Жанр: Классика
Подросток
...о - зверь,
а не человек; его, перво-наперво, образить следует, а потом уж ему деньги
давать. Я знаю, когда ему дать".
Вот так говорил Максим Иванович об народе афимьевском; хоть худо он это
говорил, а все ж и правда была: народ был стомчивый, не выдерживал.
Жил в этом же городе и другой купец, да и помер; человек был молодой и
легкомысленный, прогорел и всего капиталу решился. Бился в последний год,
как рыба на песке, да урок житию его приспел. С Максим Ивановичем все время
не ладил и о кругом ему должен остался. В последний час еще Максима
Ивановича проклинал. И оставил по себе вдову еще молодую, да с ней вместе и
пятерых детей. И одинокой-то вдовице оставаться после супруга, подобно как
бесприютной ластовице, - не малое испытание, а не то что с пятерыми
младенцами, которых пропитать нечем: последнее именьишко, дом деревянный,
Максим Иванович за долг отбирал. И поставила она их всех рядком у церковной
паперти; старшему мальчику восемь годков, а остальные все девочки погодки,
все мал малой меньше; старшенькая четырех годков, а младшая еще на руках,
грудь сосет. Кончилась обедня, вышел Максим Иванович, и все деточки, все-то
рядком стали перед ним на коленки - научила она их перед тем, и ручки перед
собой ладошками как один сложили, а сама за ними, с пятым ребенком на руках,
земно при всех людях ему поклонилась: "Батюшка, Максим Иванович, помилуй
сирот, не отымай последнего куска, не выгоняй из родного гнезда!" И все, кто
тут ни был, все прослезились - так уж хорошо она их научила. Думала: "При
людях-то возгордится и простит, отдаст дом сиротам", только не так оно
вышло. Стал Максим Иванович: "Ты, говорит, молодая вдова, мужа хочешь, а не
о сиротах плачешь. Покойник-то меня на смертном одре проклинал"-и прошел
мимо и не отдал дом. "Чего ихним дурачествам подражать (то есть поблажать)?
Окажи благодеяние, еще пуще станут костить; все сие ничтоже успевает, а лишь
паче молва бывает". А молва-то ходила и впрямь, что будто он к сей вдовице,
еще к девице, лет десять перед тем подсылал и большим капиталом жертвовал
(красива уж очень была), забывая, что грех сей все едино что храм божий
разорить; да ничего тогда не успел. А мерзостей этих самых, и по городу, и
по всей даже губернии, производил немало, и даже всякую меру в сем случае
потерял.
Возопила мать со птенцами, выгнал сирот из дому, и не по злобе токмо, а
и сам не знает иной раз человек, по какому побуждению стоит на своем. Ну,
помогали сперва, а потом пошла наниматься в работу. Да только какой у нас,
окромя фабрики, заработок; там полы вымоет, там в огороде выполет, там
баньку вытопит, да с ребеночком-то на руках и взвоет; а четверо прочих тут
же по улице в рубашонках бегают. Когда на коленки их у паперти ставила, все
еще в башмачонках были, каких ни есть, да в салопчиках, все как ни есть, а
купецкие дети; а тут уж пошли бегать и босенькие: на ребенке одежонка горит,
известно. Ну, а деткам что: было бы солнышко, радуются, гибели не чувствуют,
словно птички, голосочки их что колокольчики. Думает вдова: "Станет зима, и
куда я вас тогда подеваю; хоть бы вас к тому сроку бог прибрал!" Только не
дождалась до зимы. Есть по нашему месту такой на детей кашель, коклюш, что с
одного на другого переходит. Перво-наперво померла грудная девочка, а за ней
заболели и прочие, и всех-то четырех девочек, в ту же осень, одну за другой
снесла. Одну-то, правда, на улице лошади раздавили. Что же ты думаешь?
Похоронила да и взвыла; то проклинала, а как бог прибрал, жалко стало.
Материнское сердце!
Остался у ней в живых один лишь старшенький мальчик, и уж не надышит
она над ним, трепещет. Слабенький был и нежный и личиком миловидный, как
девочка. И свела она его на фабрику, к крестному его отцу, управляющему, а
сама в нянюшки к чиновнику нанялась. Только бегает мальчик раз на дворе, а
тут вдруг и подъехал на паре Максим Иванович, да как раз выпимши; а
мальчик-то с лестницы прямо на него, невзначай то есть, посклизнулся, да
прямо об него стукнулся, как он с дрожек сходил, и обеими руками ему прямо в
живот. Схватил он его за волосенки, завопил: "Чей такой? Лозы! Высечь его,
говорит, тот же час при мне". Помертвел мальчик, стали сечь, закричал. "Так
ты еще и кричишь? секи ж его, пока кричать перестанет!" Мало ли, много ли
секли, не перестал кричать, пока не омертвел вовсе. Тут и бросили сечь,
испугались, не дышит мальчик, лежит в бесчувствии. Сказывали потом, что
немного и секли, да уж пуглив был очень. Испугался было и Максим Иванович:
"Чей такой?" - спросил; сказали ему. "Ишь ведь! снести его к матери; чего он
тут на фабрике шлялся?" Два дня потом молчал и опять спросил: "А что
мальчик?" А с мальчиком вышло худо: заболел, у матери в угле лежит, та и
место по тому случаю у чиновников бросила, и вышло у него воспаление в
легких. "Ишь ведь! - произнес, - и с чего, кажись? Диви б его больно секли:
самое лишь малое пристрастие произвели. Я и над всеми прочими такие точно
побои произносил; сходило без всяких таких пустяков". Ждал было он, что мать
пойдет жаловаться, и, возгордясь, молчал; только где уж, не посмела мать
жаловаться. И послал он ей тогда от себя пятнадцать рублей и лекаря от себя;
и не то чтоб побоявшись чего, а так, задумался. А тут скоро и срок ему
подошел, запил недели на три.
Миновала зима, и на самое светло Христово воскресенье, в самый великий
день, спрашивает Максим Иванович опять: "А что тот самый мальчик?" А всю
зиму молчал, не спрашивал. И говорят ему: "Выздоровел, у матери, а та все
поденно уходит". И поехал Максим Иванович того же дня ко вдове, в дом не
вошел, а вызвал к воротам, сам на дрожках сидит: "Вот что, говорит, честная
вдова, хочу я твоему сыну чтобы истинным благодетелем быть и беспредельные
милости ему оказать: беру его отселе к себе, в самый мой дом. И ежели вмале
мне угодит, то достаточный капитал ему отпишу; а совсем ежели угодит, то и
всего состояния нашего могу его, по смерти, преемником утвердить, равно как
родного бы сына, с тем, однако, чтобы ваша милость, окромя великих
праздников, в дом не жаловали. Коли складно по-вашему, так завтра утром
приводи мальчика, не все ему в бабки играть". И, сказав, уехал, мать оставив
как бы в безумии. Прослышали люди, говорят ей: "Возрастет малый, сам
попрекать тебя станет, что лишила его такой судьбы". Ночь-то над ним
поплакала, а поутру отвела дитя. А мальчик ни жив ни мертв.
Одел его Максим Иванович как барчонка, и учителя нанял, и с того самого
часу за книгу засадил; и так дошло, что и с глаз его не спускает, все при
себе. Чуть мальчик зазевается, он уж и кричит: "За книгу! учись: я тебя
человеком сделать хочу". А мальчик хилый, с того самого разу, после
побоев-то, кашлять стал. "У меня ль не житье! - дивится Максим Иванович, - у
матери босой бегал, корки жевал, чего ж он еще пуще прежнего хил?" А учитель
и говорит: "Всякому мальчику, говорит, надо и порезвиться, не все учиться;
ему моцион необходим", и вывел ему все резоном. Максим Иванович подумал:
"Это ты правду говоришь". А был тот учитель Петр Степанович, царство ему
небесное, как бы словно юродивый; пил уж оченно, так даже, что и слишком, и
по тому самому его давно уже от всякого места отставили и жил по городу все
одно что милостыней, а ума был великого и в науках тверд. "Мне бы не здесь
быть, - сам говорил про себя, - мне в университете профессором только быть,
а здесь я в грязь погружен и ". Сел
Максим Иванович и кричит мальчику: "Резвись!" - а тот перед ним еле дышит. И
до того дошло, что самого голосу его ребенок не мог снести - так весь и
затрепещется. А Максим-то Иванович все пуще удивляется: "Ни он такой, ни он
этакой; я его из грязи взял, в драдедам (2) одел; на нем полсапожки
матерчатые, рубашка с вышивкой, как генеральского сына держу, чего ж он ко
мне не привержен? Чего как волчонок молчит?" И хоть давно уж все перестали
удивляться на Максима Ивановича, но тут опять задивились: из себя вышел
человек; к этакому малому ребенку пристал, отступиться не может. "Жив не
желаю быть, а характер в нем искореню. Меня отец его, на смертном одре, уже
святого причастья вкусив, проклинал; это у него отцовский характер". И ведь
даже ни разу лозы не употребил (с того разу боялся). Запугал он его, вот
что. Без лозы запугал.
И случилось дело. Только он раз вышел, а мальчик вскочил из-за книги да
на стул: пред тем на шифонерку мяч забросил, так чтоб мячик ему достать, да
об фарфоровую лампу на шифонерке рукавом и зацепил; лампа-то грохнулась, да
на пол, да вдребезги, ажно по всему дому зазвенело, а вещь дорогая - фарфор
саксонский. А тут вдруг Максим Иванович из третьей комнаты услышал и
завопил. Бросился ребенок бежать куда глаза глядят с перепугу, выбежал на
террасу, да через сад, да задней калиткой прямо на набережную. А по
набережной там бульвар идет, старые ракиты стоят, место веселое. Сбежал он
вниз к воде, люди видели, сплеснул руками, у самого того места, где паром
пристает, да ужаснулся, что ли, перед водой - стал как вкопанный. А место
это широкое, река быстрая, барки проходят; на той стороне лавки, площадь,
храм божий златыми главами сияет. И как раз тут на перевоз поспешала с
дочкой полковница Ферзинг - полк стоял пехотный. Дочка, тоже ребеночек лет
восьми, идет в беленьком платьице, смотрит на мальчика и смеется, а в руках
таку малую кошелочку деревенскую несет, а в кошелочке ежика. "Смотрите,
говорит, маменька, как мальчик смотрит на моего ежика". - "Нет, - говорит
полковница, - а он испугался чего-то. - Чего вы так испугались, хорошенький
мальчик?" (Так все это потом и рассказывали.) "И какой, говорит, это
хорошенький мальчик, и как хорошо одет; чей вы, говорит, мальчик?" А он
никогда еще ежика не видывал, подступил, и смотрит, и уже забыл - детский
возраст! "Что это, говорит, у вас такое?" - "А это, - говорит барышня, - у
нас ежик, мы сейчас у деревенского мужика купили: он в лесу нашел". - "Как
же это, говорит, такой ежик?" - и уж смеется, и стал он его тыкать
пальчиком, а ежик-то щетинится, а девочка-то рада на мальчика: "Мы, говорит,
его домой несем и хотим приучать". - "Ах, говорит, подарите мне вашего
ежика!" И так он это ее умильно попросил, и только что выговорит, как вдруг
Максим-то Иванович над ним сверху: "А! Вот ты где! Держи его!" (До того
озверел, что сам без шапки из дому погнался за ним.) Мальчик, как вспомнил
про все, вскрикнул, бросился к воде, прижал себе к обеим грудкам по кулачку,
посмотрел в небеса (видели, видели!) - да бух в воду! Ну, закричали,
бросились с парома, стали ловить, да водой отнесло, река быстрая, а как
вытащили, уж и захлебнулся, - мертвенький. Грудкой-то слаб был, не стерпел
воды, да и много ль такому надо? И вот на памяти людской еще не было в тех
местах, чтобы такой малый робеночек на свою жизнь посягнул! Такой грех! И
что может сия малая душка на том свете господу богу сказать!
Над тем самым, с тех пор, Максим Иванович и задумался. И переменился
человек, что узнать нельзя. Больно уж тогда опечалился. Стал было пить,
много пил, да бросил - не помогло. Бросил и на фабрику ездить, никого не
слушает. Говорят ему что - молчит али рукой махнет. Так проходил он месяца с
два, а потом стал сам с собой говорить. Ходит и сам с собой говорит. Сгорела
подгородная деревнюшка Васькова, выгорело девять домов; поехал Максим
Иванович взглянуть. Обступили его погорельцы, взвыли - обещал помочь и
приказ отдал, а потом призвал управляющего и все отменил: "Не надоть,
говорит, ничего давать" - и не сказал за что. "В попрание меня, говорит,
отдал господь всем людям, яко же некоего изверга, то уж пусть так и будет.
Как ветер, говорит, развеялась слава моя". Приехал к нему сам архимандрит,
старец был строгий и в монастыре общежитие ввел. "Ты чего?" - говорит,
строго так. "А я вот чего", - и раскрыл ему Максим Иванович книгу и указал
место:
"А иже аще соблазнит единого малых сих верующих в мя, уне есть ему, да
обесится жернов оселский на выи его, и потонет в пучине морстей" (Матф. 18,
6).
- Да, - сказал архимандрит, - хоть и не о том сие прямо сказано, а все
же соприкасается. Беда, коли мерку свою потеряет человек, - пропадет тот
человек. А ты возмнил.
А Максим Иванович сидит, словно столбняк на него нашел. Архимандрит
глядел-глядел.
- Слушай, говорит, и запомни. Сказано: "Слова отчаянного летят на
ветер". И еще то вспомни, что и ангелы божии несовершенны, а совершен и
безгрешен токмо един бог наш Иисус Христос, ему же ангелы служат. Да и не
хотел же ты смерти сего младенца, а только был безрассуден. Только вот что,
говорит, мне даже чудесно: мало ль ты, говорит, еще горших бесчинств
произносил, мало ль по миру людей пустил, мало ль растлил, мало ль погубил,
- все одно как бы убиением? И не его ли сестры еще прежде того все
перемерли, все четыре младенчика, почти что на глазах твоих? Чего ж тебя так
сей единый смутил? Ведь о прежних всех, полагаю, не то что сожалеть, а и
думать забыл? Почему же так устрашился младенца сего, в коем и не весьма
повинен?
- Во сне мне снится, - изрек Максим Иванович.
- И что же?
Но ничего более не открыл, сидит, молчит. Удивился архимандрит да с тем
и отъехал: ничего уж тут не поделаешь.
И послал Максим Иванович за учителем, за Петром Степановичем; с самого
того случая не видались.
- Помнишь ты? - говорит.
- Помню, - говорит.
- Ты, говорит, здесь масляной краской в трактир картины мазал и с
архиреева портрета копию снимал. Можешь ты мне написать краской картину
одну?
- Я, говорит, все могу; я, говорит, всякий талант имею и все могу.
- Напиши же ты мне картину самую большую, во всю стену, и напиши на ней
перво-наперво реку, и спуск, и перевоз, и чтоб все люди, какие были тогда,
все тут были. И чтоб полковница и девочка были, и тот самый ежик. Да и
другой берег весь мне спиши, чтоб виден был, как есть: и церковь, и площадь,
и лавки, и где извозчики стоят, - все, как есть, спиши. И тут у перевоза
мальчика, над самой рекой, на том самом месте, и беспременно, чтобы два
кулачка вот так к груди прижал, к обоим сосочкам. Беспременно это. И раскрой
ты перед ним с той стороны, над церковью, небо, и чтобы все ангелы во свете
небесном летели встречать его. Можешь потрафить аль нет?
- Я все могу.
- Я не то чтоб такого Трифона, как ты, я и первейшего живописца из
Москвы могу выписать, али хоша бы из самого Лондона, да ты его лик помнишь.
Если выйдет не схож али мало схож, то дам тебе всего пятьдесят рублей, а
если выйдет совсем похож, то дам двести рублей. Помни, глазки голубенькие...
Да чтобы самая-самая большая картина вышла.
Изготовились; стал писать Петр Степанович, да вдруг и приходит:
- Нет, говорит, в таком виде нельзя писать.
- Что так?
- Потому что грех сей, самоубивство, есть самый великий из всех грехов.
То как же ангели его будут стречать после такого греха?
- Да ведь он - младенец, ему не вменимо.
- Нет, не младенец, а уже отрок: восьми уже лет был, когда сие
совершилось. Все же он хотя некий ответ должен дать. Еще пуще ужаснулся
Максим Иванович.
- А я, - говорит Петр Степанович, - вот как придумал: небо открывать не
станем и ангелов писать нечего; а спущу я с неба, как бы в встречу ему, луч;
такой один светлый луч: все равно как бы нечто и выйдет.
Так и пустили луч. И видел я сам потом, уже спустя, картину сию, и этот
луч самый, и реку - во всю стену вытянул, вся синяя; и отрок милый тут же,
обе ручки к грудкам прижал, и маленькую барышню, и ежика - все потрафил.
Только Максим Иванович тогда никому картину не открыл, а запер ее в кабинете
на ключ от всех глаз. А уж как рвались по городу, чтоб повидать: всех гнать
велел. Большой разговор пошел. А Петр Степанович словно из себя тогда вышел:
"Я, говорит, теперь уже все могу; мне, говорит, только в Санкт-Петербурге
при. дворе состоять". Любезнейший был человек, а превозноситься любил
беспримерно. И постигла его участь: как получил все двести рублей, начал
тотчас же пить и всем деньги показывать, похваляясь; и убил его пьяного
ночью наш мещанин, с которым и пил, и деньги ограбил; все сие наутро и
объяснилось.
А кончилось все так, что и теперь там напреж всего вспоминают. Вдруг
приезжает Максим Иванович к той самой вдове: нанимала на краю у мещанки в
избушке. На сей раз уже во двор вошел; стал пред ней да и поклонился в
землю. А та с тех разов больна была, еле двигалась. "Матушка, возопил,
честная вдовица, выйди за меня, изверга, замуж, дай жить на свете!" Та
глядит ни жива ни мертва. "Хочу, говорит, чтоб у нас еще мальчик родился, и
ежели родится он, тогда, значит, тот мальчик простил нас обоих: и тебя и
меня. Мне так мальчик велел". Видит она, что не в уме человек, а как бы в
исступлении, да все же не утерпела.
- Пустяки это все, - отвечает ему, - и одно малодушие. Через то самое
малодушие я всех моих птенцов истеряла. Я и видеть-то вас перед собой не
могу, а не то чтобы такую вековеченскую муку принять.
Отъехал Максим Иванович, да не унялся. Загрохотал весь город от такого
чуда. А Максим Иванович свах заслал. Выписал из губернии двух своих теток,
по мещанству жили. Тетки не тетки, все же родственницы, честь, значит; стали
те ее склонять, принялись улещать, из избы не выходят. Заслал и из
городских, и по купечеству, и протопопшу соборную, и из чиновниц; обступили
ее всем городом, а та даже гнушается: "Если б, говорит, сироты мои ожили, а
теперь на что? Да я перед сиротками моими какой грех приму!" Склонил и
архимандрита, подул и тот в ухо: "Ты, говорит, в нем нового человека
воззвать можешь". Ужаснулась она. А люди-то на нее удивляются: "Уж и как же
это можно, чтоб от такого счастья отказываться!" И вот чем же он ее в конце
покорил: "Все же он, говорит, самоубивец, и не младенец, а уже отрок, и по
летам ко святому причастью его уже прямо допустить нельзя было, а стало
быть, все же он хотя бы некий ответ должен дать. Если же вступишь со мной в
супружество, то великое обещание даю: выстрою новый храм токмо на вечный
помин души его". Против сего не устояла и согласилась. Так и повенчались.
И вышло всем на удивление. Стали они жить с самого первого дня в
великом и нелицемерном согласии, опасно соблюдая свое супружество, и как
единая душа в двух телесах. Зачала она в ту же зиму, и стали они посещать
храмы божии и трепетать гнева господня. Были в трех монастырях и внимали
пророчествам. Он же соорудил обещанный храм и выстроил в городе больницу и
богадельню. Отделил капитал на вдов и сирот. И воспомнил всех, кого обидел,
и возжелал возвратить; деньги же стал выдавать безмерно, так что уже супруга
и архимандрит придержали за руки, ибо "довольно, говорят, и сего".
Послушался Максим Иванович: "Я, говорит, в тот раз Фому обсчитал". Ну, Фоме
отдали. А Фома так даже заплакал: "Я, говорит, я и так... Многим и без того
довольны и вечно обязаны богу молить". Всех, стало быть, проникло оно, и,
значит, правду говорят, что хорошим примером будет жив человек. А народ там
добрый.
Фабрикой сама супруга стала орудовать, и так, что и теперь вспоминают.
Пить не перестал, но стала она его в эти самые дни соблюдать, а потом и
лечить. Речь его стала степенная, и даже самый глас изменился. Стал
жалостлив беспримерно, даже к скотам: увидал из окна, как мужик стегал
лошадь по голове безобразно, и тотчас выслал и купил у него лошадь за вдвое
цены. И получил дар слезный: кто бы с ним ни заговорил, так и зальется
слезами. Когда же приспело время ее, внял наконец господь их молитвам и
послал им сына, и стал Максим Иванович, еще в первый раз с тех пор, светел;
много милостыни роздал, много долгов простил, на крестины созвал весь город.
Созвал он это город, а на другой день, как ночь, вышел. Видит супруга, что с
ним нечто сталось, и поднесла к нему новорожденного: "Простил, говорит, нас
отрок, внял слезам и молитвам за него нашим". А о сем предмете, надо так
сказать, они во весь год ни разу не сказали слова, а лишь оба про себя
содержали. И поглядел на нее Максим Иванович мрачно, как ночь: "Подожди,
говорит: он, почитай, весь год не приходил, а в сию ночь опять приснился".
"Тут-то в первый раз проник и в мое сердце ужас, после сих странных слов", -
припоминала потом.
И не напрасно приснился отрок. Только что Максим Иванович о сем изрек,
почти, так сказать, в самую ту минуту приключилось с новорожденным нечто:
вдруг захворал. И болело дитя восемь дней, молились неустанно, и докторов
призывали, и выписали из Москвы самого первого доктора по чугунке. Прибыл
доктор, рассердился. "Я, говорит, самый первый доктор, меня вся Москва
ожидает". Прописал капель и уехал поспешно. Восемьсот рублей увез. А
ребеночек к вечеру помер.
И что же за сим? Отписал Максим Иванович все имущество любезной
супруге, выдал ей все капиталы и документы, завершил все правильно и
законным порядком, а затем стал перед ней и поклонился ей до земли: "Отпусти
ты меня, бесценная супруга моя, душу мою спасти, пока можно. Ежели время мое
без успеха душе проведу, то назад уже не возвращусь. Был я тверд и жесток, и
тягости налагал, но мню, что за скорби и странствия предстоящие не оставит
без воздаяния господь, ибо оставить все сие есть немалый крест и немалая
скорбь". И унимала его супруга со многими слезами: "Ты мне един теперь на
земле, на кого же останусь? Я, говорит, за год в сердце милость нажила". И
увещевали всем городом целый месяц, и молили его, и положили силой стеречь.
Но не послушал их и ночью скрытно вышел, и уже более не возвращался. А,
слышно, подвизается в странствиях и терпении даже до сегодня, а супругу
милую извещает ежегодно..."
Глава четвертая
I.
Теперь приступлю к окончательной катастрофе, завершающей мои записки.
Но чтоб продолжать дальше, я должен предварительно забежать вперед и
объяснить нечто, о чем я совсем в то время не знал, когда действовал, но о
чем узнал и что разъяснил себе вполне уже гораздо позже, то есть тогда,
когда все уже кончилось. Иначе не сумею быть ясным, так как пришлось бы все
писать загадками. И потому сделаю прямое и простое разъяснение, жертвуя так
называемою художественностью, и сделаю так, как бы и не я писал, без участия
моего сердца, а вроде как бы entrefilet в газетах.
Дело в том, что товарищ моего детства Ламберт очень, и даже прямо, мог
бы быть причислен к тем мерзким шайкам мелких пройдох, которые сообщаются
взаимно ради того, что называют теперь шантажом и на что подыскивают теперь
в своде законов определения и наказания. Шайка, в которой участвовал
Ламберт, завелась еще в Москве и уже наделала там довольно проказ
(впоследствии она была отчасти обнаружена). Я слышал потом, что в Москве у
них, некоторое время, был чрезвычайно опытный и неглупый руководитель и уже
пожилой человек. Пускались они в свои предприятия и всею шайкою и по частям.
Производили же, рядом с самыми грязненькими и нецензурными вещами (о
которых, впрочем, известия уже являлись в газетах), - и довольно сложные и
даже хитрые предприятия под руководством их шефа. Об некоторых я потом
узнал, но не буду передавать подробностей. Упомяну лишь, что главный
характер их приемов состоял в том, чтоб разузнать кой-какие секреты людей,
иногда честнейших и довольно высокопоставленных; затем они являлись к этим
лицам и грозили обнаружить документы (которых иногда совсем у них не было) и
за молчание требовали выкуп. Есть вещи и не грешные, и совсем не преступные,
но обнаружения которых испугается даже порядочный и твердый человек. Били
они большею частию на семейные тайны. Чтоб указать, как ловко действовал
иногда их шеф, расскажу, безо всяких подробностей и в трех только строках,
об одной их проделке. В одном весьма честном доме случилось действительно и
грешное и преступное дело; а именно жена одного известного и уважаемого
человека вошла в тайную любовную связь с одним молодым и богатым офицером.
Они это пронюхали и поступили так: прямо дали знать молодому человеку, что
уведомят мужа. Доказательств у них не было ни малейших, и молодой человек
про это знал отлично, да и сами они от него не таились; но вся ловкость
приема и вся хитрость расчета состояла в этом случае лишь в том соображении,
что уведомленный муж и без всяких доказательств поступит точно так же и
сделает те же самые шаги, как если б получил самые математические
доказательства. Они били тут на знание характера этого человека и на знание
его семейных обстоятельств. Главное то, что в шайке участвовал один молодой
человек из самого порядочного круга и которому удалось предварительно
достать сведения. С любовника они содрали очень недурную сумму, и безо
всякой для себя опасности, потому что жертва сама жаждала тайны.
Ламберт хоть и участвовал, но всецело к той московской шайке не
принадлежал; войдя же во вкус, начал помаленьку и в виде пробы действовать
от себя. Скажу заранее: он на это был не совсем способен. Был он весьма
неглуп и расчетлив, но горяч и, сверх того, простодушен или, лучше сказать,
наивен, то есть не знал ни людей, ни общества. Он, например, вовсе, кажется,
не понимал значения того московского шефа и полагал, что направлять и
...Закладка в соц.сетях
