Жанр: Классика
Две королевы
...я судьба решена. Королева обратила на тебя внимание, во
время прогулки она была занята только тобой; друг мой, ее величество становится
всемогущей, она обретает огромную власть над душой короля и делается влиятельнее
королевы-матери: инквизиторы и министры все ей прощают. Надо этим
воспользоваться. Если ты сумеешь правильно повести себя, то очень скоро станешь
ее фаворитом.
- Ты полагаешь?
- Уверен. Прислушивайся к моим советам и следуй им. Я знаю женщин и, хотя
совсем некрасив, добился от них большего, чем многие красавцы. Королеву
соблазнить не труднее, чем других.
- Королева! Королева! Мечтать обо мне?! Ей, такой красивой, молодой, и к
тому же королеве!
- Королева женщина, и ей скучно. Речь идет о том, чтобы развлечь ее,
поразить, развеселить. Это не так уж и трудно, вот увидишь.
- А герцог де Асторга, что нам делать с ним?
- Мы позволим ему вздыхать. Он вздыхает так, что камни источают слезы, а
это не дело для умного человека в подобном случае.
- Королева заметно отличает его, и, кроме того, он так богат! Ему доступно
все!
- С умом можно сделать значительно больше, чем с деньгами, не бойся самого
себя. Ты красив, намного красивее герцога де Асторга, у тебя манеры благородного
человека, ты умеешь показать себя в ее обществе и добьешься успеха. Мы начнем
сегодня же.
Монтерей появился на вечерней службе в таком наряде, который заставил
обернуться всех придворных дам: полукафтан, камзол, короткие панталоны из
голубого атласа и голубая перевязь - цвет королевы, как известно, - шляпа с
высокими перьями и россыпь бриллиантов, взятых напрокат у Верагаса, от всей души
раскрывшего для него семейный ларец. (У самого Монтерея бриллиантов не было
совсем.) Королева не могла не заметить графа и спросила у герцогини де
Альбукерке:
- Не собирается ли господин де Монтерей жениться сегодня? Он ослепителен!
- Видишь, - подхватил Верагас, стоявший так, чтобы все слышать, - это
первый шаг, ты уже занимаешь ее мысли. Завтра, в другом костюме, поднимешься еще
на одну ступеньку.
И действительно, на следующий день Монтерей появился весь в зеленой парче,
расшитой серебром, усыпанный изумрудами и жемчугом. Придворные терялись в
догадках, откуда взялась у него такая страсть к нарядам; некоторые дамы
возгордились, полагая, что он делает это ради них, так как Монтерей нравился
многим, и они были бы польщены, если бы очаровали его. Любовницы, по слухам, у
него не было.
В течение нескольких дней граф менял туалеты один за другим; по
возвращении в Мадрид он так усердствовал в щегольстве, что его ежедневное
появление в новом наряде стало занимать весь двор и уже с утра начинались
разговоры:
- Посмотрим, как будет одет Монтерей сегодня вечером!
Королеву это очень забавляло, и она добродушно сказала графу:
- Господин де Монтерей, вы придаете особое великолепие двору своим
стремлением превзойти самого себя. Король и я очень признательны вам за это, не
сомневайтесь.
Верагас был на верху блаженства; он одалживал другу деньги, драгоценности
и платья, надеясь, что извлечет из всего этого пользу для себя. Маркиза де Иерро
не понимала, что скрывается за столь неожиданной страстью к элегантности -
молодые люди не предавали огласке то, на что они надеялись. Она лишь сказала
Монтерею:
- Поскольку ты так обласкан при дворе, постарайся добиться, чтобы отозвали
твоего отца, ведь неизвестно, как долго ты сможешь привлекать к себе внимание.
Монтерей об отце даже не думал: он был занят только собой и своими
планами. Королева и шагу не могла ступить, чтобы он не оказался рядом; он ходил
за ней как тень, насколько это позволено сеньорам, не принадлежащим к
королевскому роду, ловил каждое ее слово, угадывая ее желания, и готов был
перевернуть вверх дном всю Испанию, чтобы исполнить хоть одно из них.
Однажды он услышал от королевы, что она, прогуливаясь накануне у
Мансанареса, увидела миленькую кубинскую собачку, за которую готова была бы
заплатить сто пистолей.
- К несчастью, - добавила Мария Луиза, - я не знаю, кому она принадлежит и
где ее теперь найти. Ее выгуливала старая служанка, чрезвычайно бережно
обращавшаяся с ней. Король не пожелал остановить карету из-за такого пустяка и
мне не удалось заполучить собачку.
Монтерей запомнил сказанное и тут же принялся за дело: бросил на поиски
собачки слуг Верагаса, приказав приводить ему напоказ всех кубинских собачек,
имеющихся в Мадриде, пока не обнаружится чудо природы, которое выводила на
поводке старая служанка. Наконец в указанном квартале нашли подходящую собачку,
вверенную заботам служанки каноника и обладающую приметными достоинствами.
Взглянув на нее, граф тут же предложил служанке двадцать пистолей. Но та
ответила, что не отдаст такое сокровище и за тысячу, что ее хозяин богат, не
нуждается в деньгах и безумно любит эту собачку. Граф стал настаивать, но
старушка резко отчитала его.
- Мне очень жаль, но королева видела эту собачку и хочет приобрести ее, вы
не можете отказать королеве.
- Француженка хочет заполучить нашу собачку? Ничего не выйдет! Пусть
отправляется за этим в свою страну.
И граф остался ни с чем. Но на следующий день ему предстояло увидеть иную
картину.
Каноник вернулся домой, и служанка, конечно, рассказала ему, что
произошло; он, разумеется, оказался совсем иного мнения по этому поводу. Спорили
долго, но в итоге утром, когда королева проснулась, Луизон пришла сообщить ей,
что каноник и старая женщина принесли в корзине с розовыми лентами самого
прекрасного в мире песика; они хотели бы сами вручить его королеве, поскольку
она оказала им честь, пожелав иметь эту собачку.
Обрадованная Мария Луиза набросила пеньюар, приняла каноника и даже его
служанку, которая со слезами преподнесла ей песика. Королева признала в нем
понравившуюся ей собачку, тысячу раз поблагодарила каноника и спросила, что она
могла бы предложить ему взамен.
- Государыня, я каноник в Толедо, там я и живу, но мне не нравится этот
город, я хотел бы получить должность в Мадриде и остаться здесь. Это моя мечта.
- Вы получите эту должность, я вам обещаю. А чего желает уважаемая госпожа
Хасинта?
- О ваше величество, позаботьтесь о моей собачке и не позволяйте своим
служанкам дотрагиваться до нее. Я отдаю ее вам с болью в сердце и не прошу
вознаграждения. Если бы господин каноник послушался меня...
Королева вынесла из своей молельни красивый крестик из авантюрина и дала
его Хасинте в качестве утешения. Та сначала отказывалась принять его, а потом
согласилась.
Невозможно описать лицо Монтерея, когда он увидел собачку на коленях
королевы. Ее величество рассказала всю историю и со смехом спросила у сеньоров,
кто из них так удачно поохотился в интересах другого лица.
- Мне кажется, я догадываюсь, кому это удалось, - сказала она, улыбаясь. -
Сеньора Хасинта утверждает, что этот человек очень красив, очень важен и очень
щедр, и даже в десять часов утра блистательно одет. Кто он таков, легко узнать
по описанию, но я не назову этого сеньора, уважая его тайну; назвать себя может
только он сам. Тем не менее я ему очень благодарна за его желание оказать мне
добрую услугу.
Само собой разумеется, что завистники стали подсмеиваться над Монтереем, и
это не прекращалось до тех пор, пока он не пригрозил, что рассердится всерьез.
Указ о дуэлях заставил шутников замолчать.
- Мы потерпели неудачу, - сказал Верагас, - так исправим положение.
Всем было известно, что королева обожала цветы. И вот каждое утро она
стала получать изумительный букет. В первый день она отнесла этот знак внимания
на счет герцога де Асторга, но он честно признался, что не посылал цветов и не
осмелился бы сделать этого; после бала, закончившегося пожаром, герцог держался
в тени, поскольку король и королева-мать ясно дали ему понять, насколько они не
одобряют его стремление отличиться. Появление букета приписали кому-то другому,
о Монтерее королева даже не подумала и, вполне естественно, ничего ему не
сказала, но Верагас воспринял это молчание как хороший знак.
- Теперь нас с королевой связывает тайна - как верно мы поступили!
Монтерей не настолько был уверен в успехе; он не замечал, чтобы его
выделяли, а узнать хоть немного больше об отношении к нему королевы ему как-то
не удавалось - он говорил с ней лишь в присутствии короля или герцогини де
Альбукерке. Друзья целую ночь придумывали способ прояснить создавшееся
положение. Подкупить Наду! Это самое надежное средство, но привлечь карлика на
свою сторону нелегко: он душой и телом предан герцогу де Асторга, и подобная
откровенность могла принести больше вреда, чем пользы.
Среди испанских камеристок королевы была прекрасная как день девушка; в ее
глазах светилась жажда комплиментов и набитых пистолями кошельков. Она получила
должность при дворе при помощи своей крестной матери герцогини де Медина-Сели,
не подозревавшей, что ее крестницу очень легко приручить. Ловкая и
проницательная камеристка догадалась о любви и планах Монтерея, поняла, какие у
него затруднения, и вбила себе в голову, что сможет услужить ему и подарить
королеве любовника. Де Асторга с его затаенной страстью совсем не подходил для
осуществления столь грандиозных замыслов, надо было найти что-нибудь более
надежное и реальное. Монтерей показался камеристке самой достойной кандидатурой
для той роли, которую она ему предназначала, и девушка начала кокетничать с ним,
делая авансы и самому графу, и его другу Верагасу. Они не остались к ним
равнодушными, и вскоре все трое прекрасно поладили между собой.
Прежде всего надо было обратить внимание королевы, на страсть Монтерея, о
которой она упорно не упоминала. Мерседес взяла эту заботу на себя. И в тот же
вечер, помогая одевать королеву, она произнесла его имя, стала расхваливать
графа, добавив, что он умирает от любви и это очень печально.
- И в кого же он влюблен? - без особого интереса спросила Мария Луиза.
- Он этого не говорит, ваше величество, но нетрудно догадаться. Из всех
дам он не может завоевать только одну: она для него недоступна и даже не желает
замечать этой любви.
Королева повернула голову и по-французски попросила Луизон подать ей
украшение; в этот день все тем и кончилось.
Мерседес продолжала действовать в том же направлении; вскоре к ней
подключились и другие камеристки, в том числе две француженки. Луизон знала, как
относиться к чаяниям влюбленного, о которых уже заговорили открыто. Королева не
требовала молчания и даже сказала по этому поводу несколько слов, давая понять,
что вовсе не отвергает этого преклонения; она стала обращаться к Монтерею чаще,
чем к другим сеньорам, и даже добилась возвращения маркиза де Иерро, о чем сама
сообщила его сыну.
- Я очень рада, что могу удовлетворить ваше просьбу, - добавила она.
У Марии Луизы были свои причины вести себя так: сожженный дворец не шел из
головы королевы-матери, она часто напоминала об этом королю и в конце концов так
распалила его, что он стал ревновать королеву к герцогу де
Асторга. Несколько раз король резко отозвался о нем, заметив, что он не
отрывает глаз от королевы и что его напускная страсть довольно смешна.
- Если это будет продолжаться, он покинет твой двор, Луиза; рыцарская
любовь, пусть так! Но французский король не потерпел бы ничего подобного и на
этот раз был бы прав.
С той поры королева решила не смотреть на герцога де Асторга и обращать
свои взоры в другую сторону; Монтерея она стала использовать в качестве ширмы, и
только; что же касается самого графа, то он был слишком самоуверен, чтобы не
заблуждаться на свой счет.
Он пришел в великий восторг и уже не сомневался в успехе - теперь он искал
только удобного случая, чтобы упрочить свою власть над королевой. Время от
времени король удалялся на несколько дней в Эскориал, королева же к таким
поездкам никакого пристрастия не имела. Красивый монастырь не нравился ей
ничуть. Что за радость без конца приближаться к лику смерти, да к тому же
выслушивать пояснения, которыми сопровождал эти визиты Карл II.
Верагас, чье воображение постоянно занимал один и тот же предмет, внушил
Мерседес - а ей только того и надо было, - что нужно найти способ спрятать графа
в одной из комнат королевы и таким образом устроить его свидание с ней. Тогда
дело пойдет быстрее и они будут вознаграждены за труды.
Выбор пал на время сиесты, которое королева днем никогда не использовала
для отдыха. Обычно в этот час она оставалась одна: главная камеристка и другие
дамы спали либо в одной из дальних комнат, либо в своих покоях. Мария Луиза
писала в это время, твердо зная, что ее никто не потревожит. Нада отдыхал как и
все: карлики - очень хрупкие существа, и они нуждаются в больших передышках.
Для Мерседес не было ничего проще, как провести Монтерея по той же
маленькой лестнице, о которой я уже упоминала, и спрятать его в самой дальней
комнате, куда никто не заходил, а затем, как только королева останется одна,
предупредить его. Мерседес могли и не заподозрить - во время сиесты графу ничего
не стоило без ее помощи войти в почти безлюдное помещение, которое ему было
хорошо известно.
Так все и сделали. Господин де Монтерей, облачившись в самый сверкающий из
своих камзолов и настроившись на самые страстные и пылкие признания, спрятался
за портьерой, прикрывавшей вход в молельню Марии Луизы, и стал ждать сигнала.
Мерседес уходила от королевы последней и, удаляясь, подала Монтерею знак.
Мария Луиза подсела к лаковому китайскому столику - подарку дофина, который она
привезла с собой из Франции, и начала писать письмо своему дяде-королю, что
делала часто.
Монтерей подождал с четверть часа - для большей уверенности, что им не
помешают, - затем, с дрожью в сердце и останавливаясь на каждом шагу, пошел на
цыпочках к королеве, хотя от страха готов был отказаться от своей затеи.
Королева услышала шаги, обернулась и увидела Монтерея; в первое мгновение
она удивилась, затем рассердилась и встала, спросив его властным голосом, что он
здесь делает и что ему нужно от нее.
- Увидеть вас и поговорить с вами, ваше величество, - ответил он, весь
дрожа и падая на колени.
- И что же вам надо сказать мне, сударь?
- Ничего из того, что не было бы вам давно известно, госпожа, ибо мое
почтение, моя страстная преданность все уже подсказали вам; но я бы умер, если
бы не признался вашему величеству в том, что чувствую и отчего страдаю.
- Я вас не понимаю, сударь.
- Но, ваше величество, я думал... мне казалось...
- Так что же вам казалось?
- Что вы, ваше величество, знали... были тронуты...
- Повторяю, сударь, я вас не понимаю. И это все, что я могу сделать для
вас! .. Уходите.
- Ваше величество...
- Уходите или я позову слуг!
- В этом нет необходимости, ваше величество, вы уже не одна, сам Господь
посылает меня к вам, - перебил ее суровый голос.
На пороге молельни стоял дон Сульпиций; он часто приходил сюда, чтобы
читать королеве священные книги, хотя в такой час это случалось редко.
Монтерей понял, что пропал, даже королева не могла бы теперь спасти его;
но он утешил себя сладкой иллюзией, решив, что королева знала о присутствии
духовника и отвергла мольбы влюбленного лишь по этой причине.
Склонив голову и стоя неподвижно, Монтерей ждал приговора.
- Вы заслуживаете смерти, граф, - продолжал Сульпиций.
- Знаю, ваше преподобие, и был бы горд умереть, искупая столь прекрасную
вину.
- Существует закон, карающий смертной казнью наглеца, осмелившегося
оскорбить королеву Испании. Вам это, конечно, известно.
- Отец мой, - воскликнула Мария Луиза, - у меня на родине людей не убивают
за то, что они любят, и я не хочу, чтобы граф умер. Приказываю вам... нет, умоляю
не сообщать о случившемся королю раньше меня, я сама должна рассказать ему, что
произошло, и получить от него ручательство правосудия, на которое могу
рассчитывать. Он не откажет мне в этом.
Монах бросил свой проницательный суровый взгляд на королеву, затем на
молодого человека и опять на королеву: казалось, он хотел прочитать их мысли и
не торопился отвечать. Может быть, ему в голову пришла та же мысль, что и
Монтерею, может быть, теперь он не рад был, что так рано появился. Тем не менее
надо было что-то решать: королева ждала, ждал и Монтерей, бледный, смущенный, но
решительный.
- Ваше величество повелевает, а я повинуюсь, - сказал наконец духовник,
поклонившись королеве. - Каковы будут ваши приказания?
Как далеко было его смирение - чисто внешнее, конечно, - от надменности
первых дней и как ловко умела инквизиция, эта страшная сила, надевать любые
маски! В настоящий период с королевой надо было обращаться осторожно, чтобы
через нее влиять на короля, которому была уготована лишь видимость власти; эту
власть еще предстояло вырвать из его немощной руки; дон Сульпиций слишком хорошо
знал это, он не забыл о наставлениях своего начальства.
- Преподобный отец, выведите господина де Монтерея через ваш вход в
молельню; пусть он ждет у себя наших, короля и моих, приказаний, и с этой минуты
пусть не показывается мне на глаза.
- Повинуюсь, ваше величество, - ответил граф, низко поклонившись.
Монах вышел первым, сделав знак Монтерею следовать за ним; перед тем как
удалиться, граф обернулся.
- Простите ли вы меня, ваше величество? - прошептал он. - Неужели я уйду,
унося с собой бремя вашего гнева и презрения?
- Следуйте за отцом Сульпицием, сударь, - крайне высокомерно ответила
королева, - и молитесь Богу не о том, чтобы я помнила, а о том, чтобы забыла.
И она ушла в свою спальню, чтобы не дать ему повода задерживаться дольше.
На следующий день возвратился король; Мария Луиза поговорила с ним в тот
же вечер и, не рассказывая в подробностях о том, что произошло в ее покоях,
заявила о своем недовольстве, вызванном некоторыми высказываниями г-на де
Монтерея в беседе с герцогом де Верагасом; она потребовала, чтобы оба были
удалены от двора и даже из Мадрида. Король потребовал разъяснений, но Мария
Луиза с чисто женской изворотливостью сделала упор на наказании, которое
следовало применить. Король стал задавать вопросы придворным, но никто не
сообщил ничего больше, духовник тоже оставался нем, как предписывал ему его сан
и собственная воля.
- Пусть ваше желание будет исполнено, моя королева, я не возражаю.
Приказания были отданы, и волшебные грезы герцога де Верагаса рассеялись
как дым под порывами ветра. Его отослали в родовое имение, и там у него нашлось
время поразмыслить о случившемся.
Господин де Монтерей не имел земельных владений, но его дядя был
архиепископом в Гранаде. Графа отправили к нему. Монтерей в течение нескольких
месяцев жил там довольно спокойно, каждое утро ожидая, что его призовут обратно,
и теша себя иллюзиями в просторных залах Альгамбры, где он проводил и ночи и
дни. Его воображение так разыгрывалось, что он в конце концов совсем потерял
разум.
Его печальное и тихое безумие вызывало жалость; он говорил только о
королеве, ждал, звал ее, разговаривал с ней, будто она находилась рядом, и,
казалось, слушал ее ответы. Он произносил самые грустные и трогательные слова.
Видеть все это без слез было невозможно. И когда королеве сообщили о болезни
графа и она узнала, что его безумие неизлечимо и все произошло из-за нее,
бедняжка заплакала от всего сердца, горько раскаиваясь, что подала графу повод
для надежд, а он заплатил за них такой дорогой ценой. Вылечить Монтерея ничто не
могло; он умер в глубокой старости, до конца дней лелея все те же надежды на
любовь королевы и не понимая, какие события происходят вокруг; он умер на руках
единственного слуги, оставшегося у него после разорения родового гнезда.
* Часть вторая
* I
Прошли годы, и внешне мало что изменилось при дворе Испании. Мы вновь
увидим королеву в конце 1788 года: она все так же красива, возможно даже еще
красивее, но печальна, несчастна и страдает от дворцовых интриг всякого рода.
Детей у нее не появилось. Здоровье же короля ухудшалось с каждым днем. Его
разум, подверженный временным помутнениям, позволял заподозрить какое-то
врожденное заболевание у этого еще столь молодого, но уже столь одряхлевшего
монарха. Все врачи Европы, осматривавшие короля, уверяли, что он может иметь
детей, и бесплодие поставили в вину королеве. После этого всякая
снисходительность, всякий интерес к ней пропали в душе королевы-матери и
министров: Мария Луиза не оправдала их надежд. Даже в малой степени не
использовав своего влияния на короля, чтобы направить его в ту сторону, куда они
хотели подтолкнуть его, королева употребляла свою власть над супругом совсем поиному:
она постепенно отучала его от чрезмерно суровых суждений, пыталась
внушить ему иные взгляды на религию и политику, - одним словом, стремилась
повернуть его лицом к Франции. Такое вскоре не осталось незамеченным, и с этого
времени - не будем утаивать от себя - она была обречена.
Если король умрет, не имея наследников, кому оставит он свою корону? Кому
будет принадлежать это драгоценное украшение? Австрийский дом ни за что не хотел
упустить его, да и Людовик XIV не отказывался от прав на испанскую корону,
принадлежавших дофину по линии его матери, королевы Марии Терезы, и бабки,
королевы Анны.
Взгляды всей Европы были устремлены на мадридский двор, где жила и
страдала молодая королева. Ее сердце уже не сопротивлялось тяге, которую она
испытывала к герцогу де Асторга; Мария Луиза любила его, но это чувство было
таким же благородным и чистым, как и любовь герцога к ней. Сознавая свой долг
королевы и супруги, она следила за каждым своим взглядом, за каждым словом.
Герцог, возможно, догадывался, что любим, но, разумеется, королева ни словом, ни
жестом не давала ему повода увериться в этом.
Он занимал все ту же должность, и положение его не изменилось. Чрезвычайно
тщательно выполняя свои обязанности, видя королеву каждый день и в любую минуту,
он удовлетворялся этим счастьем и не позволял себе мечтать о другом. Ни уговоры
родных, ни даже приказы короля не заставили его жениться. Его роду не суждено
было увянуть, поскольку двоюродные братья де Асторга носили ту же фамилию, и
никакого другого долга по отношению к будущему он не признавал за собой. Однажды
даже сама королева, наверное с болью в душе, сказала ему:
- Герцог де Асторга, король желает, чтобы вы женились, и я тоже прошу вас
об этом.
- Моя жизнь принадлежит вам, ваше величество, и вашему супругу-королю; но
мое сердце, мое счастье - мне одному, и я ими распоряжаюсь сам. Соизвольте
простить меня.
С тех пор она больше не заговаривала с ним о женитьбе и, вероятно, не
очень хотела затрагивать эту тему.
В Мадриде есть церковь, знаменитая тем, что туда стекаются паломники;
король и королева иногда посещают ее с большой торжественностью, чтобы или
исполнить долг милосердия, или обратиться к Всевышнему с какой-нибудь мольбой,
принеся торжественные обеты. Это церковь Богоматери Аточской.
Сейчас, когда мы вновь встречаемся с Марией Луизой, она готовится к одному
из таких благочестивых визитов в обществе короля: его убедили, что девятидневное
моление о ниспослании ему наследника короны произведет хорошее впечатление в
народе. Он и не подумал отказываться. Его непросвещенная набожность
согласовывалась со всеми подобными обрядами.
Королева присоединилась к королю, ни на что не надеясь; она не могла
поверить в чудо, а, по ее убеждению, только чудо способно было избавить их союз
от бесплодия. Мария Луиза пребывала в глубокой печали; ничто не могло
развеселить ее; она жила однообразно, уныло; единственными радостными часами в
ее жизни было то время одиночества, когда она думала о Франции и о человеке,
заполнившем ее сердце, вопреки всем ее усилиям изгнать его оттуда.
Она молилась всей душой, просила Бога спасти ее от самой себя, не лишать
Небесного покровительства и придать силы, ибо испытания, выпавшие на ее долю,
велики и тяжелы.
В тот день, когда она отправилась в церковь Богоматери Аточской, герцогиня
де Альбукерке, по-прежнему служившая у нее главной камеристкой, сказала, войдя к
ней в комнату:
- Ваше величество, вы будете очень довольны! К нам приехала знаменитая
француженка, которую вы, без сомнения, встречали при дворе: графиня Суасонская.
- О! - воскликнула королева. - Конечно, я ее знаю, хотя и очень мало: она
совсем не бывала в Пале-Рояле, поскольку Мадам не любила ее. Мне кажется,
однако, что она была одной из подруг моей матери. Мадам обвиняла ее в великих
грехах и даже преступлениях; надеюсь, она ошибалась. Что же графиня собирается
делать здесь?
- Она хочет повидать свою сестру, супругу коннетабля, покинувшую монастырь
после смерти мужа и быстро утратившую религиозное призвание.
- Будет ли она принята при дворе? Ее изгнали из Франции в тот самый год,
когда я прибыла сюда, из-за истории с ядами и процесса по делу Лавуазен.
- Графиню признали невиновной, и если она не возвращается во Францию, то
причина этого - в успехах ее досточтимого сына, принца Евгения, ставшего
смертельным врагом короля, вашего дяди, как это хорошо известно вашему
величеству.
- Значит, мы увидим графиню Суасонскую. Не знаю почему, но я не
расположена к ней; может быть, это несправедливое предубеждение, но я все время
вспоминаю советы Мадам, которая, услышав, как произносят имя графини, повторяла,
что следует всеми способами избегать ее.
Обряд богослужения длился долго и был очень красив; король, сложив руки,
стоял на коленях более часа, шептал "Pater noster" note 7 и повторял на латыни
слова молитвы, не понимая их. Королева молилась по-французски, от всего сердца.
В ту минуту, когда Мария Луиза с большой торжественностью и, по обычаю, в
сопровождении священнослужителей выходила из церкви, она прошла мимо довольно
высокой женщины величественного вида: у нее были чудесные глаза, надменное
выражение лица, почти седые волосы и великолепные зубы; одета она была в платье
черного цвета, с большой вдовьей вуалью.
Эта женщина, оказавшаяся на пути королевы и, видимо, желавшая привлечь к
себе ее внимание, низко поклонилась ей, но совершено не так, как это делали те
придворн
...Закладка в соц.сетях
