Жанр: Классика
Ашборнский пастор
...о запутываюсь,
и, рискуя собственной репутацией, решил прибегнуть к подсказке моей тетради.
Я схватил ее в какой-то злобной досаде и, видя, что больше не могу
говорить по памяти, отказался от собственного опасного упрямства и попытался
завершить проповедь, читая ее по тетради; однако проповедь оказалась погребенной
под множеством исправлений, надстрочных вставок и сносок.
Эти спасительные страницы предстали моему взору как обширное кладбище с
сухими терниями, с могильными ямами и с надгробными крестами.
Я пересек эти страницы, широко шагая, спотыкаясь, произнося то, чего уже
сам не понимал.
Больше я не решался посмотреть на аудиторию, но, даже не глядя на нее, я
своим умственным взором видел ее удивление, негодование и едва ли не ужас.
Наконец, я подошел к самому жгучему фрагменту, к наглядным примерам, то
есть к картинам страшных мук, ожидающих грешников; я не жалел ярких красок,
описывая огненные озера, поглощающие клятвопреступников, ледяные моря, уносящие
в свои пучины себялюбцев, кипящую смолу, испепеляющую лицемеров, огромных змей,
впивающихся острыми зубами в плоть сладострастников, - короче, я воспроизвел все
те жуткие образы, которые Данте с его могучим воображением черпал в своей жажде
чудовищного отмщения; однако, по мере того как нагромождались образы все более
сильные и все более беспощадные, я, понимая необходимость ослабить действие
подобной немыслимой диатрибы, старался мягкими интонациями умерить силу моих
угроз, так что голос мой становился все более нежным, все более ласковым и
отеческим, и кончилось тем, что к самым нестерпимым пыткам ада я приобщил мою
аудиторию таким же голосом, каким обещал бы ей несказанные услады рая.
На этом пассаже моей проповеди слушатели уже не довольствовались шепотом;
некоторые женщины выходили из церкви, возводя к Небу глаза и руки и при этом
громко говоря:
- Господи Боже мой, сжалься над ним, ведь он сошел с ума!
Другие говорили иначе:
- Это же припадочный! У него бывают минуты просветления, но не гордиться
же этим!
Ну а третьи, не самые неблагожелательные, откровенно хохотали. В конце
концов этот смех оскорбил меня; я почувствовал, как кровь ударила мне в виски, а
перед моими глазами возникло какое-то облако; я понял, что если из упрямства
буду идти до самого финала проповеди, то могу потерять сознание...
Я прервал собственную пытку, более мучительную, чем те, что только что
были описаны мною, неожиданно произнеся:
- Аминь!
Молитвы я прочел еще хуже, чем проповедь, если это только было возможно, и
сошел с кафедры, пошатываясь, задыхаясь, не в силах преодолеть смятение; я
прошел среди оставшихся прихожан, из упорства дослушавших мою проповедь до
конца, прошел униженный, опустив голову и испытывая такой стыд, что на лбу у
меня выступил пот.
Выйдя из дверей церкви, я прошел через деревню прямо к дороге на
Ноттингем, даже не найдя в себе мужества зайти по дороге к почтенной г-же Снарт,
чтобы поблагодарить ее и ее супруга за то гостеприимство, с каким они
предоставили мне место за их столом и под их кровом.
Я возвратился домой в Ноттингем вне себя, весь покрытый пылью, истекая
потом, если говорить о моем физическом самочувствии; в моральном же отношении я
находился в состоянии безумия, отчаяния и был раздавлен бременем стыда и, можно
сказать, угрызений совести!
* VII
ВЕЛИКОДУШИЕ ГОСПОДИНА РЕКТОРА
Каким же достойным человеком был мой хозяин-медник! Другой стал бы
восклицать: "Вот оно как! .. Ха-ха! .. Разве я вас не предупреждал?! .." А вот
он, наоборот, избегал встречи со мной, так что я в течение двух-трех дней смог
побыть наедине с собой и пережить свое унижение.
Через три дня он поднялся ко мне и, без единого намека на мое злосчастное
путешествие в Ашборн и то, что там произошло, сказал:
- Дорогой мой господин Бемрод, вы как-то говорили мне о своем намерении
найти нескольких учеников, желающих изучить то, что вы называете сложными
языками, а я называю языками бесполезными; так я нашел желающих, вот их адреса.
И он протянул мне четыре или пять карточек с записанными на них фамилиями
именитых жителей города.
В мое отсутствие добряк обошел дома своих заказчиков и не только разыскал
для меня четверых-пятерых учеников, но и, зная мою злосчастную застенчивость,
взял на себя заботу о моих интересах и сам назначил время уроков и определил
плату за них, так что мне оставалось только постучать в нужные двери и
приступить к занятиям.
Это-то и было мне нужно. Как только дело касалось греческого или латыни,
Гомера или Вергилия, Аристотеля или Цицерона, я, оказавшись в родной стихии,
чувствовал себя как рыба в воде.
Таким образом я заработал немного денег и через три месяца смог явиться к
моему купцу и уплатить ему обещанную гинею; но, отдав ее, я остался с
двенадцатью шиллингами, а ведь, как легко было предвидеть, при прощании уже не
я, а сам мой кредитор сказал: "До встречи через три месяца! "
Мой провал в Ашборне был таким глубоким, что я даже не пытался встать на
ноги, взяв реванш в какой-нибудь ближней деревне и забыв о своем поражении
благодаря какой-нибудь блестящей победе; зато я вернулся к замыслу сочинить
великое произведение, способное сразу поправить и мою репутацию и мое
благосостояние; но, поскольку я не смог найти подходящий сюжет ни для эпической
поэмы, ни для трагедии, ни для драмы, я решил остановить свой выбор на
объемистом трактате по сравнительной философии, который сочетал бы все этические
идеи античных философов с духовными исканиями современных философов и сблизил бы
Сократа с блаженным Августином, Платона - со Спинозой, Аристотеля - с Лейбницем.
Я собирался основательно приняться за этот труд, отдавая ему всю мою
душевную энергию, поскольку уже не питал никакой надежды получить приход; я
успел даже на первом белом листе тетради большими буквами написать заглавие
задуманного произведения, когда, к великому моему изумлению, получил от ректора
письмо с приглашением прийти к нему.
Признаюсь, что при чтении этого письма дрожь прошла по моему телу.
Чего мог хотеть от меня этот человек, столь грубо принявший меня во время
моего первого визита? Уж не обнаружил ли он что-то предосудительное в моей
жизни, в моих привычках и занятиях и не приглашает ли он меня для того, чтобы
выразить мне порицание?
Ведь не мог же он не слышать о моей злосчастной проповеди в Ашборне; но то
была моя беда, а не вина.
Впечатление, произведенное на меня этим роковым письмом, оказалось
настолько сильным, что я решил избегнуть встречи с ректором, не обещавшей мне
ничего хорошего, а для этого надо было не только сразу же уйти из Ноттингема и
спрятаться в укромном месте, рискуя умереть от голода; к счастью, мой хозяинмедник,
узнавший лакея ректора, вошел ко мне в комнату и успокоил меня.
Встревоженный посланием так же как я, медник спросил у посланца, как
выглядел его хозяин, вручая ему только что доставленное им письмо, и тот
ответил: "Как обычно, и даже скорее приветливым, чем сердитым".
Успев уже убедиться, что советы моего хозяина идут мне только на пользу, я
на этот раз не колебался ни минуты.
Поскольку, по его мнению, мне следовало принять приглашение ректора и
нанести этот визит сразу же, я облачился в свой праздничный наряд, почистил
рукавом шляпу и отправился к дому достославного человека, от которого зависела
моя судьба, к дому, как я уже говорил, расположенному на другом конце города.
Так же как в первый раз, меня провели к ректору без промедления, однако,
моя позиция была теперь более выигрышной, чем тогда, если предположить, что
медник не ошибся в своих предвидениях.
На сей раз не я сам пришел беспокоить его превосходительство, наоборот,
это его превосходительство беспокоил меня, ведь, если бы не его письмо, я в тот
же день приступил бы к моему обширному исследованию по сравнительной философии.
Уже не мне приходилось обращаться со своей просьбой; наоборот, мне надо было
только ждать, когда обратятся ко мне; если бы мне сделали какой-то выговор, я
ответил бы смело и даже гордо, поскольку совесть моя была спокойна, сердце -
чисто, а поведение - безупречно.
Эти размышления привели меня к выводу, что, придя к ректору, я буду
находиться в настолько же спокойном и твердом состоянии духа, насколько
неуверенным и тревожным оно было в первый раз.
Ректор сидел за своим письменным столом все в том же домашнем халате из
мольтона; голову его прикрывала та же камилавка из черного бархата; поза его
была не менее величественной, чем во время моего предыдущего визита, но мне
показалось, что взгляд его не столь суров, а улыбка - более благожелательна.
Одновременно жестом и словом он предложил мне подойти поближе.
Поклонившись, я повиновался.
- Добрый день, господин Уильям Бемрод, - обратился он ко мне.
Я еще раз поздоровался с ним.
- Мне приятна поспешность, с какой вы откликнулись на мое приглашение...
Не обладаете ли вы, помимо прочих ваших достоинств, даром предвидения и не
догадались ли вы, что у меня есть для вас хорошая новость?
- Нет, господин ректор, - отвечал я, - но ваше приглашение для меня
равнозначно приказу, и я счастлив, что вы изволили заметить поспешность, с какой
я выполнил этот приказ.
- Превосходно! - чуть кивнув, откликнулся ректор. - Мне по душе подобный
ответ.
Затем, повысив голос, чтобы придать больше значимости своим словам, он
заявил:
- Господин Уильям Бемрод, после вашего первого визита ко мне вот уже три
или три с половиной месяца я слежу за вами постоянно. Ваше терпение, ваше
хорошее поведение и та пунктуальность, с какой вы, несмотря на скудость ваших
средств, можно сказать почти нищету, выплачиваете долг, не являющийся, как мне
известно, вашим личным, - все это заслуживает вознаграждения. В качестве
такового предлагаю вам место священника в Ашборне, со вчерашнего дня вакантное в
связи со смертью тамошнего пастора.
- О Боже мой, господин ректор, - воскликнул я, повинуясь непосредственному
душевному порыву, - так этот бедный господин Снарт умер? .. Какое горе!
- Как?! Вы выигрываете от этой смерти, вы наследуете приход, стоящий
девяносто фунтов стерлингов и, узнав одновременно об этом несчастье и о своем
назначении, вы издаете возглас сострадания, а не крик радости?! Это воистину похристиански,
мой дорогой господин Уильям!
- Прошу у вас прощения, господин ректор, за то, что не выразил вам
благодарность в первых же словах, но я знал бедного господина Снарта, я знаком с
его супругой, доброй и достойной женщиной, и, хотя мне пришлось увидеть, как он
болен, надеялся, что он еще поживет. Бог призвал его к себе - да исполнится воля
Божья!
И я прошептал короткую молитву об упокоении души достопочтенного пастора.
Ректор посмотрел на меня не без удивления.
- Итак, господин Бемрод, - сказал он, - вы знаете, что я назначаю пасторов
в вакантные приходы, но делаю это по рекомендации общин. У вас есть соперник:
состязайтесь с ним, составьте свою испытательную проповедь, а он составит свою,
и, хотя этот соперник - мой племянник, даю вам слово, дорогой господин Бемрод,
что, если община попросит назначить пастором вас, я это сделаю.
- Господин ректор, - ответил я, - признаюсь, что вы доставили мне огромную
радость; однако, несмотря на ваше благожелательное предложение, я готов уступить
дорогу вашему досточтимому племяннику и при этом буду вам не менее признателен,
чем если бы вы назначили меня пастором в Ашборне.
Перед подобным проявлением вашей воли, господин ректор, - добавил я, -
отказ от предложенного вами состязания я счел бы оскорблением вашей
беспристрастной благожелательности. Нельзя отрицать, - продолжал я уверенно, -
что я прошел неплохую школу; нельзя отрицать, что у меня есть некоторые познания
в богословии и философии и что я даже собрался приступить к написанию трактата
по этой науке как раз в то время, когда вы, сударь, оказали мне честь, пригласив
меня к себе; правда и то, что я не считаю себя полностью лишенным дара слова,
хотя вплоть до нынешнего дня я проваливался в моих попытках выступать перед
публикой, однако, приободренный, поддержанный и покровительствуемый вами,
господин ректор, я, надеюсь, добьюсь успеха... и, если мне не удастся одержать
победу над соперником, человеком, должно быть незаурядным, поскольку он ваш
племянник, я, по крайней мере, уверен, что поражение мое будет почетным.
- Нет, нет, господин Бемрод! - воскликнул ректор. - Я слышал о вас как о
большом знатоке древних языков, глубоко разбирающемся в философии и теологии,
красноречивом, словно Демосфен и Цицерон, вместе взятые. Состязайтесь, мой
дорогой господин Уильям Бемрод, состязайтесь с моим племянником; но я не скажу
вам только: "Таково мое желание", а добавлю: "Такова моя воля".
На этих его словах я откланялся.
Как Вы могли сами убедиться, дорогой мой Петрус, я с самого начала этого
разговора довольно быстро отвечал на различные вопросы ректора; мне даже
показалось, что, составив себе представление обо мне по моему первому визиту,
ректор слегка обеспокоился, заметив, как свободно я владею речью; от моего
внимания не ускользнула насмешливая улыбочка, проступившая на его губах, когда
он сравнивал меня с Демосфеном и Цицероном; но у этого достойного человека
намерение быть мне полезным было весьма очевидным, ведь ему незачем было бы
посылать за мной, не будь оно подлинным; я тщетно пытался увидеть выгоду, какую
он получил бы, обманув меня, - так что я не стал задумываться над этой его
обеспокоенностью, над этой его насмешливой улыбочкой и распрощался с ним,
выразив ему самую живую и, главное, самую искреннюю благодарность.
Я поспешил возвратиться к моему хозяину-меднику, ожидавшему меня в
нетерпении.
- Ну как? - еще издали спросил он меня.
- А вот как! - ответил я. - Будущее, дорогой мой хозяин, от меня уже не
зависит! Бедный господин Снарт умер, и ректор вызвал меня сообщить, что мне
предлагают участвовать в состязании на освободившееся место пастора, а это тем
более великодушно с его стороны, что у меня будет только один соперник, и этот
соперник - его племянник.
- Его племянник?! Вот черт! - воскликнул медник, почесав ухо. - И в чем же
вы будете состязаться?
- В проповеди. Он составит свою, а я свою... Это то, что называется
испытательной проповедью. Община определит победителя, и победитель будет
назначен пастором.
- Вот черт! Вот черт! - приговаривал медник и почесывал ухо все сильнее и
сильнее. - Проповедь! .. И вас не пугает читать проповедь второй раз перед
жителями Ашборна?
- Даже не знаю, как это происходит, дорогой мой хозяин; вчера я и вправду
предпочел бы скорее умереть, чем подняться на кафедру, на которой я потерпел
такое жестокое поражение... Но после встречи с ректором что-то мне говорит,
будто меня ждет удача, и я безоговорочно верю этому тайному голосу в надежде,
что исходит он от Всевышнего, а не от моей гордыни и моего тщеславия.
- Пусть так, - согласился медник, - но одно я вам советую, дорогой
господин Бемрод, - не очень-то пренебрегайте вашими учениками; быть может, вы
будете рады и счастливы найти их однажды снова...
- Напротив, - ответил я, улыбаясь, и моя уверенность, похоже, испугала
медника. - Напротив, мне потребуется все мое время, чтобы подготовить
испытательную проповедь; сегодня же вечером я письменно сообщу этим славным
людям, что, к моему великому сожалению, незадолго до моего назначения пастором в
Ашборн я вынужден прервать их обучение; завтра я возьмусь за работу, а в
ближайшее воскресенье прочитаю мою испытательную проповедь.
- Так что решение принято, дорогой господин Бемрод?
- Бесповоротно, дорогой мой хозяин.
- В таком случае, - откликнулся добряк, - от души желаю, чтобы вам не
пришлось раскаиваться...
И он удалился, покачивая головой, почесывая себе ухо сильнее обычного и
бормоча:
- Черт побери! Черт побери! Черт побери! Это великодушие господина ректора
не кажется мне естественным...
Я же поднялся к себе, написал пять прощальных писем пяти моим ученикам и в
тот же вечер взялся за работу над испытательной проповедью.
* VIII
"Н.О.С."
Видя, как мне не терпится приступить к работе над моей испытательной
проповедью, Вы, дорогой мой Петрус, конечно же, должны догадаться, что в связи с
ней мне пришла в голову одна из тех замечательных идей, какие овладевают
творческим человеком и не дают ему покоя до тех пор, пока он с ними не
разделается.
Идея эта, целиком и полностью отвечающая не только вкусу, но и, я бы даже
сказал, моде того времени, сводилась к своего рода евангельской шараде, которая
должна была продемонстрировать три великие добродетели Иисуса Христа.
Словом шарады являлся латинский слог "НОС"; он состоял из трех букв,
представляющих собой начальные буквы трех слов, которые заключали в себе самую
суть моей проповеди: Humilitas, Obedientia, Castitas [Смирение, Покорность,
Целомудрие (лат.)].
Конечно же, величайший пример смирения, покорности и целомудрия был явлен
нам Христом.
Смирения - поскольку он, сын бедного плотника, родился в яслях, служивших
кормушкой для осла и быка.
Покорности - поскольку, в точности следуя велениям своего Небесного Отца,
он, безропотный, спокойный, сострадающий, шел прямо к своей страшной,
унизительной, позорной смерти, которой предстояло стать спасением мира.
Целомудрия - поскольку за все тридцать три года его земной жизни ни на его
детское платье, ни на его мужской хитон не легло ни одно пятно грязи,
порождаемой человеческими страстями.
Помимо этого, дорогой мой Петрус, нет нужды говорить Вам, что слово "hoc"
имеет еще одно значение: "здесь", "тут".
Так что в итоге суть моей проповеди можно было бы свести к такой фразе:
"Смирение, покорность, целомудрие - здесь спасение".
Не думаю, чтобы когда-либо проповедник располагал темой прекраснее этой, и
я был готов во всеуслышание бросить вызов племяннику ректора в уверенности, что
у него ничего подобного не будет!
Но, даже если суть проповеди была найдена, оставался еще вопрос ее формы.
Хотя, как уже было сказано, я в тот же вечер взял перо, оно еще долго
бездействовало над листом бумаги.
И правда, в какую форму облечь столь великолепный замысел?
Я достаточно хорошо знал людей, чтобы понять: можно обрести власть над
людьми или растрогав их, или удивив.
Эта власть возросла бы, а воздействие на души удвоилось, если бы я
одновременно и растрогал и удивил прихожан.
Правда, при осуществлении моего замысла надо было обойти большой подводный
камень, особенно если помнить о людях, которые могут отнестись ко мне с
предубеждением.
Если бы я составил проповедь простую и вполне им доступную, они сказали бы
себе: "Ну, и что же тут замечательного?! Любой из нас написал бы не хуже! "
Если бы я составил проповедь утонченную и витиеватую, они могли бы ничего
в ней не понять.
По зрелом размышлении я пришел к такому выводу: простые по мысли части
проповеди я изложу в высоком стиле, а мысли высокого полета изложу в словах
простых и понятных.
Смею уверить, то был труд не только большой, но и сложный.
Наконец, я приблизился к его окончанию.
В субботу утром я завершил проповедь и, как и обещал себе, был полностью
готов к завтрашнему дню.
Тогда я попросил моего хозяина-медника подняться ко мне.
Мне хотелось прочесть ему мою проповедь, но я боялся, что в лавке его
может отвлечь какой-нибудь покупатель.
Хозяин пришел по первому зову и, увидев мои оживленные глаза и радостное
лицо, сказал:
- Ну-ну, дорогой господин Бемрод, похоже, вы закончили нашу проповедь?
- Да, хозяин, да, - ответил я, потирая руки.
- И вы ею довольны?
- Я в восторге от нее!
- Что ж, тем лучше, тем лучше, дорогой господин Бемрод!
- Но моего восторга еще недостаточно, надо, чтобы и вы были в восторге.
Хозяин засмеялся.
- Чтобы и я был в восторге? - повторил он. - Но что значит для такого
человека, как вы, одобрение или неодобрение такого жалкого невежды, как я?
- Много значит, дорогой мой хозяин, ведь я уже не раз имел возможность
убедиться в справедливости ваших суждений.
- Господин Бемрод, позвольте напомнить вам вами же рассказанную занятную
историю об одном знаменитом древнегреческом художнике и бедном афинском
башмачнике: "Башмачник, не суди выше башмака! "
- Пусть так, дорогой мой хозяин, - согласился я. - Оставайтесь в тех
пределах, которыми вы сами решили ограничить свой ум, но в этих пределах дайте
мне совет.
Медник кивнул, словно говоря: "Ну, если вы так уж этого желаете, я
слушаю". И он сел на стул.
- Дорогой мой хозяин, - обратился я к нему, - в проповеди, которую вы
сейчас услышите, есть две стороны: ее содержание и ее форма.
- Сначала объясните мне, дорогой господин Бемрод, что они собой
представляют: мне не хотелось бы высказывать о них свое мнение, толком в них не
разобравшись.
- Это не сложно, дорогой мой хозяин, и наглядности ради я приведу
сравнение, почерпнутое из вашего же ремесла: содержание - это медь, из которой
вы делаете кастрюли; форма - это очертания сосуда, который вы делаете из меди.
- Понятно, - откликнулся медник. - Теперь, господин Бемрод, можно
начинать, я слушаю.
Я стал читать, объясняя ему мой текст и показывая все лежащие в его основе
находки. Затем я постарался сделать все возможное, чтобы он оценил в проповеди
искусность и привлекательность ее формы.
Мой хозяин выслушал меня до конца, не проронив ни слова; правда, время от
времени он почесывал себе ухо, а это означало, что его восхищение моей
проповедью не являлось безоговорочным.
Когда я дочитал текст, он продолжал хранить молчание, но ухо чесал
несколько сильнее.
- Итак? - спросил я его, не в силах сдержать нетерпение.
- Итак, господин Бемрод, - отозвался мой собеседник, - сейчас я выскажу
вам мое мнение сначала о содержании вашей проповеди, о меди, из которой она
сделана, не так ли?
- Да, мой дорогой друг, - согласился я с довольным видом, - с содержания и
надо начинать, затем от сути вы перейдете к подробностям.
- Что касается содержания, - заявил он, - мне, безусловно, мешало его
понять мое незнание латыни, но должен вам сказать, что я нахожу его немного
мелким, даже пустяковым и, следовательно, недостойным величия и святости темы.
- Дорогой мой хозяин, - возразил я, - ничто не мало и ничто не велико; из
самого незначительного могучий ум способен извлечь значительные суждения, точно
так же как из самого значительного посредственный ум извлечет мысли слабые и
пошлые... Посмотрим же, что я извлек из моей темы; вот что самое главное.
- Конечно же, дорогой господин Бемрод, вы извлекли из нее много
замечательного; но все же позвольте мне по поводу формы привести сравнение,
взятое из моего ремесла, как вы говорите...
- Пожалуйста, дорогой мой хозяин, пожалуйста, - отозвался я, в свою
очередь улыбнувшись. - Мне действительно интересно услышать ваше сравнение.
- Вот оно. Вы знаете, господин Бемрод, что бывают кастрюли из меди и
кастрюли из серебра?
- Да, дорогой мой хозяин, я это знаю, - подтвердил я, хотя мне чаще
приходилось есть из первых, чем из вторых.
- Вы знаете также, что серебряные кастрюли золотят, а медь только лудят?
- Прекрасно знаю!
- Так вот, господин Бемрод, мне кажется, что вы поступили прямо
противоположным образом: мне кажется, что в вашей проповеди вы лудили серебро и
золотили медь.
- Это так, мой дорогой хозяин, это именно так! - обрадованно воскликнул я.
- Вы угадали мою мысль... Ах, вы воистину здравомыслящий человек и редкостный
советчик! Обнимите меня, мой дорогой хозяин, обнимите меня... Племянник ректора
побежден, а я пастор деревни Ашборн!
Но он не развеселился и, покачав головой, предупредил меня:
- Берегитесь, господин Бемрод, берегитесь! Я заметил: все, что вы делали,
доверяясь собственному сердцу, оказывалось замечательным, а все то, что вы
делали, доверяясь своему уму, плохо кончалось... И я боюсь теперь одного - что
вы сочинили эту проповедь, полагаясь больше на ваш разум, чем на ваше сердце...
Мне пришлось признаться себе, что в словах медника содержалась доля
истины, но проповедь моя была уже закончена, мне она нравилась, и я решил
прочесть ее, ничего в ней не меняя.
Так же как в первый раз, я мог пойти в Ашборн пешком; путь длиной в семь
льё не мог утомить двадцатитрехлетнего молодого человека, но я был совершенно
уверен в том, что получу место пастора и, не колеблясь, позволил себе роскошь и
нанял одноколку.
К тому же пастор, добирающийся пешком, словно нищий или бродяга, выглядел
бы в глазах моих будущих прихожан бедным, тогда как приехавшая из города
одноколка выглядела бы отлично и служила бы знаком того, что соискатель -
человек состоятельный.
А ведь, увы, каждому известно: люди имеют привычку отдавать предпочтение
тому, кто не нуждается, - следовательно, если бы в Ашборне подумали, что я не
нуждаюсь в приходе, мне несомненно предложили бы его.
Так что я велел привести ко мне прокатчика карет, и тот предоставил в мое
распоряжение одноколку из ивовых прутьев и возницу, что обошлось мне в пять
шиллингов.
За эту же сумму меня должны были привезти и обратно, если я возвращусь на
следующий день, но если мое возвращение будет перенесено на понедельник, плата
возрастет до семи шиллингов.
В одиннадцать утра мы тронулись в путь.
Мой хозяин-медник стоял у своей двери; он пожелал мне благополучного
путешествия, но воздержался от пожелания удачи; чуть позже я увидел, как он в
последний раз покачал головой и вошел в дом.
Упорная убежденность в своей правоте у человека, отличающегося большим
здравомыслием, поколебала мою уверенность в достоинствах моей проповеди. Я
извлек ее из кармана, велел кучеру ехать по краю дороги, чтобы по возможности
избежать тряски, и стал перечитывать мой шедевр.
Должен сказать, чем дальше мы ехали и чем больше я углублялся в текст
проповеди, тем больше я был вынужден признаться самому себе, что несколько
поспешно позволил себе поддаться прихоти ума, способного привести меня к
парадоксу; но, поскольку склонный к парадоксам ум, даже будучи бесспорно ложным,
является, если умело им пользоваться, одним из самых блестящих умов и поскольку
не остав
...Закладка в соц.сетях
