Жанр: Классика
Ашборнский пастор
...ней.
Фидель присмирел, угомонился и степенно пошел по аллее, вместо того чтобы
прыгать как сумасшедший через куртины.
Это царство цветов составляло часть империи Дженни.
Среди роз, ирисов, анемонов, гиацинтов и тюльпанов и сама Дженни выглядела
особым живым цветком, одаренным способностью двигаться; она разговаривала со
всей этой сияющей благоухающей растительностью точно так же, как она
разговаривала с курами, голубями и утками; для Дженни каждый цветок обладал не
только своим названием, но и дружеским именем; она была старшей сестрой в этом
семействе, за которым ухаживала с весны, будто молодая мать; она рассказывала
мне о недомогании той или иной лилии, о болезни того или иного лютика и
расхваливала крепкое великолепное здоровье тех или иных бальзаминов...
С другой стороны, можно было бы сказать, что цветы выказывали Дженни
признательность, словно существа, одаренные чувствами; можно было бы сказать,
что их запахи, порой набирающие еще большую силу, были не чем иным, как
почестями, воздаваемыми ей самыми нежными из них; можно было бы сказать, что,
склоняясь под ветерком к ее ногам, наиболее гибкие и наиболее любящие из цветов
признавали тем самым привлекательность моей спутницы...
Конечно же, то была иллюзия, но мне казалось, что, когда Дженни проходила
мимо, кусты роз тянули к ней ветки, чтобы удержать ее, кисти сирени трепетали,
жасмин стряхивал ей под ноги свои снежные лепестки и все душистое царство
приветствовало ее приход пением соловьев, славок и синиц, столь искусно
спрятавшихся в зелени, что невозможно было понять, то ли это запахи обладают
птичьими голосами, то ли это птичьи голоса источают запахи.
Дойдя до угла сада, где калитка отделяла его от луга, Дженни приложила
палец к устам, призывая меня к молчанию.
Я замолк, а она стала ступать еще тише, тем самым приглашая меня не
шуметь, и дальше я пошел за ней уже на цыпочках.
Таким образом она подошла первой к сплошной массе сирени и бульденежей,
выделявшейся на фоне зеленых деревьев; девушка тихонько раздвинула ветки и
только глазами показала мне гнездышко, упрятанное в листве.
Я не сразу его заметил - так искусно оно было замаскировано благодаря
предусмотрительности крылатых архитекторов, соорудивших его: то было жилище
славок, и в нем сидела мать семейства.
- Не пугайтесь, маленькая мама, - обратилась к ней Дженни своим нежным
голоском, - и, протянув руку, осторожно взяла славку и приподняла ее над
гнездом, где я увидел пять светло-серых яичек с темно-серыми пятнышками.
- О, она высиживает птенцов, - прошептал я Дженни, - скорее верните ее в
гнездо... вы знаете, птицы бросают свое гнездо, если заметят, что его кто-то
коснулся.
- Другие птицы - быть может, но не мои, - возразила Дженни. - Сейчас сами
увидите...
И она приблизила славку к своим устам, поцеловала ее; после Дженни
птичьего клювика коснулся губами я, а затем девушка вернула бедную птичку в ее
жилище.
Славка тотчас распушила свои перышки, сжалась на мгновение и, умостившись
в углублении гнезда, полностью покрыла его своим тельцем.
- Видите, - сказала Дженни, обернувшись ко мне, - она даже не улетает. Я
утвердительно кивнул.
Я в самом деле все видел, но словно сквозь туман: передавая мне птичку для
поцелуя, Дженни дала мне и свою руку, так что мои губы лишь чуть-чуть коснулись
птичьей головки и куда ощутимее коснулись девичьих пальчиков.
Дженни в своем целомудрии только улыбнулась; она даже не почувствовала
этого поцелуя, разделенного со славкой, но, оставив ее безмятежной, меня он
погрузил в сладостный туман.
Однако девушка заметила то своего рода оцепенение, в которое я впал.
- У вас нет такой большой соломенной шляпы, как у меня, дорогой господин
Бемрод, - обеспокоилась она, - и вам напекло голову... Давайте-ка перейдем в
тень!
И она открыла калитку, выходящую на поросший лесом луг; Фидель первым
бросился в тень от деревьев, Дженни последовала за ним, а затем туда вступил и
я.
* XIX
МЫ С ДЖЕННИ ГОВОРИМ НЕМНОГО
О МОЕЙ ПРОПОВЕДИ И ГОРАЗДО БОЛЬШЕ
О ЖЕНЩИНЕ, КОТОРУЮ Я ПОЛЮБИЛ
Трудно вообразить, как для зрения, для обоняния, я бы сказал чуть ли не
для осязания - как для всех тонких чувств, наконец, чарующе контрастировали
между собой луг, на который мы вступили, и сад, полный игры лучей, красок и
запахов, из которого мы ушли.
Свет и полутьма перемежались на этом зеленом лугу, окруженном огромными
ольхами и гигантскими тополями; слева он нас простирался настоящий лес, где
росли деревья этих двух пород, так хорошо произрастающих на влажных землях;
справа от нас тянулась длинная аллея ив, которая окаймляла прелестный ручеек,
нашептывающий свою неумолчную песенку, а по берегам его и на его поверхности
подрагивали звездочки голубых барвинков и незабудок с золотистыми зрачками.
По другую сторону ручья, на жестком ковре свежескошенного луга, желтели
стога сена, насыщавшие теплые южные ветерки своими горьковатыми ароматами.
Так мы шли около пяти минут; Фидель бегал и лаял; Дженни пробиралась по
тропке настолько узкой, что по ней нельзя было идти рядом, и я шел вслед за
Дженни.
Наконец, юная красавица остановилась под самой густолиственной ивой, у
подножия которой примятая трава указывала на чье-то излюбленное место отдыха.
Дженни сняла шляпу, повесила ее на ветку, села и знаком велела мне сесть
рядом с ней.
Я повиновался.
Фидель перепрыгнул через ручей, обежал по лугу немалый круг и,
возвратившись, важно уселся прямо перед нами.
Тогда, составляя букет из садовых и полевых цветов, Дженни повернулась ко
мне.
- Мой дорогой сосед, - промолвила она, - когда мы вместе выходили из дома,
я пообещала показать вам моих кур, моих голубей и мои цветы - все это вы
увидели. Я добавила, что выскажу похвалы вашей проповеди: так вот, ваша
проповедь действительно прекрасна, и нисколько не сомневайтесь в этом, ведь вы
сами могли заметить, как я плакала, а слезы стоят дороже похвал. Наконец, я
сказала, что в свою очередь вы расскажете мне о женщине, которую вы любите. Вы
ничего мне не ответили, тем самым связав себя обещанием, ведь молчание - знак
согласия, если только поговорка не обманывает. Так что теперь ваша очередь
говорить, а я буду молчать, дорогой сосед... Говорите же! Я умолкаю, я слушаю.
Я сел рядом с Дженни, опершись на локоть, и, глядя на нее сбоку, видел,
как она очаровательна; как Вы сами можете убедиться, дорогой мой Петрус, время
было выбрано ею весьма удачно для того, чтобы предложить мне рассказывать ей о
женщине, которую я люблю.
Я не знал, какому искушению поддаться - то ли заключить ее в объятия, то
ли броситься к ее ногам с восклицанием:
- Дженни! Дженни! Женщина, которую я люблю, это ты! Но я не отважился на
это, и к тому же, друг мой, скажу
Вам, обстановка была такой милой, я был так счастлив сидеть рядом с
Дженни, она выглядела такой прекрасной в моих глазах, что мне не хотелось
разрушать испытываемое мною счастье даже ради возможного большего счастья!
- Итак, дорогая Дженни, - начал я, - вы хотите знать о той, которую я
люблю?
- Да... отец нам говорил так много хорошего о вас...
Дженни понимала, на какой она путь встала, но, не желая отступать,
продолжала, улыбаясь и краснея одновременно:
- Отец нам говорил так много хорошего о вас, что довел мать просто до
безумия, как вы сами могли убедиться!
- До безумия, которое вы, Дженни, не разделяли ни одного мгновения, не так
ли?
- О, я-то вас просто возненавидела! Разве не из-за вас мне натянули
волосы, чтобы гладко их причесать?! Разве не из-за вас мне сдавили талию
железным каркасом и заставили шагать на каблуках, которые увеличили мой рост на
два дюйма, зато вывернули мне ноги?! .. Мне кажется, хватало причин проклинать
кое-кого?
- Да... Ну, а теперь?
- О, теперь другое дело... С той минуты, когда матушка отказалась от своих
планов относительно вас, с той минуты, когда я снова могла надеть мои маленькие
башмачки, подальше забросить корсет и стряхнуть до последней пылинки пудру с
моих волос, - с той минуты я вас не только не ненавижу, но...
Я прервал ее.
- Правда? .. И вы полагаете, я довольствуюсь тем, что вы меня уже не
ненавидите?
- Вы не дали мне закончить фразу, я собиралась вам признаться не только в
том, что уже не испытываю к вам ненависти, но и в том, что полюбила вас как
брата.
- Спасибо! - вымолвил я, беря ее за руку. - Спасибо, Дженни!
- Таким образом, поскольку я люблю вас как брата, я хочу знать что-нибудь
о женщине, с которой вы обручены, чтобы любить ее как сестру, - продолжила
девушка.
- Дженни, я не говорил вам, что я обручен.
- О Боже мой! - воскликнула она, пытаясь вызволить свою руку из моей. -
Обручен или нет, но ведь вы ее любите, ведь она любит вас...
Я удержал руку девушки.
- Я сказал вам, Дженни, что люблю ее, но не говорил, что она меня любит...
- Как! - с удивлением воскликнула девушка, уже не заботясь о своей руке,
предоставленной мне. - Вы любите женщину, которая не любит вас?
- Разве, Дженни, не бывает так, - спросил я, глядя на нее с нежностью, -
когда любишь того, кто не любит тебя?
- Не знаю, - ответила она.
Затем, сочувственно глядя на меня, она добавила:
- О Боже мой, неужели вы имели несчастье полюбить без взаимности?
- Да, я имею несчастье любить ту, которая не знает, что я ее люблю.
- И вы так и не решились признаться ей в своей любви?
- Да я ведь и говорил-то с ней всего один раз в жизни!
- Но как же вы могли влюбиться в женщину, которую видели всего один раз?
- Я не говорил вам, Дженни, что видел ее всего один раз; я вам сказал
только то, что говорил с ней всего один раз.
- О, в таком случае это целый роман! - весело воскликнула девушка.
- Да, дорогая Дженни, целый роман - пастораль в духе Лонга...
- И вы мне расскажете об этом, надеюсь.
- Если позволите, Дженни...
- Если позволю?! Неужели я не позволяю?! Я сделаю лучше - я попрошу вас об
этом!
Не могу Вам передать, дорогой друг, с каким очаровательным и вместе с тем
невинным и простодушным кокетством произнесла Дженни эти слова.
Если бы я и не любил ее, то уж, конечно, здесь, под ивой, сидя рядом с
ней, в сочетании с этим ручьем, журчавшим у наших ног, с этими птицами,
распевавшими у нас над головами, с проникающим из тени ароматом ландышей, с этим
горьковатым запахом нагретого солнцем сена, с ее рукой, покоящейся в моих руках,
с ее глазами, устремленными в мои глаза, с ее мягкой улыбкой, с которой она
пыталась читать в моем сердце, с ее любопытством, срывающим каждое слово с моих
губ, - если бы я и не любил ее, то уж, конечно, в этот час, в эти минуты должен
был бы безумно в нее влюбиться.
- О да, да, Дженни! - воскликнул я, поспешно поднося ее руку к моим губам.
- О да, я скажу вам, кого я люблю, и вы, надеюсь, не доведете меня до отчаяния,
заявив, что меня полюбить невозможно?
Девушка взглянула на меня с нескрываемым удивлением.
- Послушайте, - продолжал я, - я полюбил впервые в жизни; еще всего неделю
тому назад я знал свою любовь только по имени, а вернее, не знал даже ее имени.
- Неделю тому назад?
- Да.
Девушка засмеялась:
- И вдруг вы открыли это чудо Творения, пленившее ваше сердце? И вот так
вы влюбились?
- Совершенно верно, Дженни; все произошло так, как вы говорите... Не
доводилось ли вам слышать о том, что в каком-нибудь пустом уголке неба при
помощи телескопа открывают вдруг дотоле неведомую звезду и что она тем не менее
оказывается самой прекрасной и блистательной из звезд?
- И вам для этого понадобился телескоп?
- Да, Дженни, и поэтому-то я знаю, а она меня не знает, поэтому-то я ее
вижу, а она меня не видит... Два дня небо было затянуто облаками, два дня ее
невозможно было увидеть; и в эти два дня я просто не жил: земля казалась мне
обезлюдевшей, небо - пустынным; другие звезды не существовали, а вернее, я на
них не глядел... Наконец, я увидел ее вновь, но словно затуманенной, словно
затянутой вуалью... Тогда я решил, что ошибся; я стал сомневаться в своем
телескопе, я стал сомневаться в собственных глазах, я усомнился в ней самой... К
счастью, по-настоящему я ошибся именно на этот раз! Неожиданно она избавилась от
обволакивавших ее облаков, и я обрел ее вновь, чистую, целомудренную, сияющую;
таким образом, Дженни, вы меня видите после всех моих сомнений и страхов более
ободренным и более влюбленным в нее, чем когда-либо прежде!
- Послушайте, господин Бемрод, - заявила Дженни более серьезно, но не
более сурово, - я не очень-то хорошо понимаю образный язык, а главное, ум у меня
не настолько утонченный и развитой, чтобы отвечать вам в том же стиле. Так что,
пожалуйста, опустите вашу звезду с седьмого неба, куда вы ее поместили и где ее
можно увидеть только при посредстве чудесного телескопа, который помог вам ее
открыть; немного приблизьте вашу звезду, поместите ее в поле моего зрения, и
только тогда я смогу вам сказать, что я думаю об этом и, следовательно, что
должны думать об этом вы.
Слушая девушку, дорогой мой Петрус, я понял, что для меня наступил тот
высший миг существования, когда человеку дается выбор между радостью и печалью,
между жизнью и небытием; я понял, что Бог предлагает мне сразу два блага - жизнь
и радость - и теперь остается только протянуть руку и взять их.
И я рассказал ей все - как я приехал в Ашборн; как был принят вдовой
пастора Снарта; как поверил, что обрел в ней вторую мать; как она однажды
назвала меня своим сыном.
Я поведал ей о моей душевной боли, когда по возвращении в Ашборн я узнал,
что г-жа Снарт умерла; о своем одиночестве и своей нищете; затем о том, как
благодаря сострадательности моих прихожан я избавился от нищеты, но только не от
одиночества, и, наконец, о том, как благодаря Провидению, благодаря Господней
милости исчезло и мое одиночество.
Я описал моей собеседнице бело-красно-зеленый домик, наполовину
выступающий из гущи деревьев и цветов, домик, ставший моим единственным
горизонтом; я в словах обрисовал ей окно, эту очаровательную рамку для еще более
очаровательного портрета.
Это окно присутствовало при всех моих надеждах, когда появлялась моя
незнакомка, при всех моих огорчениях, когда я видел его пустым или закрытым.
Не утаил я от Дженни и двух моих вечерних экскурсий, во время первой из
которых я ограничился тем, что вышел на большую дорогу и слушал похвалу г-ну
Смиту и его дочери, а во время второй - обошел почти мертвый дом с темными
окнами, где единственной искоркой жизни оставался свет в комнате на первом
этаже, на который я смотрел через решетчатую ограду с места, откуда меня
прогнали голоса трех мужчин и стук кареты.
Она могла проследить за тем, как я возвращался к себе домой; увидеть, как
я вошел в пасторский дом, еще более мрачный, еще более одинокий и пустой, чем
когда-либо, как поднялся в свою темную комнату, как машинально открыл свое окно
и неожиданно вскрикнул, снова обнаружив свою исчезнувшую звезду.
Затем, дав общее описание, я приступил к подробностям - клетка и щегол,
белые занавеси над кроватью, кресла, обитые кретоном в розовых цветах, голубая
фаянсовая ваза, соломенная шляпка, венок из васильков; я ничего не упустил,
ничего не забыл, даже моей утренней растерянности, когда я увидел мою
золотоволосую незнакомку в белом платье с голубым поясом, превратившуюся в
городскую даму, гладко причесанную, одетую в полосатое шелковое платье с
вышивкой и с трудом стоящую в туфлях на высоких каблуках.
Дойдя до этого, надо было идти до конца и рассказать уж обо всем, даже о
моей лжи.
Я так и сделал, но поведал также о том, какую испытал радость, какое
счастье, вновь увидев мою мечту, мою прелестную бабочку в то мгновение, когда
она избавилась от своей куколки, став еще более свежей, более сияющей, более
воздушной, чем прежде.
Одну за другой я перебрал все минуты последнего часа, промелькнувшего как
секунда и, однако, заключавшего в себе всю мою будущую жизнь: птичий двор с его
курами, утками и голубями - то есть жизнь материальную; сад с его цветами,
певчими птицами, солнцем - то есть жизнь поэтическую; этот луг с его тенью,
журчащим ручьем, далекими запахами - то есть жизнь вдумчивую и сосредоточенную;
рассказывая, я остановился только в самом конце моего романа, приведшего меня
сюда под эту иву, где я полулежал возле моей слушательницы, и тут я воскликнул:
- Дженни! Дорогая Дженни! Теперь вы знаете возлюбленную моего сердца; моя
радость или моя печаль зависят от нее... Скажите, моя дорогая Дженни, могу ли я
надеяться или меня ждет отчаяние?
Все начало моего рассказа Дженни слушала, не сводя с меня своих улыбчивых
и вопрошающих глаз, поскольку она пока еще не понимала сути происходящего и
думала, что речь идет о какой-то незнакомке; затем мало-помалу она начала
догадываться, что говорю я о ней; тогда она медленно опустила глаза, не
переставая слушать; наконец, щеки ее зарумянились сильнее, а грудь стала чаще
подыматься; неожиданно она встала и замерла стоя, все больше и больше краснея, в
неподвижности своей подобная статуе Скромности...
А я, произнося последние слова, стал на колени, не выпуская ее прекрасной
руки из моих ладоней. Услышав мою мольбу и слабый вскрик боли, вырвавшийся у
меня, когда я почувствовал, что эта рука пытается вырваться из них, Дженни
пожалела меня и осталась.
Ее сострадание вызвало в моей душе прилив счастья, поскольку в таком
случае - Вы, ученый профессор философии, это сами понимаете, - в таком случае
сострадание могло означать только одно - начало любви.
Итак, я, задыхаясь от волнения, стоял на коленях, сжимая ее руку в моей,
не в силах пробормотать ничего иного, кроме слов:
- Дженни! .. Дорогая Дженни!
Тогда она произнесла своим нежным чуть дрожащим голосом:
- Господин Бемрод, мне кажется, что сейчас вы поступаете дурно, и уловка,
предпринятая вами, очень уж изощренная для того, кто любит... Но это не имеет
значения; я отвечу вам просто: да, когда моя матушка повезла меня в Честерфилд,
чтобы разодеть меня, словно невесту управляющего графа Олтона; когда по ее
настоянию, для того чтобы понравиться вам, я должна была напудрить свои волосы,
надеть это мерзкое платье с вышивкой и эти туфли на высоких каблуках, которые
мешают не только бегать, но и просто ходить, тогда мне подумалось, что мужчина,
который, чтобы полюбить женщину, требует от нее пожертвовать простотой,
естественностью, подлинностью, не способен любить по-настоящему, что такой
мужчина ненавидел бы моих птиц, мои цветы, мой луг; что мне пришлось бы жить с
ним совсем иной жизнью, чем моя нынешняя, такая тихая, такая спокойная, такая
мирная...
Тогда, точно так же как вы испытывали предубеждение против меня, и я была
заранее настроена враждебно по отношению к вам: я задерживала, лишь бы только не
идти вместе с вами, матушку, торопившую меня; я села, а вернее, к большому моему
сожалению, мать усадила меня напротив кафедры; мне хотелось, чтобы ваша
проповедь оказалась неудачной... Однако случилось невероятное: ваша проповедь
была просто прекрасна... правда, выбранная для нее цитата больше, чем ваша речь,
заставляла меня плакать; ведь там говорилось: "Ты оставишь отца твоего и мать
твою, чтобы следовать за мужем твоим", а расстаться с отцом и матерью мне
представлялось самым большим несчастьем...
Когда вы заканчивали проповедь, меня тронули до слез и цитата из Писания и
ваша речь, потому что, повторяю, вы были действительно красноречивы, но я
сердилась на вас за то, что вы выбрали такую тему...
Поэтому-то я и вышла первой и, несмотря на настойчивые увещевания матери,
решительно не хотела подождать вас.
Вот чем объясняется мое молчание при вашем возвращении; десять раз
одолевало меня желание сделать вам комплимент, но у меня на это не хватило
смелости.
Когда вы вышли вместе с моей матушкой - я ведь должна сказать вам все, не
правда ли? - когда вы вышли вместе с моей матушкой, я поднялась, подошла к отцу,
поцеловала его в лоб; затем я встала перед ним на колени и, скрестив руки на
груди, сказала ему: "Не правда ли, добрый мой отец, вы не потребуете от дочери,
чтобы она вышла замуж за человека, которого не любит и который сделает ее
несчастной? "
- О Дженни, Дженни! - вырвалось у меня.
- Подождите же! - успокоила меня девушка, обворожительно улыбнувшись. - Вы
мне сказали все, позвольте же и мне вам сказать все!
Мой отец добр, он любит меня; он мне ответил: "Дитя мое, ты выйдешь замуж
только за того, кого выберешь сама".
И тогда я бросилась ему на шею и поцеловала его с еще большей нежностью,
чем в первый раз.
В эту минуту вы и вернулись вместе с матушкой и она объявила, что вы
любите другую женщину и собираетесь на ней жениться.
Услышав эту добрую весть, я почувствовала, что сердце мое словно
улыбнулось; я захлопала бы в ладоши и запрыгала от радости, если бы
осмелилась... Но, во всяком случае, я была теперь вольна снова стать самой собой
и бросилась прочь из гостиной, чтобы поскорее добраться до моей комнаты и
скинуть мой противный наряд; и вот, по мере того как я стряхивала пудру с волос,
снимала платье и швыряла туфли на высоких каблуках в другой конец комнаты, вы
стали казаться мне куда более красивым, куда более любезным, куда более
красноречивым, нежели час тому назад...
Мне вспомнилось, что цитату, взятую вами для проповеди, я читала в Библии,
а раз она была из Библии, меня уже не удивлял ваш выбор.
Потом я спустилась, уже ничем не стесненная, радостная, с легким сердцем;
я снова увидела вас в гостиной и сказала себе, что была к вам несправедливой:
мне показалось, что вы способны любить моих птиц и мои цветы, тени ив и прогулку
по берегу ручья, и я сказала вам: "Пойдемте! " - и вы пошли со мной.
Тогда, как будто я уже была знакома с вами добрый десяток лет, я
рассказала вам о моих удовольствиях, моих радостях, моей жизни; вы покормили
моих кур, приласкали Фиделя, поцеловали мою славку и сели рядом со мной, вдыхая
запахи луга, и я вас уже не только не боялась, но и любила вас как брата...
Теперь вы спрашиваете, могу ли я любить вас иначе... Я затрудняюсь ответить,
ведь я до сих пор знала только моих родителей и видела только крестьян этой
деревни - мне совсем неведома любовь.
Но вот вы, вы, такой образованный, вы отлично поймете, люблю ли я вас...
вы мне скажете об этом и, хотя вы один раз меня обманули, я постараюсь вам
поверить...
- О Дженни, Дженни! - воскликнул я. - Вы ангел искренности! .. Да, вы
полюбите меня, как вас люблю я!
- Ничего большего я и не прошу, - ответила девушка, протягивая мне отнятую
перед этим руку.
И я снова коснулся ее губами, но на этот раз мой поцелуй вовсе не был
неожиданностью.
Поэтому я почувствовал, как ее рука, бесчувственная при первом поцелуе, на
этот раз вздрогнула.
- Возвратимся, господин Бемрод, - промолвила Дженни, - пожалуй, после
всего только что сказанного нами мне хочется обнять мою матушку...
И мы пошли бок о бок, не говоря друг другу ни слова - столь полны были
наши сердца!
* XX
ИСПЫТАНИЕ
В гостиную я вернулся один.
Встретив во дворе мать, Дженни поцеловала ее нежно и рассеянно, удивив тем
самым добрую женщину, а затем пошла в свою комнату, где оставалась до самого
обеда.
И - странное дело! - ее отсутствие едва ли не обрадовало меня; если Дженни
и удалилась, то, как подумалось мне, не для того чтобы избежать моего общества,
а наоборот, для того чтобы мысленно побыть наедине со мной; ей захотелось вновь
увидеть ту комнатку, о которой я ей говорил, и, быть может - тут мое сердце
поспешило предположить нечто лестное для себя, - и, быть может, она в свою
очередь искала взглядом мое окно, точно так же как я искал взглядом ее окошко.
Я же тем временем, чувствуя свой ум свободным от забот, а сердце полным
радости, беседовал с ее отцом... О чем именно? Сейчас скажу, дорогой мой Петрус:
о людях, таких добрых, каких я не встречал никогда прежде; о природе, никогда
прежде не казавшейся мне столь прекрасной; о Боге, никогда прежде не
представлявшемся мне столь великим.
И старик слушал меня с нежным удивлением, порой тихо покачивая головой со
словами:
- О молодость! О молодость! ..
Как долго я говорил так, преисполненный чувств, вдохновенный,
красноречивый? Не знаю: во мне бурлил неиссякаемый источник благодарности ко
Всевышнему, сделавшему для меня жизнь столь сладостной и легкой.
Наконец, вернулась добрая г-жа Смит.
Увидев ее, я испытал огромное желание обхватить обеими руками ее шею...
Быть может, потому, что так ее обнимала Дженни.
Госпожа Смит пришла сказать, что обед подан.
Мы прошли в столовую.
- А где же Дженни? - спросил г-н Смит. Его супруга огляделась.
- Не знаю, - сказала она, - наверное, в своей комнате... Простите,
господин Бемрод, маленькую дикарку, не вышедшую к нам.
О дорогая Дженни! Как охотно я тебя простил!
В эту минуту я услышал ее едва уловимые шаги на лестничных ступенях и
шуршание платья, касавшегося перил; мне подумалось, что мой взгляд заставит ее
покраснеть, как только она появится в столовой, и поэтому буквально за секунду
до ее появления отвернулся.
О возвышенное наитие любви! Она поняла меня и поблагодарила взглядом.
Дженни села напротив меня, ее мать справа от меня, а отец - слева.
И тут мне снова пришло на ум: если я буду на нее смотреть, мой взгляд ее
смутит, а если я буду молчать, мое молчание станет для нее тягостным.
Поэтому я начал разговор; говорил я о вещах самых посторонних, но в
интонации моего голоса читалось:
"Дженни, любимая моя Дженни, если не мои глаза, то сердце мое вглядывается
в тебя! .. Дженни, любимая моя Дженни, если не мой голос, то сердце мое говорит:
"Я тебя люблю! ""
Прекрасная девушка поняла и этот взгляд, и это признание моего сердца; ее
молчание как бы говорило мне взволнованно:
"Я тебя слушаю, я тебя слышу, я тебя понимаю! "
И поскольку молодость и старость говорят на разных языках, родители Дженни
ничего не увидели, ничего не услышали; правда, время от времени г-н Смит
поглядывал на супругу с многозначительной улыбкой.
- Ну, что, мать, - произнес он, наконец, - не находишь ли ты, что наш обед
заслуживает больших похвал, нежели завтрак; что мы все сейчас чувствуе
...Закладка в соц.сетях
