лежит Карл Пятый, моя королева, великий Карл Пятый,
могущественнейший в мире монарх; он там, куда и нам предстоит уйти!
Королева еле сдержалась, чтобы не сказать: "Дай Бог, чтобы это случилось
сейчас же! Эту гробницу я предпочла бы той, в которой живу, - в ней спокойнее".
Затем король подошел к могиле Филиппа II, далее - к могиле Филиппа III.
- Это твой предок, Луиза, отец королевы Анны. Вот почему я люблю тебя;
поклонись ему.
У памятника отцу, Филиппу IV, король задержался подольше и произнес целую
речь; затем он пожелал поцеловать надгробную плиту.
- Подумать только, король, мой отец, который был повелителем Испании и
Обеих Индий, лежит здесь и его едят черви!
Подобные мысли своим остроумием могли бы рассмешить лишь покойников на
кладбище. Но таковы уж были шутки этого славного монарха!
Усыпальницам королев были уготованы иные церемонии: король не пропустил ни
одну из них, и особое внимание уделил француженкам, расчувствовавшись по их
поводу; о несчастной Елизавете он говорил довольно долго и закончил такими
словами:
- Не забудь о том, что я советовал тебе сегодня утром, и пусть этот мрамор
постоянно напоминает о сказанном мною моей королеве.
Он подошел к могиле дочери нашего короля Генриха IV и сказал совсем
просто:
- Она тоже француженка!
Прозвучало это как оскорбление, брошенное надгробию.
Осмотрев занятые гробницы, король остановился перед теми, что оставались
пустыми в ожидании своей добычи, и, указав на них принцессе, произнес:
- Сюда мы ляжем вместе и останемся рядом на веки вечные. Я уйду раньше
тебя, потому что очень болен и долго не проживу. Род мой закончится; мне так
предсказано, и я верю этому, чувствую, что так и будет; ты не покинешь меня,
Луиза, никогда, никогда!
И король упал как подкошенный - с ним такое часто случалось; пришлось
унести его и на протяжении нескольких часов приводить в чувство. Королеву не
допустили туда, где он страдал, никого не узнавая. В печали она вернулась в свои
покои. То, что увидела и услышала Мария Луиза, не способствовало хорошему
настроению, а обморок короля испугал ее. Если он умрет, какая участь ожидает его
супругу? При этом дворе не принято отсылать вдовствующих королев в их семьи, их
отправляют в какой-нибудь монастырь, подальше от Мадрида, запирают там и
пытаются склонить к постригу, чтобы была уверенность, что они оттуда не выйдут.
Таков венец благодеяний в этой славной стране.
Королеве не удалось ни на секунду остаться наедине с Надой и,
соответственно, узнать, что ему стало известно; грусть карлика слишком ясно
указывала на то, что хороших новостей ожидать не приходится, тогда как Ромул
казался печальным лишь по необходимости - этого требовало настроение окружающих,
- но его глаза светились злорадством.
Так прошел весь день; к вечеру король встал, он чувствовал себя лучше и
пришел к королеве. От его утренних мыслей не осталось и следа. Теперь его
волновало совсем другое: он пожелал отдать распоряжения в связи с приближающейся
Страстной неделей - в Испании ее соблюдают чрезвычайно строго, но это касается
лишь внешних обрядов, которые не мешают любовным делам идти своим чередом.
Молебны в Великий четверг - всего лишь предлог для свиданий, и довольно часто
молодые люди заходят в первую попавшуюся церковь, где как бы случайно происходит
встреча, к которой они стремились.
Наконец за первым безысходным днем наступил другой, когда королеве было
предоставлено чуть больше свободы. Нада проскользнул к ней и, к счастью, застал
ее одну или, по крайней мере, без дуэньи; фрейлины находились в первой гостиной.
- Госпожа, я был в доме у герцога, повидал его кормилицу, и она мне все
рассказала.
- Так где же он? Что делает?
- Ваше величество, его увели агенты Святой Эрмандады через час после того,
как он покинул дворец; герцог знал, что его арестуют, и не хотел, чтобы вы стали
свидетельницей этой сцены, вот почему он так быстро ушел.
- Боже мой! Но если герцог знал об аресте, он должен был спрятаться!
- От инквизиции не спрячешься, госпожа.
- И что теперь с ним будет?
- Об этом знают Бог и великий инквизитор! .. Может быть, его сожгут на
этом аутодафе. Заранее мы ничего не узнаем, не узнаем и в тот страшный день,
пока они не наденут на приговоренного санбенито с маской и капюшоном и не
напишут на нем
...Закладка в соц.сетях
