Жанр: Классика
Подросток
...щала (по-французски, разумеется), что письмо она
тогда взрезала сама, что оно теперь у Ламберта и что Ламберт вместе с "этим
разбойником", cet homme noir, хотят зазвать Madame la gйnйrale и застрелить
ее, сейчас, через час... что она узнала все это от них и что вдруг ужасно
испугалась, потому что у них увидела пистолет, le pistolet, и теперь
бросилась сюда к нам, чтоб мы шли, спасли, предупредили... Cet homme noir...
Одним словом, все это было чрезвычайно правдоподобно, даже самая глупость
некоторых Альфонсинкиных разъяснений усиливала правдоподобие.
- Какой homme noir? - прокричала Татьяна Павловна.
- Tiens, j'ai oubliй son nom... Un homme affreux... Tiens, Versiloff.
- Версилов, быть не может! - завопил я.
- Ах нет, может! - взвизгнула Татьяна Павловна. - Да говори ты,
матушка, не прыгая, руками-то не махай; что ж они там хотят? Растолкуй,
матушка, толком: не поверю же я, что они стрелять в нее хотят?
"Матушка" растолковала так (NB: все была ложь, предупреждаю опять):
Versiloff будет сидеть за дверью, а Ламберт, как она войдет, покажет ей
cette lettre, тут Versiloff выскочит, и они ее... Oh, ils feront leur
vengeance! Что она, Альфонсинка, боится беды, потому что сама участвовала, a
cette dame, la gйnйrale, непременно приедет, "сейчас, сейчас", потому что
они послали ей с письма копию, и та тотчас увидит, что у них в самом деле
есть это письмо, и поедет к ним, а написал ей письмо один Ламберт, а про
Версилова она не знает; а Ламберт рекомендовался как приехавший из Москвы,
от одной московской дамы, une dame de Moscou (NB. Марья Ивановна!).
- Ах, тошно мне! Ах, тошно мне! - восклицала Татьяна Павловна.
- Sauvez-la, sauvez-la! - кричала Альфонсинка.
Уж конечно, в этом сумасшедшем известии даже с первого взгляда
заключалось нечто несообразное, но обдумывать было некогда, потому что в
сущности все было ужасно правдоподобно. Можно еще было предположить, и с
чрезвычайною вероятностью, что Катерина Николаевна, получив приглашение
Ламберта, заедет сначала к нам, к Татьяне Павловне, чтоб разъяснить дело; но
зато ведь этого могло и не случиться и она прямо могла проехать к ним, а уж
тогда - она пропала! Трудно было тоже поверить, чтоб она так и бросилась к
неизвестному ей Ламберту по первому зову; но опять и это могло почему-нибудь
так случиться, например, увидя копию и удостоверившись, что у них в самом
деле письмо ее, а тогда - все та же беда! Главное, времени у нас не
оставалось ни капли, даже чтоб рассудить.
- А Версилов ее зарежет! Если он унизил себя до Ламберта, то он ее
зарежет! Тут двойник! - вскричал я.
- Ах, этот "двойник"! - ломала руки Татьяна Павловна. - Ну, нечего тут,
- решилась она вдруг, - бери шапку, шубу и - вместе марш. Вези нас, матушка,
прямо к ним. Ах, далеко! Марья, Марья, если Катерина Николаевна приедет, то
скажи, что я сейчас буду и чтоб села и ждала меня, а если не захочет ждать,
то запри дверь и не выпускай ее силой. Скажи, что я так велела! Сто рублей
тебе, Марья, если сослужишь службу.
Мы выбежали на лестницу. Без сомнения, лучше нельзя было и придумать,
потому что, во всяком случае, главная беда была в квартире Ламберта, а если
в самом деле Катерина Николаевна приехала бы раньше к Татьяне Павловне, то
Марья всегда могла ее задержать. И однако, Татьяна Павловна, уже подозвав
извозчика, вдруг переменила решение.
- Ступай ты с ней! - велела она мне, оставляя меня с Альфонсинкой, - и
там умри, если надо, понимаешь? А я сейчас за тобой, а прежде махну-ка я к
ней, авось застану, потому что, как хочешь, а мне подозрительно!
И она полетела к Катерине Николаевне. Мы же с Альфонсинкой пустились к
Ламберту. Я погонял извозчика и на лету продолжал расспрашивать Альфонсинку,
но Альфонсинка больше отделывалась восклицаниями, а наконец и слезами. Но
нас всех хранил бог и уберег, когда все уже висело на ниточке. Мы не
проехали еще и четверти дороги, как вдруг я услышал за собой крик: меня
звали по имени. Я оглянулся - нас на извозчике догонял Тришатов.
- Куда? - кричал он испуганно, - и с ней, с Альфонсинкой!
- Тришатов! - крикнул я ему, - правду вы сказали - беда! еду к подлецу
Ламберту! Поедем вместе, все больше людей!
- Воротитесь, воротитесь сейчас! - прокричал Тришатов. - Ламберт
обманывает, и Альфонсинка обманывает. Меня рябой послал; их дома нет: я
встретил сейчас Версилова и Ламберта; они проехали к Татьяне Павловне... они
теперь там...
Я остановил извозчика и перескочил к Тришатову. До сих пор не понимаю,
каким образом я мог так вдруг решиться, но я вдруг поверил и вдруг решился.
Альфонсинка завопила ужасно, но мы ее бросили, и уж не знаю, поворотила ли
она за нами, или отправилась домой, но уж я ее больше не видал.
На извозчике Тришатов, кое-как и задыхаясь, сообщил мне, что есть
какая-то махинация, что Ламберт согласился было с рябым, но что рябой
изменил ему в последнее мгновение и сам послал сейчас Тришатова к Татьяне
Павловне уведомить ее, чтоб Ламберту и Альфонсинке не верить. Тришатов
прибавил, что больше он ничего не знает, потому что рябой ему ничего больше
не сообщил, потому что не успел, что он сам торопился куда-то и что все было
наскоро. "Я увидел, - продолжал Тришатов, - что вы едете, и погнался за
вами". Конечно, было ясно, что этот рябой тоже знает все, потому что послал
Тришатова прямо к Татьяне Павловне; но это уж была новая загадка.
Но, чтоб не вышло путаницы, я, прежде чем описывать катастрофу, объясню
всю настоящую правду и уже в последний раз забегу вперед.
IV.
Украв тогда письмо, Ламберт тотчас же соединился с Версиловым. О том,
как мог Версилов совокупиться с Ламбертом, - я пока и говорить не буду: это
- потом; главное - тут был "двойник"! Но, совокупившись с Версиловым,
Ламберту предстояло как можно хитрее заманить Катерину Николаевну. Версилов
прямо утверждал ему, что она не придет. Но у Ламберта еще с тех самых пор,
как я тогда, третьего дня вечером, встретил его на улице и, зарисовавшись,
объявил ему, что возвращу ей письмо в квартире Татьяны Павловны и при
Татьяне Павловне, - у Ламберта, с той самой минуты, над квартирой Татьяны
Павловны устроилось нечто вроде шпионства, а именно - подкуплена была Марья.
Марье он подарил двадцать рублей, и потом, через день, когда совершилась
кража документа, вторично посетил Марью и уже тут договорился с нею
радикально и обещал ей за услугу двести рублей.
Вот почему Марья, как услышала давеча, что в половине двенадцатого
Катерина Николаевна будет у Татьяны Павловны и что буду тут и я, то тотчас
же бросилась из дому и на извозчике прискакала с этим известием к Ламберту.
Именно про это-то она и должна была сообщить Ламберту - в том и заключалась
услуга. Как раз у Ламберта в ту минуту находился и Версилов. В один миг
Версилов выдумал эту адскую комбинацию. Говорят, что сумасшедшие в иные
минуты ужасно бывают хитры.
Комбинация состояла в том, чтоб выманить нас обоих, Татьяну и меня, из
квартиры во что бы ни стало, хоть на четверть только часа, но до приезда
Катерины Николаевны. Затем - ждать на улице и, только что мы с Татьяной
Павловной выйдем, вбежать в квартиру, которую отворит им Марья, и ждать
Катерину Николаевну. Альфонсинка же той порой должна была из всех сил
задерживать нас где хочет и как хочет. Катерина же Николаевна должна была
прибыть, как обещала, в половине двенадцатого, стало быть - непременно вдвое
раньше, чем мы могли воротиться. (Само собою, что Катерина Николаевна
никакого приглашения от Ламберта не получала и что Альфонсинка налгала, и
вот эту-то штуку и выдумал Версилов, во всех подробностях, а Альфонсинка
только разыграла роль испуганной предательницы.) Разумеется, они рисковали,
но рассудили они верно: "Сойдется - хорошо, не сойдется - еще ничего не
потеряно, потому что документ все-таки в руках". Но оно сошлось, да и не
могло не сойтись, потому что мы никак не могли не побежать за Альфонсинкой
уже по одному только предположению: "А ну как это все правда!" Опять
повторяю: рассудить было некогда.
V.
Мы вбежали с Тришатовым в кухню и застали Марью в испуге, Она была
поражена тем, что когда пропустила Ламберта и Версилова, то вдруг как-то
приметила в руках у Ламберта - револьвер. Хоть она и взяла деньги, но
револьвер вовсе не входил в ее расчеты. Она была в недоуменье и, чуть
завидела меня, так ко мне и бросилась:
- Генеральша пришла, а у них пистолет!
- Тришатов, постойте здесь в кухне, - распорядился я, - а чуть я
крикну, бегите изо всех сил ко мне на помощь.
Марья отворила мне дверь в коридорчик, и я скользнул в спальню Татьяны
Павловны - в ту самую каморку, в которой могла поместиться одна лишь только
кровать Татьяны Павловны и в которой я уже раз нечаянно подслушивал. Я сел
на кровать и тотчас отыскал себе щелку в портьере.
Но в комнате уже был шум и говорили громко; замечу, что Катерина
Николаевна вошла в квартиру ровно минуту спустя после них. Шум и говор я
заслышал еще из кухни; кричал Ламберт. Она сидела на диване, а он стоял
перед нею и кричал как дурак. Теперь я знаю, почему он так глупо потерялся:
он торопился и боялся, чтоб их не накрыли; потом я объясню, кого именно он
боялся. Письмо было у него в руках. Но Версилова в комнате не было; я
приготовился броситься при первой опасности. Передаю лишь смысл речей, может
быть, многое и не так припоминаю, но тогда я был в слишком большом волнении,
чтобы запомнить до последней точности.
- Это письмо стоит тридцать тысяч рублей, а вы удивляетесь! Оно сто
тысяч стоит, а я только тридцать прошу! - громко и страшно горячась,
проговорил Ламберт.
Катерина Николаевна хоть и видимо была испугана, но смотрела на него с
каким-то презрительным удивлением.
- Я вижу, что здесь устроена какая-то западня, и ничего не понимаю, -
сказала она, - но если только это письмо в самом деле у вас...
- Да вот оно, сами видите! Разве не то? В тридцать тысяч вексель, и ни
копейки меньше! - перебил ее Ламберт.
- У меня нет денег.
- Напишите вексель - вот бумага. Затем пойдете и достанете денег, а я
буду ждать, но неделю - не больше. Деньги принесете - отдам вексель и тогда
и письмо отдам.
- Вы говорите со мной таким .странным тоном. Вы ошибаетесь. У вас
сегодня же отберут этот документ, если я поеду и пожалуюсь.
- Кому? Ха-ха-ха! А скандал, а письмо покажем князю! Где отберут? Я не
держу документов в квартире. Я покажу князю через третье лицо. Не
упрямьтесь, барыня, благодарите, что я еще не много прошу, другой бы, кроме
того, попросил еще услуг... знаете каких... в которых ни одна хорошенькая
женщина не отказывает, при стеснительных обстоятельствах, вот каких...
Хе-хе-хе! Vous кtes belle, vous!
Катерина Николаевна стремительно встала с места, вся покраснела и -
плюнула ему в лицо. Затем быстро направилась было к двери. Вот тут-то дурак
Ламберт и выхватил револьвер. Он слепо, как ограниченный дурак, верил в
эффект документа, то есть - главное - не разглядел, с кем имеет дело, именно
потому, как я сказал уже, что считал всех с такими же подлыми чувствами, как
и он сам. Он с первого слова раздражил ее грубостью, тогда как она, может
быть, и не уклонилась бы войти в денежную сделку.
- Ни с места! - завопил он, рассвирепев от плевка, схватив ее за плечо
и показывая револьвер, - разумеется для одной лишь острастки. - Она
вскрикнула и опустилась на диван. Я ринулся в комнату; но в ту же минуту из
двери в коридор выбежал и Версилов. (Он там стоял и выжидал.) Не успел я
мигнуть, как он выхватил револьвер у Ламберта и из всей силы ударил его
револьвером по голове. Ламберт зашатался и упал без чувств; кровь хлынула из
его головы на ковер.
Она же, увидав Версилова, побледнела вдруг как полотно; несколько
мгновений смотрела на него неподвижно, в невыразимом ужасе, и вдруг упала в
обморок. Он бросился к ней. Все это теперь передо мной как бы мелькает. Я
помню, как с испугом увидел я тогда его красное, почти багровое лицо и
налившиеся кровью глаза. Думаю, что он хоть и заметил меня в комнате, но
меня как бы не узнал. Он схватил ее, бесчувственную, с неимоверною силою
поднял ее к себе на руки, как перышко, и бессмысленно стал носить ее по
комнате, как ребенка. Комната была крошечная, но он слонялся из угла в угол,
видимо не понимая, зачем это делает. В один какой-нибудь миг он лишился
тогда рассудка. Он все смотрел на ее лицо. Я бежал за ним и, главное, боялся
револьвера, который он так и забыл в своей правой руке и держал его возле
самой ее головы. Но он оттолкнул меня раз локтем, другой раз ногой. Я хотел
было крикнуть Тришатову, но боялся раздражить сумасшедшего. Наконец я вдруг
раздвинул портьеру и стал умолять его положить ее на кровать. Он подошел и
положил, а сам стал над нею, пристально с минуту смотрел ей в лицо и вдруг,
нагнувшись, поцеловал ее два раза в ее бледные губы. О, я понял наконец, что
это был человек уже совершенно вне себя. Вдруг он замахнулся на нее
револьвером, но, как бы догадавшись, обернул револьвер и навел его ей в
лицо. Я мгновенно, изо всей силы, схватил его за руку и закричал Тришатову.
Помню: мы оба боролись с ним, но он успел вырвать свою руку и выстрелить в
себя. Он хотел застрелить ее, а потом себя. Но когда мы не дали ее, то
уткнул револьвер себе прямо в сердце, но я успел оттолкнуть его руку кверху,
и пуля попала ему в плечо. В это мгновение с криком ворвалась Татьяна
Павловна; но он уже лежал на ковре без чувств, рядом с Ламбертом.
Глава тринадцатая. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
I.
Теперь этой сцене минуло почти уже полгода, и многое утекло с тех пор,
многое совсем изменилось, а для меня давно уже наступила новая жизнь... Но
развяжу и я читателя.
Для меня по крайней мере первым вопросом, и тогда и еще долго спустя,
было: как мог Версилов соединиться с таким, как Ламберт, и какую цель он
имел тогда в виду? Мало-помалу я пришел к некоторому разъяснению: по-моему,
Версилов в те мгновения, то есть в тот весь последний день и накануне, не
мог иметь ровно никакой твердой цели и даже, я думаю, совсем тут и не
рассуждал, а был под влиянием какого-то вихря чувств. Впрочем, настоящего
сумасшествия я не допускаю вовсе, тем более что он - и теперь вовсе не
сумасшедший. Но "двойника" допускаю несомненно. Что такое, собственно,
двойник? Двойник, по крайней мере по одной медицинской книге одного
эксперта, которую я потом нарочно прочел, двойник - это есть не что иное,
как первая ступень некоторого серьезного уже расстройства души, которое
может повести к довольно худому концу. Да и сам Версилов в сцене у мамы
разъяснил нам это тогдашнее "раздвоение" его чувств и воли с страшною
искренностью. Но опять-таки повторю: та сцена у мамы, тот расколотый образ
хоть бесспорно произошли под влиянием настоящего двойника, но мне всегда с
тех пор мерещилось, что отчасти тут и некоторая злорадная аллегория,
некоторая как бы ненависть к ожиданиям этих женщин, некоторая злоба к их
правам и к их суду, и вот он, пополам с двойником, и разбил этот образ!
"Так, дескать, расколются и ваши ожидания!" Одним словом, если и был
двойник, то была и просто блажь... Но все это - только моя догадка; решить
же наверно - трудно.
Правда, несмотря на обожание Катерины Николаевны, в нем всегда
коренилось самое искреннее и глубочайшее неверие в ее нравственные
достоинства. Я наверно думаю, что он так и ждал тогда за дверью ее унижения
перед Ламбертом. Но хотел ли он того, если даже и ждал? Опять-таки повторяю:
я твердо верю, что он ничего не хотел и даже не рассуждал. Ему просто
хотелось быть тут, выскочить потом, сказать ей что-нибудь, а может быть -
может быть, и оскорбить, может быть, и убить ее... Все могло случиться
тогда; но только, придя с Ламбертом, он ничего не знал из того, что
случится. Прибавлю, что револьвер был Ламбертов, а сам он пришел безоружный.
У видя же ее гордое достоинство, а главное, не стерпев подлеца Ламберта,
грозившего ей, он выскочил - и уж затем потерял рассудок. Хотел ли он ее
застрелить в то мгновение? По-моему, сам не знал того, но наверно бы
застрелил, если б мы не оттолкнули его руку.
Рана его оказалась несмертельною и зажила, но пролежал он довольно
долго - у мамы, разумеется. Теперь, когда я пишу эти строки, - на дворе
весна, половина мая, день прелестный, и у нас отворены окна. Мама сидит
около него; он гладит рукой ее щеки и волосы и с умилением засматривает ей в
глаза. О, это - только половина прежнего Версилова; от мамы он уже не
отходит и уж никогда не отойдет более. Он даже получил "дар слезный", как
выразился незабвенный Макар Иванович в своей повести о купце; впрочем, мне
кажется, что Версилов проживет долго. С нами он теперь совсем простодушен и
искренен, как дитя, не теряя, впрочем, ни меры, ни сдержанности и не говоря
лишнего. Весь ум его и весь нравственный склад его остались при нем, хотя
все, что было в нем идеального, еще сильнее выступило вперед. Я прямо скажу,
что никогда столько не любил его, как теперь, и мне жаль, что не имею ни
времени, ни места, чтобы поболее поговорить о нем. Впрочем, расскажу один
недавний анекдот (а их много): к великому посту он уже выздоровел и на
шестой неделе объявил, что будет говеть. Не говел он лет тридцать, я думаю,
или более. Мама была рада; стали готовить постное кушанье, довольно, однако,
дорогое и утонченное. Я слышал из другой комнаты, как он в понедельник и во
вторник напевал про себя: "Се жених грядет" - и восторгался и напевом и
стихом. В эти два дня он несколько раз прекрасно говорил о религии; но в
среду говенье вдруг прекратилось. Что-то его вдруг раздражило, какой-то
"забавный контраст", как он выразился смеясь. Что-то не понравилось ему в
наружности священника, в обстановке; но только он воротился и вдруг сказал с
тихою улыбкою: "Друзья мои, я очень люблю бога, но - я к этому не способен".
В тот же день за обедом уже подали ростбиф. Но я знаю, что мама часто и
теперь садится подле него и тихим голосом, с тихой улыбкой, начинает с ним
заговаривать иногда о самых отвлеченных вещах: теперь она вдруг как-то
осмелилась перед ним, но как это случилось - не знаю. Она садится около него
и говорит ему, всего чаще шепотом. Он слушает с улыбкою, гладит ее волосы,
целует ее руки, и самое полное счастье светится на лице его. С ним бывают
иногда и припадки, почти истерические. Он берет тогда ее фотографию, ту
самую, которую он в тот вечер целовал, смотрит на нее со слезами, целует,
вспоминает, подзывает нас всех к себе, но говорит в такие минуты мало... О
Катерине Николаевне он как будто совершенно забыл и имени ее ни разу не
упомянул. О браке с мамой тоже еще ничего у нас не сказано. Хотели было на
лето везти его за границу; но Татьяна Павловна настояла, чтоб не возить, да
и он сам не захотел. Летом они проживут на даче, где-то в деревне, в
Петербургском уезде. Кстати, мы все пока живем на средства Татьяны Павловны.
Одно прибавлю: мне страшно грустно, что, в течение этих записок, я часто
позволял себе относиться об этом человеке непочтительно и свысока. Но я
писал, слишком воображая себя таким именно, каким был в каждую из тех минут,
которые описывал. Кончив же записки и дописав последнюю строчку, я вдруг
почувствовал, что перевоспитал себя самого, именно процессом припоминания и
записывания. От многого отрекаюсь, что написал, особенно от тона некоторых
фраз и страниц, но не вычеркну и не поправлю ни единого слова.
Я сказал, что о Катерине Николаевне он не говорит ни единого слова; но
я даже думаю, что, может быть, и совсем излечился. О Катерине Николаевне
говорим иногда лишь я да Татьяна Павловна, да и то по секрету. Теперь
Катерина Николаевна за границей; я виделся с нею перед отъездом и был у ней
несколько раз. Из-за границы я уже получил от нее два письма и отвечал на
них. Но о содержании наших писем и о том, о чем мы переговорили, прощаясь
перед отъездом, я умолчу: это уже другая история, совсем новая история, и
даже, может быть, вся она еще в будущем. Я даже и с Татьяной Павловной о
некоторых вещах умалчиваю; но довольно. Прибавлю лишь, что Катерина
Николаевна не замужем и путешествует с Пелищевыми. Отец ее скончался, и она
- богатейшая из вдов. В настоящую минуту она в Париже. Разрыв ее с Бьорингом
произошел быстро и как бы сам собой, то есть в высшей степени натурально.
Впрочем, расскажу об этом.
В утро той страшной сцены рябой, тот самый, к которому перешли Тришатов
и друг его, успел известить Бьоринга о предстоящем злоумышлении. Это
случилось таким образом: Ламберт все-таки склонил его к участию вместе и,
овладев тогда документом, сообщил ему все подробности и все обстоятельства
предприятия, а наконец, и самый последний момент их плана, то есть когда
Версилов выдумал комбинацию об обмане Татьяны Павловны. Но в решительное
мгновение рябой предпочел изменить Ламберту, будучи благоразумнее их всех и
предвидя в проектах их возможность уголовщины. Главное же: он почитал
благодарность Бьоринга гораздо вернее фантастического плана неумелого, но
горячего Ламберта и почти помешанного от страсти Версилова. Все это я узнал
потом от Тришатова. Кстати, я не знаю и не понимаю отношений Ламберта к
рябому и почему Ламберт не мог без него обойтись. Но гораздо любопытнее для
меня вопрос: зачем нужен был Ламберту Версилов, тогда как Ламберт, имея уже
в руках документ, совершенно бы мог обойтись без его помощи? Ответ мне
теперь ясен: Версилов нужен был ему, во-первых, по знанию обстоятельств, а
главное, Версилов был нужен ему, в случае переполоха или какой беды, чтобы
свалить на него всю ответственность. А так как денег Версилову было не надо,
то Ламберт и почел его помощь даже весьма не лишнею. Но Бьоринг не поспел
тогда вовремя. Он прибыл уже через час после выстрела, когда квартира
Татьяны Павловны представляла уже совсем другой вид. А именно: минут пять
спустя после того как Версилов упал на ковер окровавленный, приподнялся и
встал Ламберт, которого мы все считали убитым. Он с удивлением осмотрелся,
вдруг быстро сообразил и вышел в кухню, не говоря ни слова, там надел свою
шубу и исчез навсегда. "Документ" он оставил на столе. Я слышал, что он даже
не был и болен, а лишь немного похворал; удар револьвером ошеломил его и
вызвал кровь, не произведя более никакой беды. Меж тем Тришатов уже убежал
за доктором; но еще до доктора очнулся и Версилов, а еще до Версилова
Татьяна Павловна, приведя в чувство Катерину Николаевну, успела отвезти ее к
ней домой. Таким образом, когда вбежал к нам Бьоринг, то в квартире Татьяны
Павловны находились лишь я, доктор, больной Версилов и мама, еще больная, но
прибывшая к нему вне себя и за которой сбегал тот же Тришатов. Бьоринг
посмотрел с недоумением и, как только узнал, что Катерина Николаевна уже
уехала, тотчас отправился к ней, не сказав у нас ни слова.
Он был смущен; он ясно видел, что теперь скандал и огласка почти
неминуемы. Большого скандала, однако же, не произошло, а вышли лишь слухи.
Скрыть выстрела не удалось - это правда; но вся главная история, в главной
сущности своей, осталась почти неизвестною; следствие определило только, что
некто В., влюбленный человек, притом семейный и почти пятидесятилетний, в
исступлении страсти и объясняя свою страсть особе, достойной высшего
уважения, но совсем не разделявшей его чувств, сделал, в припадке безумия, в
себя выстрел. Ничего больше не вышло наружу, и в таком виде известие
проникло темными слухами и в газеты, без собственных имен, с начальными лишь
буквами фамилий. По крайней мере я знаю, что Ламберта, например, совсем не
обеспокоили. Тем не менее Бьоринг, знавший истину, испугался. Вот тут-то,
как нарочно, ему вдруг удалось узнать о происходившем свидании, глаз на
глаз, Катерины Николаевны с влюбленным в нее Версиловым, еще за два дня до
той катастрофы. Это его взорвало, и он, довольно неосторожно, позволил себе
заметить Катерине Николаевне, что после этого его уже не удивляет, что с ней
могут происходить такие фантастические истории. Катерина Николаевна тут же и
отказала ему, без гнева, но и без колебаний. Все предрассудочное мнение ее о
каком-то благоразумии брака с этим человеком исчезло как дым. Может быть,
она уже и давно перед тем его разгадала, а может быть, после испытанного
потрясения, вдруг изменились некоторые ее взгляды и чувства. Но тут я опять
умолкаю. Прибавлю только, что Ламберт исчез в Москву, и я слышал, что там в
чем-то попался. А Тришатова я давно уже, почти с тех самых пор, выпустил из
виду, как ни стараюсь отыскать его след даже и теперь. Он исчез после смерти
своего друга "le grand dadais": тот застрелился.
II.
Я упомянул о смерти старого князя Николая Ивановича. Добрый,
симпатичный старик этот умер скоро после происшествия, впрочем, однако,
целый месяц спустя - умер ночью, в постели, от нервного удара. Я с того
самого дня, который он прожил на моей квартире, не видал его более.
Рассказывали про него, что будто бы он стал в этот месяц несравненно
разумнее, даже суровее, не пугался более, не плакал и даже совсем ни разу не
произнес во все это время ни единого слова об Анне Андреевне. Вся любовь
...Закладка в соц.сетях
