Жанр: Классика
Подросток
... я и вернулся.
Анна Андреевна торопливо вошла ко мне, сложила передо мной руки и
сказала, что "уже не для нее, а для князя, умоляет меня не уходить и, когда
он проснется, пойти к нему. Без вас он погибнет, с ним случится нервный
удар; я боюсь, что он не вынесет еще до ночи..." Она прибавила, что самой ей
непременно надо будет отлучиться, "может быть, даже на два часа, и что
князя, стало быть, она оставляет на одного меня". Я с жаром дал ей слово,
что останусь до вечера и что, когда он проснется, употреблю все усилия, чтоб
развлечь его.
- А я исполню свой долг! - заключила она энергически. Она ушла.
Прибавлю, забегая вперед: она сама поехала отыскивать Ламберта; это была
последняя надежда ее; сверх того, побывала у брата и у родных Фанариотовых;
понятно, в каком состоянии духа должна была она вернуться.
Князь проснулся примерно через час по ее уходе. Я услышал через стену
его стон и тотчас побежал к нему; застал же его сидящим на кровати, в
халате, но до того испуганного уединением, светом одинокой лампы и чужой
комнатой, что, когда я вошел, он вздрогнул, привскочил и закричал. Я
бросился к нему, и когда он разглядел, что это я, то со слезами радости
начал меня обнимать.
- А мне сказали, что ты куда-то переехал на другую квартиру, испугался
и убежал.
- Кто вам мог сказать это?
- Кто мог? Видишь, я, может быть, это сам выдумал, а может быть, кто и
сказал. Представь, я сейчас сон видел: входит старик с бородой и с образом,
с расколотым надвое образом, и вдруг говорит: "Так расколется жизнь твоя!"
- Ах, боже мой, вы, наверно, уже слышали от кого-нибудь, что Версилов
разбил вчера образ?
- N'est-ce pas? Слышал, слышал! Я от Настасьи Егоровны еще давеча утром
слышал. Она сюда перевозила мой чемодан и собачку.
- Ну, вот и приснилось.
- Ну, все равно; и представь, этот старик все мне грозил пальцем. Где
же Анна Андреевна?
- Она сейчас воротится.
- Откуда? Она тоже уехала? - болезненно воскликнул он.
- Нет, нет, она сейчас тут будет и просила меня у вас посидеть.
- Oui, прийти. Итак, наш Андрей Петрович с ума спятил; "как невзначай и
как проворно!" Я всегда предрекал ему, что он этим самым кончит. Друг мой,
постой...
Он вдруг схватил меня рукой за сюртук и притянул к себе.
- Хозяин давеча, - зашептал он, - приносит вдруг фотографии, гадкие
женские фотографии, все голых женщин в разных восточных видах, и начинает
вдруг показывать мне в стекло... Я, видишь ли, хвалил скрепя сердце, но так
ведь точно они гадких женщин приводили к тому несчастному, с тем чтоб потом
тем удобнее опоить его...
- Это вы все о фон Зоне, да полноте же, князь! Хозяин - дурак и ничего
больше!
- Дурак и ничего больше! C'est mon opinion! Друг мой, если можешь, то
спаси меня отсюдова! - сложил он вдруг предо мною руки.
- Князь, все, что только могу! Я весь ваш... Милый князь, подождите, и
я, может быть, все улажу!
- N'est-ce pas? Мы возьмем да и убежим, а чемодан оставим для виду, так
что он и подумает, что мы воротимся.
- Куда убежим? а Анна Андреевна?
- Нет, нет, вместе с Анной Андреевной... Oh, mon cher, у меня в голове
какая-то каша... Постой: там, в саке направо, портрет Кати; я сунул его
давеча потихоньку, чтоб Анна Андреевна и особенно чтоб эта Настасья Егоровна
не приметили; вынь, ради бога, поскорее, поосторожнее, смотри, чтоб нас не
застали... Да нельзя ли насадить на дверь крючок?
Действительно, я отыскал в саке фотографический, в овальной рамке,
портрет Катерины Николаевны. Он взял его в руку, поднес к свету, и слезы
вдруг потекли по его желтым, худым щекам.
- C'est un ange, c'est un ange du ciel! - восклицал он. - Всю жизнь я
был перед ней виноват... и вот теперь! Chиre enfant, я не верю ничему,
ничему не верю! Друг мой, скажи мне: ну можно ли представить, что меня хотят
засадить в сумасшедший дом? Je dis des choses charmantes et tout le monde
rit... и вдруг этого-то человека - везут в сумасшедший дом?
- Никогда этого не было! - вскричал я. - Это - ошибка. Я знаю ее
чувства!
- И ты тоже знаешь ее чувства? Ну и прекрасно! Друг мой, ты воскресил
меня. Что же они мне про тебя наговорили? Друг мой, позови сюда Катю, и
пусть они обе при мне поцелуются, и я повезу их домой, а хозяина мы
прогоним!
Он встал, сложил предо мною руки и вдруг стал предо мной на колени.
- Cher, - зашептал он в каком-то безумном уже страхе, весь дрожа как
лист, - друг мой, скажи мне всю правду: куда меня теперь денут?
- Боже! - вскричал я, подымая его и сажая на кровать, - да вы и мне,
наконец, не верите; вы думаете, что и я в заговоре? Да я вас здесь никому
тронуть пальцем не дам!
- C'est зa, не давай, - пролепетал он, крепко ухватив меня за локти
обеими руками и продолжая дрожать. - Не давай меня никому! И не лги мне сам
ничего... потому что неужто же меня отсюда отвезут? Послушай, этот хозяин,
Ипполит, или как его, он... не доктор?
- Какой доктор?
- Это... это - не сумасшедший дом, вот здесь, в этой комнате?
Но в это мгновение вдруг отворилась дверь, и вошла Анна Андреевна.
Должно быть, она подслушивала у двери и, не вытерпев, отворила слишком
внезапно, -и князь, вздрагивавший при каждом скрипе, вскрикнул и бросился
ничком в подушку. С ним произошло наконец что-то вроде припадка,
разрешившегося рыданиями.
- Вот - плоды вашего дела, - проговорил я ей, указывая на старика.
- Нет, это - плоды вашего дела! - резко возвысила она голос. - В
последний раз обращаюсь к вам, Аркадий Макарович, - хотите ли вы обнаружить
адскую интригу против беззащитного старика и пожертвовать "безумными и
детскими любовными мечтами вашими", чтоб спасти родную вашу сестру?
- Я спасу вас всех, но только так, как я вам сказал давеча! Я бегу
опять; может быть, через час здесь будет сама Катерина Николаевна! Я всех
примирю, и все будут счастливы! - воскликнул я почти в вдохновении.
- Приведи, приведи ее сюда, - встрепенулся князь. - Поведите меня к
ней! я хочу Катю, я хочу видеть Катю и благословить ее! - восклицал он,
воздымая руки и порываясь с постели.
- Видите, - указал я на него Анне Андреевне, - слышите, что он говорит:
теперь уж во всяком случае никакой "документ" вам не поможет.
- Вижу, но он еще помог бы оправдать мой поступок во мнении света, а
теперь - я опозорена! Довольно; совесть моя чиста. Я оставлена всеми, даже
родным братом моим, испугавшимся неуспеха... Но я исполню свой долг и
останусь подле этого несчастного, его нянькой, сиделкой!
Но времени терять было нечего, я выбежал из комнаты. - Я возвращусь
через час и возвращусь не один! - прокричал я с порога.
Глава двенадцатая
I.
Наконец-то я застал Татьяну Павловну! Я разом изложил ей все - все о
документе и все, до последней нитки, о том, что у нас теперь на квартире.
Хотя она и сама слишком понимала эти события и могла бы с двух слов схватить
дело, однако изложение заняло у нас, я думаю, минут десять. Говорил я один,
говорил всю правду и не стыдился. Она молча и неподвижно, выпрямившись как
спица, сидела на своем стуле, сжав губы, не спуская с меня глаз и слушая из
всех сил. Но когда я кончил, вдруг вскочила со стула, и до того
стремительно, что вскочил и я.
- Ах, пащенок! Так это письмо в самом деле у тебя было зашито, и
зашивала дура Марья Ивановна! Ах вы, мерзавцы-безобразники! Так ты с тем,
чтоб покорять сердца, сюда ехал, высший свет побеждать, Черту Ивановичу
отметить за то, что побочный сын, захотел?
- Татьяна Павловна, - вскричал я, - не смейте браниться! Может быть,
вы-то, с вашею бранью, с самого начала и были причиною моего здешнего
ожесточения. Да, я - побочный сын и, может быть, действительно хотел
отмстить за то, что побочный сын, и действительно, может быть, какому-то
Черту Ивановичу, потому что сам черт тут не найдет виноватого; но вспомните,
что я отверг союз с мерзавцами и победил свои страсти! Я молча положу перед
нею документ и уйду, даже не дождавшись от нее слова; вы будете сами
свидетельницей!
- Давай, давай письмо сейчас, клади сейчас сюда письмо на стол! Да ты
лжешь, может быть?
- Оно в моем кармане зашито; сама Марья Ивановна зашивала; а здесь, как
сшили новый сюртук, я вынул из старого и сам перешил в этот новый сюртук;
вот оно здесь, пощупайте, не лгу-с!
- Давай его, вынимай его! - буянила Татьяна Павловна.
- Ни за что-с, это повторяю вам; я положу его перед нею при вас и уйду,
не дождавшись единого слова; но надобно, чтоб она знала и видела своими
глазами, что это я, я сам, передаю ей, добровольно, без принуждения и без
награды.
- Опять красоваться? Влюблен, пащенок?
- Говорите пакости сколько вам угодно: пусть, я заслужил, но я не
обижаюсь. О, пусть я покажусь ей мелким мальчишкой, который стерег ее и
замышлял заговор; но пусть она сознается, что я покорил самого себя, а
счастье ее поставил выше всего на свете! Ничего, Татьяна Павловна, ничего! Я
кричу себе: кураж и надежда! Пусть это первый мой шаг вступления на поприще,
но зато он хорошо кончился, благородно кончился! И что ж, что я ее люблю,
продолжал я вдохновенно и сверкая глазами, - я не стыжусь этого: мама -
ангел небесный, а она - царица земная! Версилов вернется к маме, а перед нею
мне стыдиться нечего; ведь я слышал же, что они там с Версиловым говорили, я
стоял за портьерой... О, мы все трое - "одного безумия люди"! Да вы знаете
ли, чье это словечко: "одного безумия люди"? Это - его словечко, Андрей
Петровичево! Да знаете ли, что нас здесь, может быть, и больше, чем трое,
одного-то безумия? Да бьюсь же об заклад, что и вы, четвертая, - этого же
безумия человек! Хотите, скажу: бьюсь об заклад, что вы сами были влюблены
всю жизнь в Андрея Петровича, а может быть, и теперь продолжаете...
Повторяю, я был в вдохновении и в каком-то счастье, но я не успел
договорить: она вдруг как-то неестественно быстро схватила меня рукой за
волосы и раза два качнула меня изо всей силы книзу... потом вдруг бросила и
ушла в угол, стала лицом к углу и закрыла лицо платком.
- Пащенок! Не смей мне больше этого никогда говорить! - проговорила она
плача.
Это все было так неожиданно, что я был, естественно, ошеломлен. Я стоял
и смотрел на нее, не зная еще, что сделаю.
- Фу, дурак! Поди сюда, поцелуй меня, дуру! - проговорила она вдруг,
плача и смеясь, - и не смей, не смей никогда мне это повторить... А я тебя
люблю и всю жизнь любила... дурака.
Я ее поцеловал. Скажу в скобках: с этих-то пор я с Татьяной Павловной и
стал другом.
- Ах да! Да что ж это я! - воскликнула она вдруг, ударяя себя по лбу, -
да что ты говоришь: старик князь у вас на квартире? Да правда ли?
- Уверяю вас.
- Ах боже мой! Ох, тошно мне! - закружилась и заметалась она по
комнате. - И они там с ним распоряжаются! Эх, грозы-то нет на дураков! И с
самого с утра? Ай да Анна Андреевна! Ай да монашенка! А ведь та-то,
Милитриса-то, ничего-то ведь и не ведает!
- Какая Милитриса?
- Да царица-то земная, идеал-то! Эх, да что ж теперь делать?
- Татьяна Павловна! - вскричал я опомнившись, - мы говорили глупости, а
забыли главное: я именно прибежал за Катериной Николаевной, и меня все опять
там ждут.
И я объяснил, что я передам документ лишь с тем, что она даст слово
немедленно примириться с Анной Андреевной и даже согласиться на брак ее...
- И прекрасно, - перебила Татьяна Павловна, - и я тоже ей сто раз
повторяла. Ведь он умрет же до брака-то - все равно не женится, а если
деньги оставит ей в завещании, Анне-то, так ведь они же и без того уже
вписаны туда и оставлены...
- Неужели Катерине Николаевне только денег жаль?
- Нет, она все боялась, что документ у ней, у Анны-то, и я тоже. Мы ее
и сторожили. Дочери-то не хотелось старика потрясти, а немчурке, Бьорингу,
правда, и денег жалко было.
- И после этого она может выходить за Бьоринга?
- Да что ж с дурой поделаешь? Сказано - дура, так дура и будет вовеки.
Спокойствие, видишь, какое-то он ей доставит: "Надо ведь, говорит, за
кого-нибудь выходить, так за него будто всего ей способнее будет"; а вот и
увидим, как там ей будет способнее. Хватит себя потом по бокам руками, а уж
поздно будет.
- Так вы-то чего же допускаете? Ведь вы любите же ее; ведь вы в глаза
же ей говорили, что влюблены в нее?
- И влюблена, и больше, чем вас всех, люблю, вместе взятых, а все-таки
она - дура бессмысленная!
- Да сбегайте же за пей теперь, и мы все порешим и сами повезем ее к
отцу.
- Да нельзя, нельзя дурачок! То-то вот и есть! Ах, что делать! Ах,
тошно мне! - заметалась она опять, захватив, однако, рукою плед. - Э-эх,
кабы ты раньше четырьмя часами пришел, а теперь - восьмой, и она еще давеча
к Пелищевым обедать отправилась, а потом с ними в оперу.
- Господи, так в оперу нельзя ли сбегать... да нет, нельзя! Так что ж
теперь с стариком будет? Ведь он, пожалуй, ночью помрет!
- Слушай, не ходи туда, ступай к маме, ночуй там, а завтра рано...
- Нет, ни за что старика не оставлю, что бы ни вышло.
- И не оставляй; это - ты хорошо. А я, знаешь... побегу-ка я, однако, к
ней и оставлю записку... знаешь, я напишу нашими словами (она поймет!), что
документ тут и чтоб она завтра ровно в десять часов утра была у меня -
ровнешенько! Не беспокойся, явится, меня-то уж послушается: тут все разом и
сладим. А ты беги туда и финти пред стариком что есть мочи, уложи его спать,
авось вытянет до утра-то! Анну тоже не пугай; люблю ведь я и ее; ты к ней
несправедлив, потому что понимать тут не можешь: она обижена, она с детства
была обижена; ох, навалились вы все на меня! Да не забудь, скажи ей от меня,
что за это дело я сама взялась, сама, и от всего моего сердца, и чтоб она
была спокойна, и что гордости ее ущербу не будет... Ведь мы с ней в
последние-то дни совсем разбранились, расплевались - изругались! Ну, беги...
да постой, покажи-ка опять карман... да правда ли, правда ли? Ох, правда
ли?! Да отдай ты мне это письмо хоть на ночь, чего тебе? Оставь, не съем.
Ведь, пожалуй, за ночь-то из рук выпустишь... мненье переменишь?
- Ни за что! - вскрикнул я, - нате, щупайте, смотрите, а ни за что вам
не оставлю!
- Вижу, что бумажка, - щупала она пальцами. - Э-эх, ну хорошо, ступай,
а я к ней, может, и в театр махну, это ты хорошо сказал! Да беги же, беги!
- Татьяна Павловна, постойте, что мама?
- Жива.
- А Андрей Петрович? Она махнула рукой.
- Очнется!
Я побежал ободренный, обнадеженный, хоть удалось и не так, как я
рассчитывал. Но увы, судьба определила иначе, и меня ожидало другое -
подлинно есть фатум на свете!
II.
Еще с лестницы я заслышал в нашей квартире шум, и дверь в нее оказалась
отпертою. В коридоре стоял незнакомый лакей в ливрее. Петр Ипполитович и
жена его, оба чем-то перепуганные, находились тоже в коридоре и чего-то
ждали. Дверь к князю была отворена, и там раздавался громовый голос, который
я тотчас признал, - голос Бьоринга. Я не успел еще шагнуть двух шагов, как
вдруг увидал, что князя, заплаканного, трепещущего, выводили в коридор
Бьоринг и спутник его, барон Р., - тот самый, который являлся к Версилову
для переговоров. Князь рыдал в голос, обнимал и целовал Бьоринга. Кричал же
Бьоринг на Анну Андреевну, которая вышла было тоже в коридор за князем; он
ей грозил и, кажется, топал ногами - одним словом, сказался грубый
солдат-немец, несмотря на весь "свой высший свет". Потом обнаружилось, что
ему почему-то взбрело тогда в голову, что уж Анна Андреевна виновата в
чем-то даже уголовном и теперь несомненно должна отвечать за свой поступок
даже перед судом. По незнанию дела, он его преувеличил, как бывает со
многими, а потому уже стал считать себя вправе быть в высшей степени
бесцеремонным. Главное, он не успел еще вникнуть: известили его обо всем
анонимно, как оказалось после (и об чем я упомяну потом), и он налетел еще в
том состоянии взбесившегося господина, в котором даже и остроумнейшие люди
этой национальности готовы иногда драться, как сапожники. Анна Андреевна
встретила весь этот наскок в высшей степени с достоинством, но я не застал
того. Я видел только, что, выведя старика в коридор, Бьоринг вдруг оставил
его на руках барона Р. и, стремительно обернувшись к Анне Андреевне,
прокричал ей, вероятно отвечая на какое-нибудь ее замечание:
- Вы - интриганка! Вам нужны его деньги! С этой минуты вы опозорили
себя в обществе и будете отвечать перед судом!..
- Это вы эксплуатируете несчастного больного и довели его до безумия...
а кричите на меня потому, что я - женщина и меня некому защитить...
- Ах да! вы - невеста его, невеста! - злобно и неистово захохотал
Бьоринг.
- Барон, барон... Chиre enfant, je vous aime, - проплакнул князь,
простирая руки к Анне Андреевне.
- Идите, князь, идите: против вас был заговор Ид может быть, даже на
жизнь вашу! - прокричал Бьоринг.
- Oui, oui, je comprends, j'ai compris au commencement...
- Князь, - возвысила было голос Анна Андреевна, - вы меня оскорбляете и
допускаете меня оскорблять!
- Прочь! - крикнул вдруг на нее Бьоринг. Этого я не мог снести.
- Мерзавец! - завопил я на него. - Анна Андреевна, я - ваш защитник!
Тут я подробно не стану и не могу описывать. Сцена вышла ужасная и
низкая, а я вдруг как бы потерял рассудок. Кажется, я подскочил и ударил
его, по крайней мере сильно толкнул. Он тоже ударил меня из всей силы по
голове, так что я упал на пол. Опомнившись, я пустился уже за ними на
лестницу; помню, что у меня из носу текла кровь. У подъезда их ждала карета,
и, пока князя сажали, я подбежал к карете и, несмотря на отталкивавшего меня
лакея, опять бросился на Бьоринга. Тут не помню, как очутилась полиция.
Бьоринг схватил меня за шиворот и грозно велел городовому отвести меня в
участок. Я кричал, что и он должен идти вместе, чтоб вместе составить акт, и
что меня не смеют взять, почти что с моей квартиры. Но так как дело было на
улице, а не в квартире, и так как я кричал, бранился и дрался, как пьяный, и
так как Бьоринг был в своем мундире, то городовой и взял меня. Но тут уж я
пришел в полное исступление и, сопротивляясь из всех сил, кажется, ударил и
городового. Затем, помню, их вдруг явилось двое, и меня повели. Едва помню,
как привели меня в какую-то дымную, закуренную комнату, со множеством разных
людей, стоявших и сидевших, ждавших и писавших; я продолжал и здесь кричать,
я требовал акта. Но дело уже состояло не в одном акте, а усложнилось
буйством и бунтом против полицейской власти. Да и был я в слишком
безобразном виде. Кто-то вдруг грозно закричал на меня. Городовой меж тем
обвинял меня в драке, рассказал о полковнике...
- Как фамилия? - крикнул мне кто-то.
- Долгорукий, - проревел я.
- Князь Долгорукий?
Вне себя, я ответил каким-то весьма скверным ругательством, а затем...
затем помню, что меня потащили в какую-то темную каморку "для вытрезвления".
О, я не протестую. Вся публика прочла еще как-то недавно в газетах жалобу
какого-то господина, просидевшего всю ночь под арестом, связанного, и тоже в
комнате для вытрезвления, но тот, кажется, был даже и не виноват; я же был
виновен. Я повалился на нары в сообществе каких-то двух бесчувственно
спавших людей. У меня болела голова, стучало в висках, стучало сердце.
Должно быть, я обеспамятел и, кажется, бредил. Помню только, что проснулся
среди глубокой ночи и присел на нарах. Я разом припомнил все и все осмыслил
и, положив локти в колени, руками подперев голову, погрузился в глубокое
размышление.
О! я не стану описывать мои чувства, да и некогда мне, но отмечу лишь
одно: может быть, никогда не переживал я более отрадных мгновений в душе
моей, как в те минуты раздумья среди глубокой ночи, на нарах, под арестом.
Это может показаться странным читателю, некоторым щелкоперством, желанием
блеснуть оригинальностью - и, однако же, это все было так, как я говорю. Это
была одна из тех минут, которые, может быть, случаются и у каждого, но
приходят лишь раз какой-нибудь в жизни. В такую минуту решают судьбу свою,
определяют воззрение и говорят себе раз на всю жизнь: "Вот где правда и вот
куда идти, чтоб достать ее". Да, те мгновения были светом души моей.
Оскорбленный надменным Бьорингом и завтра же надеясь быть оскорбленным тою
великосветскою женщиной, я слишком знал, что могу им ужасно отмстить, но я
решил, что не буду мстить. Я решил, несмотря на все искушение, что не
обнаружу документа, не сделаю его известным уже целому свету (как уже и
вертелось в уме моем); я повторял себе, что завтра же положу перед нею это
письмо и, если надо, вместо благодарности вынесу даже насмешливую ее улыбку,
но все-таки не скажу ни слова и уйду от нее навсегда... Впрочем, нечего
распространяться. Обо всем же том, что произойдет со мной завтра здесь, как
меня поставят перед начальством и что со мной сделают, - я почти и думать
забыл. Я перекрестился с любовью, лег на нары и заснул ясным, детским сном.
Проснулся я поздно, когда уже рассвело. В комнате я уже был один. Я сел
и стал молча дожидаться, долго, около часу; должно быть, было уже около
девяти часов, когда меня вдруг позвали. Я бы мог войти в более глубокие
подробности, но не стоит, ибо все это теперь постороннее; мне же только бы
досказать главное. Отмечу лишь, что, к величайшему моему удивлению, со мной
обошлись неожиданно вежливо: меня что-то спросили, я им что-то ответил, и
мне тотчас же позволили уйти. Я вышел молча, и во взглядах их с
удовольствием прочел даже некоторое удивление к человеку, умевшему даже в
таком положении не потерять своего достоинства. Если б я не заметил этого,
то я бы не записал. У выхода ждала меня Татьяна Павловна. В двух словах
объясню, почему это так легко мне тогда сошло с рук.
Рано утром, еще, может быть, в восемь часов, Татьяна Павловна прилетела
в мою квартиру, то есть к Петру Ипполитовичу, все еще надеясь застать там
князя, и вдруг узнала о всех вчерашних ужасах, а главное, о том, что я был
арестован. Мигом бросилась она к Катерине Николаевне (которая еще вчера,
возвратясь из театра, свиделась с привезенным к ней отцом ее), разбудила ее,
напугала и потребовала, чтоб меня немедленно освободили. С запиской от нее
она тотчас же полетела к Бьорингу и немедленно вытребовала от него другую
записку, к "кому следует", с убедительнейшею просьбою самого Бьоринга
немедленно освободить меня, "арестованного по недоразумению". С этой
запиской она и прибыла в участок, и просьба его была уважена.
III.
Затем продолжаю о главном.
Татьяна Павловна, подхватив меня, посадила на извозчика и привезла к
себе, немедленно приказала самовар и сама отмыла и отчистила меня у себя в
кухне. В кухне же громко сказала мне, что в половине двенадцатого к ней
будет сама Катерина Николаевна - как еще давеча они условились обе - для
свидания со мной. Вот тут-то и услышала Марья. Через несколько минут она
подала самовар, а еще через две минуты, когда Татьяна Павловна вдруг ее
кликнула, она не отозвалась: оказалось, что она зачем-то вышла. Это я прошу
очень заметить читателя; было же тогда, я полагаю, без четверти десять
часов. Хоть Татьяна Павловна и рассердилась на ее исчезновение без спросу,
но подумала лишь, что она вышла в лавочку, и тут же пока забыла об этом. Да
и не до того нам было; мы говорили без умолку, потому что было о чем, так
что я, например, на исчезновение Марьи совсем почти и не обратил внимания;
прошу читателя и это запомнить.
Само собою, я был как в чаду; я излагал свои чувства, а главное - мы
ждали Катерину Николаевну, и мысль, что через час я с нею наконец встречусь,
и еще в такое решительное мгновение в моей жизни, приводила меня в трепет и
дрожь. Наконец, когда я выпил две чашки, Татьяна Павловна вдруг встала,
взяла со стола ножницы и сказала:
- Подавай карман, надо вынуть письмо - не при ней же взрезывать!
- Да! - воскликнул я и расстегнул сюртук.
- Что это у тебя тут напутано? Кто зашивал?
- Сам, сам, Татьяна Павловна.
- Ну и видно, что сам. Ну, вот оно... Письмо вынули; старый пакет был
тот же самый, а в нем торчала пустая бумажка.
- Это - что ж?.. - воскликнула Татьяна Павловна, перевертывая ее. - Что
с тобой?
Но я стоял уже без языка, бледный... и вдруг в бессилии опустился на
стул; право, со мной чуть не случился обморок.
- Да что тут еще! - завопила Татьяна Павловна. - Где ж твоя записка?
- Ламберт! - вскочил я вдруг, догадавшись и ударив себя по лбу.
Торопясь и задыхаясь, я ей все объяснил - и ночь у Ламберта, и наш
тогдашний заговор; впрочем, я ей еще вчера признался об этом заговоре.
- Украли! Украли! - кричал я, топоча по полу и схватив себя за волосы.
- Беда! - решила вдруг Татьяна Павловна, поняв, в чем дело. - Который
час?
Было около одиннадцати.
- Эх, нету Марьи!.. Марья, Марья!
- Что вам, барыня? - вдруг отозвалась Марья из кухни.
- Ты здесь? Да что ж теперь делать! Полечу я к ней... Эх ты, рохля,
рохля!
- А я - к Ламберту! - завопил я, - и задушу его, если надо!
- Барыня! - пропищала вдруг из кухни Марья, - тут какая-то вас очень
спрашивает...
Но она еще не успела договорить, как "какая-то" стремительно, с криком
и воплем ворвалась сама из кухни. Это была Альфонсинка. Не стану описывать
сцены в полной подробности; сцена была - обман и подделка, но должно
заметить, что сыграла ее Альфонсинка великолепно. С плачем раскаяния и с
неистовыми жестами она затре
...Закладка в соц.сетях
