Жанр: Классика
Подросток
...лчал. Страшный прилив гордости
залил всю мою душу, гордости или не знаю чего. Но я как бы сказал себе вдруг
в ту минуту: "Если спрошу хоть одно слово в объяснение, то опять ввяжусь в
этот мир и никогда не порешу с ним". Ненависть загорелась в моем сердце. Я
изо всех сил решился молчать и лежал неподвижно; она тоже примолкла на целую
минуту.
- Что князь Николай Иванович? - спросил я вдруг, как бы потеряв
рассудок. Дело в том, что я спросил решительно, чтобы перебить тему, и
вновь, нечаянно, сделал самый капитальный вопрос, сам как сумасшедший
возвращаясь опять в тот мир, из которого с такою судорогой только что
решился бежать.
- Они в Царском Селе-с. Захворали немного, а в городе эти теперешние
горячки пошли, все и посоветовали им переехать в Царское, в собственный
ихний тамошний дом, для хорошего воздуху-с.
Я не ответил.
- Анна Андреевна и генеральша их каждые три дня навещают, вместе и
ездят-с.
Анна Андреевна и генеральша (то есть она) - приятельницы! Вместе ездят!
Я молчал.
- Так дружны они обе стали-с, и Анна Андреевна о Катерине Николаевне до
того хорошо отзываются...
Я все молчал.
- А Катерина Николаевна опять в свет "ударилась", праздник за
праздником, совсем блистает; говорят, все даже придворные влюблены в нее...
а с господином Бьорингом все совсем оставили, и не бывать свадьбе; все про
то утверждают... с того самого будто бы разу.
То есть с письма Версилова. Я весь задрожал, но не проговорил ни слова.
- Анна Андреевна уж как сожалеют про князя Сергея Петровича, и Катерина
Николаевна тоже-с, и все про него говорят, что его оправдают, а того,
Стебелькова, осудят...
Я ненавистно поглядел на нее. Она встала и вдруг нагнулась ко мне.
- Анна Андреевна особенно приказали узнать про ваше здоровье, -
проговорила она совсем шепотом, - и очень приказали просить побывать к ней,
только что вы выходить начнете. Прощайте-с. Выздоравлйвайте-с, а я так и
скажу...
Она ушла. Я присел на кровати, холодный пот выступил у меня на лбу, но
я чувствовал не испуг: непостижимое для меня и безобразное известие о
Ламберте и его происках вовсе, например, не наполнило меня ужасом, судя по
страху, может быть безотчетному, с которым я вспоминал и в болезни и в
первые дни выздоровления о моей с ним встрече в тогдашнюю ночь. Напротив, в
то смутное первое мгновение на кровати, сейчас по уходе Настасьи Егоровны, я
даже и не останавливался на Ламберте, но... меня захватила пуще всего весть
о ней, о разрыве ее с Бьорингом и о счастье ее в свете, о праздниках, об
успехе, о "блеске".
"Блестят-с", - слышалось мне словцо Настасьи Егоровны. И я вдруг
почувствовал, что не мог с моими силами отбиться от этого круговорота, хоть
я и сумел скрепиться, молчать и не расспрашивать Настасью Егоровну после ее
чудных рассказов! Непомерная жажда этой жизни, их жизнь захватила весь мой
дух и... и еще какая-то другая сладостная жажда, которую я ощущал до счастья
и до мучительной боли. Мысли же мои как-то вертелись, но я давал им
вертеться. "Что тут рассуждать!" - чувствовалось мне. "Однако даже мама
смолчала мне, что Ламберт приходил, - думал я бессвязными отрывками, - это
Версилов велел молчать... Умру, а не спрошу Версилова о Ламберте!" -
"Версилов, - мелькало у меня опять, - Версилов и Ламберт, о, сколько у них
нового! Молодец Версилов! Напугал немца - Бьоринга, тем письмом; он
оклеветал ее; la calomnie... il en reste toujours quelque chose, и
придворный немец испугался скандала - ха-ха... вот ей и урок!" - "Ламберт...
уж не проник ли и к ней Ламберт? Еще бы! Отчего ж ей и с ним не
"связаться"?"
Тут вдруг я бросил думать всю эту бессмыслицу и в отчаянии упал головой
на подушку. "Да не будет же!" - воскликнул я с внезапною решимостью, вскочил
с постели, надел туфли, халат и прямо отправился в комнату Макара Ивановича,
точно там был отвод всем наваждениям, спасение, якорь, на котором я
удержусь.
В самом деле, могло быть, что я эту мысль тогда почувствовал всеми
силами моей души; для чего же иначе было мне тогда так неудержимо и вдруг
вскочить с места и в таком нравственном состоянии кинуться к Макару
Ивановичу?
III.
Но у Макара Ивановича я, совсем не ожидая того, застал людей - маму и
доктора. Так как я почему-то непременно представил себе, идя, что застану
старика одного, как и вчера, то и остановился на пороге в тупом недоумении.
Но не успел я нахмуриться, как тотчас же подошел и Версилов, а за ним вдруг
и Лиза... Все, значит, собрались зачем-то у Макара Ивановича и "как раз
когда не надо"!
- О здоровье вашем пришел узнать, - проговорил я, прямо подходя к
Макару Ивановичу.
- Спасибо, милый, ждал тебя: знал, что придешь! Ночкой-то о тебе думал.
Он ласково смотрел мне в глаза, и мне видимо было, что он меня чуть не
лучше всех любит, но я мигом и невольно заметил, что лицо его хоть и было
веселое, но что болезнь сделала-таки в ночь успехи. Доктор перед тем только
что весьма серьезно осмотрел его. Я узнал потом, что этот доктор (вот тот
самый молодой человек, с которым я поссорился и который с самого прибытия
Макара Ивановича лечил его) весьма внимательно относился к пациенту и - не
умею я только говорить их медицинским языком - предполагал в нем целое
осложнение разных болезней. Макар Иванович, как я с первого взгляда заметил,
состоял уже с ним в теснейших приятельских отношениях; мне это в тот же миг
не понравилось; а впрочем, и я, конечно, был очень скверен в ту минуту.
- В самом деле, Александр Семенович, как сегодня наш дорогой больной? -
осведомился Версилов. Если б я не был так потрясен, то мне первым делом было
бы ужасно любопытно проследить и за отношениями Версилова к этому старику, о
чем я уже вчера думал. Меня всего более поразило теперь чрезвычайно мягкое и
приятное выражение в лице Версилова; в нем было что-то совершенно искреннее.
Я как-то уж заметил, кажется, что у Версилова лицо становилось удивительно
прекрасным, когда он чуть-чуть только становился простодушным.
- Да вот мы все ссоримся, - ответил доктор.
- С Макаром-то Ивановичем? Не поверю: с ним нельзя ссориться.
- Да не слушается; по ночам не спит...
- Да перестань уж ты, Александр Семенович, полно браниться, -
рассмеялся Макар Иванович. - Ну что, батюшка, Андрей Петрович, как с нашей
барышней поступили? Вот она целое утро клокчет, беспокоится, - прибавил он,
показывая на маму.
- Ах, Андрей Петрович, - воскликнула действительно с чрезвычайным
беспокойством, мама, - расскажи уж поскорей, не томи: чем ее, бедную,
порешили?
- Осудили нашу барышню!
- Ах! - вскрикнула мама.
- Да не в Сибирь, успокойся - к пятнадцати рублям штрафу всего; комедия
вышла!
Он сел, сел и доктор. Это они говорили про Татьяну Павловну, и я еще
совсем не знал ничего об этой истории. Я сидел налево от Макара Ивановича, а
Лиза уселась напротив меня направо; у ней, видимо, было какое-то свое,
особое сегодняшнее горе, с которым она и пришла к маме; выражение лица ее
было беспокойное и раздраженное. В ту минуту мы как-то переглянулись, и я
вдруг подумал про себя: "Оба мы опозоренные, и мне надо сделать к ней первый
шаг". Сердце мое вдруг к ней смягчилось. Версилов между тем начал
рассказывать об утрешнем приключении.
Дело в том, что у Татьяны Павловны был в то утро в мировом суде процесс
с ее кухаркою. Дело в высшей степени пустое; я упоминал уже о том, что
злобная чухонка иногда, озлясь, молчала даже по неделям, не отвечая ни слова
своей барыне на ее вопросы; упоминал тоже и о слабости к ней Татьяны
Павловны, все от нее переносившей и ни за что не хотевшей прогнать ее раз
навсегда. Все эти психологические капризы старых дев и барынь, на мои глаза,
в высшей степени достойны презрения, а отнюдь не внимания, и если я решаюсь
упомянуть здесь об этой истории, то единственно потому, что этой кухарке
потом, в дальнейшем течении моего рассказа, суждено сыграть некоторую
немалую и роковую роль. И вот, выйдя наконец из терпения перед упрямой
чухонкой, не отвечавшей ей ничего уже несколько дней, Татьяна Павловна вдруг
ее наконец ударила, чего прежде никогда не случалось. Чухонка и тут не
произнесла даже ни малейшего звука, но в тот же день вошла в сообщение с
жившим по той же черной лестнице, где-то в углу внизу, отставным мичманом
Осетровым, занимавшимся хождением по разного рода делам и, разумеется,
возбуждением подобного рода дел в судах, из борьбы за существование.
Кончилось тем, что Татьяну Павловну позвали к мировому судье, а Версилову
пришлось почему-то показывать при разбирательстве дела в качестве свидетеля.
Рассказал это все Версилов необыкновенно весело и шутливо, так что даже
мама рассмеялась; он представил в лицах и Татьяну Павловну, и мичмана, и
кухарку. Кухарка с самого начала объявила суду, что хочет штраф деньгами, "а
то барыню как посадят, кому ж я готовить-то буду?" На вопросы судьи Татьяна
Павловна отвечала с великим высокомерием, не удостоивая даже оправдываться;
напротив, заключила словами: "Прибила и еще прибью", за что немедленно была
оштрафована за дерзкие ответы суду тремя рублями. Мичман, долговязый и
худощавый молодой человек, начал было длинную речь в защиту своей клиентки,
но позорно сбился и насмешил всю залу. Разбирательство кончилось скоро, и
Татьяну Павловну присудили заплатить обиженной Марье пятнадцать рублей. Та,
не откладывая, тут же вынула портмоне и стала отдавать деньги, причем тотчас
подвернулся мичман и протянул было руку получить, но Татьяна Павловна почти
ударом отбила его руку в сторону и обратилась к Марье. "Полноте, барыня,
стоит беспокоиться, припишите-с к счету, а я уж с этим сама расплачусь". -
"Видишь, Марья, какого долговязого взяла себе!" - показала Татьяна Павловна
на мичмана, страшно обрадовавшись, что Марья наконец заговорила. "А уж и
впрямь долговязый, барыня, - лукаво ответила Марья, - котлетки-то с горошком
сегодня приказывали, давеча недослышала, сюда торопилась?" - "Ах нет, с
капустой, Марья, да, пожалуйста, не сожги, как вчера". - "Да уж постараюсь
сегодня особо, сударыня; пожалуйте ручку-с", - и поцеловала в знак
примирения барыне ручку. Одним словом, развеселила всю залу.
- Экая ведь какая! - покачала головой мама, очень довольная и сведением
и рассказом Андрея Петровича, но украдкой с беспокойством поглядывая на
Лизу.
- Характерная барышня сызмлада была, - усмехнулся Макар Иванович.
- Желчь и праздность, - отозвался доктор.
- Это я-то характерная, это я-то желчь и праздность? - вошла вдруг к
нам Татьяна Павловна, по-видимому очень довольная собой, - уж тебе-то,
Александр Семенович, не говорить бы вздору; еще десяти лет от роду был, меня
знал, какова я праздная, а от желчи сам целый год лечишь, вылечить не
можешь, так это тебе же в стыд. Ну, довольно вам надо мной издеваться;
спасибо, Андрей Петрович, что потрудился в суд прийти. Ну, что ты,
Макарушка, тебя только и зашла проведать, не этого (она указала на меня, но
тут же дружелюбно ударила меня по плечу рукой; я никогда еще не видывал ее в
таком веселейшем расположении духа).
- Ну, что? - заключила она, вдруг обратившись к доктору и озабоченно
нахмурившись.
- Да вот не хочет лечь в постель, а так, сидя, только себя изнуряет.
- Да я только так посижу маненько, с людьми-то, - пробормотал Макар
Иванович с просящим, как у ребенка, лицом.
- Да уж любим мы это, любим; любим в кружке поболтать, когда около нас
соберутся; знаю Макарушку, - сказала Татьяна Павловна.
- Да и прыткий, ух какой, - улыбнулся опять старик, обращаясь к
доктору, - ив речь не даешься; ты погоди, дай сказать: лягу, голубчик,
слышал, а по-нашему это вот что: "Коли ляжешь, так, пожалуй, уж и не
встанешь", - вот что, друг, у меня за хребтом стоит.
- Ну да, так я и знал, народные предрассудки: "лягу, дескать, да, чего
доброго, уж и не встану" - вот чего очень часто боятся в народе и
предпочитают лучше проходить болезнь на ногах, чем лечь в больницу. А вас,
Макар Иванович, просто тоска берет, тоска по волюшке да по большой дорожке -
вот и вся болезнь; отвыкли подолгу на месте жить. Ведь вы - так называемый
странник? Ну, а бродяжество в нашем народе почти обращается в страсть. Это я
не раз заметил за народом. Наш народ - бродяга по преимуществу.
- Так Макар - бродяга, по-твоему? - подхватила Татьяна Павловна.
- О, я не в том смысле; я употребил слово в его общем смысле. Ну, там
религиозный бродяга, ну, набожный, а все-таки бродяга. В хорошем, почтенном
смысле, но бродяга... Я с медицинской точки...
- Уверяю вас, - обратился я вдруг к доктору, - что бродяги - скорее мы
с вами, и все, сколько здесь ни есть, а не этот старик, у которого нам с
вами еще поучиться, потому что у него есть твердое в жизни, а у нас, сколько
нас ни есть, ничего твердого в жизни... Впрочем, где вам это понять.
Я, видно, резко проговорил, но я с тем и пришел. Я, собственно, не
знаю, для чего продолжал сидеть, и был как в безумии.
- Ты чего? - подозрительно глянула на меня Татьяна Павловна, - что, ты
как его нашел, Макар Иванович? - указала она на меня пальцем.
- Благослови его бог, востер, - проговорил старик с серьезным видом; но
при слове "востер" почти все рассмеялись. Я кое-как скрепился; всех же пуще
смеялся доктор. Довольно худо было то, что я не знал тогда об их
предварительном уговоре. Версилов, доктор и Татьяна Павловна еще дня за три
уговорились всеми силами отвлекать маму от дурных предчувствий и опасений за
Макара Ивановича, который был гораздо больнее и безнадежнее, чем я тогда
подозревал. Вот почему все шутили и старались смеяться. Только доктор был
глуп и, естественно, не умел шутить: оттого все потом и вышло. Если б я тоже
знал об их уговоре, то не наделал бы того, что вышло. Лиза тоже ничего не
знала.
Я сидел и слушал краем уха; они говорили и смеялись, а у меня в голове
была Настасья Егоровна с ее известиями, и я не мог от нее отмахнуться; мне
все представлялось, как она сидит и смотрит, осторожно встает и заглядывает
в другую комнату. Наконец они все вдруг рассмеялись: Татьяна Павловна,
совсем не знаю по какому поводу, вдруг назвала доктора безбожником: "Ну уж
все вы, докторишки - безбожники!.."
- Макар Иванович! - вскричал доктор, преглупо притворяясь, что обижен и
ищет суда, - безбожник я или нет?
- Ты-то безбожник? Нет, ты - не безбожник, - степенно ответил старик,
пристально посмотрев на него, - нет, слава богу! - покачал он головой, - ты
- человек веселый.
- А кто веселый, тот уж не безбожник? - иронически заметил доктор.
- Это в своем роде - мысль, - заметил Версилов, но совсем не смеясь.
- Это - сильная мысль! - воскликнул я невольно, поразившись идеей.
Доктор же оглядывался вопросительно.
- Ученых людей этих, профессоров этих самых (вероятно, перед тем
говорили что-нибудь о профессорах), - начал Макар Иванович, слегка
потупившись, - я сначала ух боялся: не смел я пред ними, ибо паче всего
опасался безбожника. Душа во мне, мыслю, едина; ежели ее погублю, то сыскать
другой не могу; ну а потом ободрился: "Что же, думаю, не боги же они, а
такие, как и мы, подобострастные нам, человеки". Да и любопытство было
большое: "Узнаю, что, мол, есть такое безбожие?" Только, друг, потом и самое
любопытство это прошло.
Он примолк, но намереваясь продолжать все с тою же тихою и степенною
улыбкою. Есть простодушие, которое доверяется всем и каждому, не подозревая
насмешки. Такие люди всегда ограниченны, ибо готовы выложить из сердца все
самое драгоценное пред первым встречным. Но в Макаре Ивановиче, мне
казалось, было что-то другое и что-то другое движет его говорить, а не одна
только невинность простодушия: как бы выглядывал пропагандист. Я с
удовольствием поймал некоторую, как бы даже лукавую усмешку, обращенную им к
доктору, а может быть, и к Версилову. Разговор был, очевидно, продолжением
их прежних споров за неделю; но в нем, к несчастью, проскочило опять то
самое роковое словцо, которое так наэлектризовало меня вчера и свело меня на
одну выходку, о которой я до сих пор сожалею.
- Безбожника человека, - сосредоточенно продолжал старик, - я, может, и
теперь побоюсь; только вот что, друг Александр Семенович: безбожника-то я
совсем не стречал ни разу, а стречал заместо его суетливого - вот как лучше
объявить его надо. Всякие это люди; не сообразишь, какие люди; и большие и
малые, и глупые и ученые, и даже из самого простого звания бывают, и все
суета. Ибо читают и толкуют весь свой век, насытившись сладости книжной, а
сами все в недоумении пребывают и ничего разрешить не могут. Иной весь
раскидался, самого себя перестал замечать. Иной паче камене ожесточен, а в
сердце его бродят мечты; а другой бесчувствен и легкомыслен и лишь бы ему
насмешку свою отсмеять. Иной из книг выбрал одни лишь цветочки, да и то по
своему мнению; сам же суетлив и в нем предрешения нет. Вот что скажу опять:
скуки много. Малый человек и нуждается, хлебца нет, ребяток сохранить нечем,
на вострой соломке спит, а все в нем сердце веселое, легкое; и грешит и
грубит, а все сердце легкое. А большой человек опивается, объедается, на
золотой куче сидит, а все в сердце у него одна тоска. Иной все науки прошел
- и все тоска. И мыслю так, что чем больше ума прибывает, тем больше и
скуки. Да и то взять: учат с тех пор, как мир стоит, а чему же они научили
доброму, чтобы мир был самое прекрасное и веселое и всякой радости
преисполненное жилище? И еще скажу: благообразия не имеют, даже не хотят
сего; все погибли, и только каждый хвалит свою погибель, а обратиться к
единой истине не помыслит; а жить без бога - одна лишь мука. И выходит, что
чем освещаемся, то самое и проклинаем, а и сами того не ведаем. Да и что
толку: невозможно и быть человеку, чтобы не преклониться; не снесет себя
такой человек, да и никакой человек. И бога отвергнет, так идолу поклонится
- деревянному, али златому, аль мысленному. Идолопоклонники это все, а не
безбожники, вот как объявить их следует. Ну, а и безбожнику как не быть?
Есть такие, что и впрямь безбожники, только те много пострашней этих будут,
потому что с именем божиим на устах приходят. Слышал неоднократно, но не
стречал я их вовсе. Есть, друг, такие, и так думаю, что и должны быть они.
- Есть, Макар Иванович, - вдруг подтвердил Версилов, - есть такие и
"должны быть они".
- Непременно есть и "должны быть они"! - вырвалось у меня неудержимо и
с жаром, не знаю почему; но меня увлек тон Версилова и пленила как бы
какая-то идея в слове "должны быть они". Разговор этот был для меня совсем
неожиданностью. Но в эту минуту вдруг случилось нечто тоже совсем
неожиданное.
IV.
День был чрезвычайно ясный; стору у Макара Ивановича не поднимали
обыкновенно во весь день, по приказанию доктора: но на окне была не стора, а
занавеска, так что самый верх окна был все-таки не закрыт; это потому, что
старик тяготился, не видя совсем, при прежней сторе, солнца. И вот как раз
мы досидели до того момента, когда солнечный луч вдруг прямо ударил в лицо
Макара Ивановича. За разговором он не обратил сначала внимания, но
машинально, во время речи, несколько раз отклонял в сторону голову, потому
что яркий луч сильно беспокоил и раздражал его больные глаза. Мама, стоявшая
подле него, уже несколько раз взглядывала на окно с беспокойством; просто
надо бы было чем-нибудь заслонить окно совсем, но, чтоб не помешать
разговору, она вздумала попробовать оттащить скамеечку, на которой сидел
Макар Иванович, вправо в сторону: всего-то надо было подвинуть вершка на
три, много на четверть. Она уже несколько раз наклонялась и схватывалась за
скамейку, но оттащить не могла; скамейка, с сидящим на ней Макаром
Ивановичем, не трогалась. Чувствуя ее усилия, но в жару разговора, совсем
бессознательно, Макар Иванович несколько раз пробовал было приподняться, но
ноги его не слушались. Мама, однако, все-таки продолжала напрягаться и
дергать, и вот наконец все это ужасно озлило Лизу. Мне запомнилось несколько
ее сверкающих, раздраженных взглядов, но только я, в первое мгновение, не
знал, чему приписать их, да вдобавок был отвлечен разговором. И вот вдруг
резко послышался ее почти окрик на Макара Ивановича:
- Да приподымитесь хоть немножко: видите, как трудно маме!
Старик быстро взглянул на нее, разом вникнул и мигом поспешил было
приподняться, но ничего не вышло: приподнялся вершка на два и опять упал на
скамейку.
- Не могу, голубчик, - ответил он как бы жалобно Лизе, и как-то весь
послушно смотря на нее.
- Рассказывать по целой книге можете, а пошевелиться не в силах?
- Лиза! - крикнула было Татьяна Павловна. Макар Иванович опять сделал
чрезвычайное усилие.
- Возьмите костыль, подле лежит, с костылем приподыметесь! - еще раз
отрезала Лиза.
- А и впрямь, - сказал старик и тотчас же поспешно схватился за
костыль.
- Просто надо приподнять его! - встал Версилов; двинулся и доктор,
вскочила и Татьяна Павловна, но они не успели и подойти, как Макар Иванович,
изо всех сил опершись на костыль, вдруг приподнялся и с радостным торжеством
стал на месте, озираясь кругом.
- А и поднялся! - проговорил он чуть не с гордостью, радостно
усмехаясь, - вот и спасибо, милая, научила уму, а я-то думал, что совсем уж
не служат ноженьки...
Но он простоял недолго, не успел и проговорить, как вдруг костыль его,
на который он упирался всею тяжестью тела, как-то скользнул по ковру, и так
как "ноженьки" почти совсем не держали его, то и грохнулся он со всей высоты
на пол. Это почти ужасно было видеть, я помню. Все ахнули и бросились его
поднимать, по, слава богу, он не разбился; он только грузно, со звуком,
стукнулся об пол обоими коленями, но успел-таки уставить перед собою правую
руку и на ней удержаться. Его подняли и посадили на кровать. Он очень
побледнел, не от испуга, а от сотрясения. (Доктор находил в нем, сверх всего
другого, и болезнь сердца.) Мама же была вне себя от испуга. И вдруг Макар
Иванович, все еще бледный, с трясущимся телом и как бы еще не опомнившись,
повернулся к Лизе и почти нежным, тихим голосом проговорил ей:
- Нет, милая, знать и впрямь не стоят ноженьки!
Не могу выразить моего тогдашнего впечатления. Дело в том, что в словах
бедного старика не прозвучало ни малейшей жалобы или укора; напротив, прямо
видно было, что он решительно не заметил, с самого начала, ничего злобного в
словах Лизы, а окрик ее на себя принял как за нечто должное, то есть что так
и следовало его "распечь" за вину его. Все это ужасно подействовало и на
Лизу. В минуту падения она вскочила, как и все, и стояла, вся помертвев и,
конечно, страдая, потому что была всему причиною, но услышав такие слова,
она вдруг, почти в мгновение, вся вспыхнула краской стыда и раскаяния.
- Довольно! - скомандовала вдруг Татьяна Павловна, - все от разговоров!
Пора по местам; чему быть доброму, когда сам доктор болтовню завел!
- Именно, - подхватил Александр Семенович, суетившийся около больного.
- Виноват, Татьяна Павловна, ему надо покой!
Но Татьяна Павловна не слушала: она с полминуты молча и в упор
наблюдала Лизу.
- Поди сюда, Лиза, и поцелуй меня, старую дуру, если только хочешь, -
проговорила она неожиданно.
И она поцеловала ее, не знаю за что, но именно так надо было сделать;
так что я чуть не бросился сам целовать Татьяну Павловну. Именно не давить
надо было Лизу укором, а встретить радостью и поздравлением новое прекрасное
чувство, которое несомненно должно было в пей зародиться. Но, вместо всех
этих чувств, я вдруг встал и начал, твердо отчеканивая слова:
- Макар Иванович, вы опять употребили слово "благообразие", а я как раз
вчера и все дни этим словом мучился... да и всю жизнь мою мучился, только
прежде не знал о чем. Это совпадение слов я считаю роковым, почти
чудесным... Объявляю это в вашем присутствии...
Но меня мигом остановили. Повторяю: я не знал об их уговоре насчет мамы
и Макара Ивановича; меня же по прежним делам, уж конечно, они считали
способным на всякий скандал в этом роде.
- Унять, унять его! - озверела совсем Татьяна Павловна. Мама
затрепетала. Макар Иванович, видя всеобщий испуг, тоже испугался.
- Аркадий, полно! - строго крикнул Версилов.
- Для меня, господа, - возвысил я еще пуще голос, - для меня видеть вас
всех подле этого младенца (я указал на Макара) - есть безобразие. Тут одна
лишь святая - это мама, но и она...
- Вы его испугаете! - настойчиво проговорил доктор.
- Я знаю, что я - враг всему миру, - пролепетал было я (или что-то в
этом роде), но, оглянувшись еще раз, я с вызовом посмотрел на Версилова.
- Аркадий! - крикнул он опять, - такая же точно сцена уже была однажды
здесь между нами. Умоляю тебя, воздержись теперь!
Не могу выразить того, с каким сильным чувством он выговорил это.
Чрезвычайная грусть, искренняя, полнейшая, выразилась в чертах его.
Удивительнее всего было то, что он смотрел как виноватый: я был судья, а он
- преступник. Все это доконало меня.
- Да! - вскричал я ему в ответ, - такая же точно сцена уже была, когда
я хоронил Версилова и вырывал его из сердца... Но затем последовало
воскресение из мертвых, а теперь... теперь уже без рассвета! но... но вы
увидите все здесь, на что я способен! даже и не ожидаете то
...Закладка в соц.сетях
