Жанр: Классика
Подросток
... - Не поверил?
- Да, ведь и никто никогда мне не верил.
- Но Версилов, Версилов!
- Он не просто не поверил, - промолвила она, опустив глаза и странно
как-то улыбнувшись, - а счел, что во мне "все пороки".
- Которых у вас нет ни одного!
- Нет, есть некоторые и у меня.
- Версилов не любил вас, оттого и не понял вас, - вскричал я, сверкая
глазами.
Что-то передернулось в ее лице.
- Оставьте об этом и никогда не говорите мне об... этом человеке... -
прибавила она горячо и с сильною настойчивостью. - Но довольно; пора. (Она
встала, чтоб уходить.) - Что ж, прощаете вы меня или нет? - проговорила она,
явно смотря на меня.
- Мне... вас... простить! Послушайте, Катерина Николаевна, и не
рассердитесь! правда, что вы выходите замуж?
- Это еще совсем не решено, - проговорила она, как бы испугавшись
чего-то, в смущении.
- Хороший он человек? Простите, простите мне этот вопрос!
- Да, очень хороший...
- Не отвечайте больше, не удостоивайте меня ответом! Я ведь знаю, что
такие вопросы от меня невозможны! Я хотел лишь знать, достоин он или нет, но
я про него узнаю сам.
- Ах, послушайте! - с испугом проговорила она.
- Нет, не буду, не буду. Я пройду мимо... Но вот что только скажу: дай
вам бог всякого счастия, всякого, какое сами выберете... за то, что вы сами
дали мне теперь столько счастья, в один этот час! Вы теперь отпечатались в
душе моей вечно. Я приобрел сокровище: мысль о вашем совершенстве. Я
подозревал коварство, грубое кокетство и был несчастен... потому что не мог
с вами соединить эту мысль... в последние дни я думал день и ночь; и вдруг
все становится ясно как день! Входя сюда, я думал, что унесу иезуитство,
хитрость, выведывающую змею, а нашел честь, славу, студента!.. Вы смеетесь?
Пусть, пусть! Ведь вы - святая, вы не можете смеяться над тем, что
священно...
- О нет, я тому только, что у вас такие ужасные слова... Ну, что такое
"выведывающая змея"? - засмеялась она.
- У вас вырвалось сегодня одно драгоценное слово, - продолжал я в
восторге. - Как могли вы только выговорить предо мной, "что рассчитывали на
мою пылкость"? Ну пусть вы святая и признаетесь даже в этом, потому что
вообразили в себе какую-то вину и хотели себя казнить... Хотя, впрочем,
никакой вины не было, потому что если и было что, то от вас все свято! Но
все-таки вы могли не сказать именно этого слова, этого выражения!.. Такое
неестественное даже чистосердечие показывает лишь высшее ваше целомудрие,
уважение ко мне, веру в меня, - бессвязно восклицал я. - О, не краснейте, не
краснейте!.. И кто, кто мог клеветать и говорить, что вы - страстная
женщина? О, простите: я вижу мучительное выражение на вашем лице; простите
исступленному подростку его неуклюжие слова! Да и в словах ли, в выражениях
ли теперь дело? Не выше ли вы всех выражений?.. Версилов раз говорил, что
Отелло не для того убил Дездемону, а потом убил себя, что ревновал, а
потому, что у него отняли его идеал!.. Я это понял, потому что и мне сегодня
возвратили мой идеал!
- Вы меня слишком хвалите: я не стою того, - произнесла она с чувством.
- Помните, что я говорила вам про ваши глаза? - прибавила она шутливо.
- Что у меня не глаза, а вместо глаз два микроскопа, и что я каждую
муху преувеличиваю в верблюда! Нет-с, тут не верблюд!.. Как, вы уходите?
Она стояла среди комнаты, с муфтой и с шалью в руке.
- Нет, я подожду, когда вы выйдете, а сама выйду потом. Я еще напишу
два слова Татьяне Павловне.
- Я сейчас уйду, сейчас, но еще раз: будьте счастливы, одни или с тем,
кого выберете, и дай вам бог! А мне - мне нужен лишь идеал!
- Милый, добрый Аркадий Макарович, поверьте, что я об вас... Про вас
отец мой говорит всегда: "милый, добрый мальчик!" Поверьте, я буду помнить
всегда ваши рассказы о бедном мальчике, оставленном в чужих людях, и об
уединенных его мечтах... Я слишком понимаю, как сложилась душа ваша... Но
теперь хоть мы и студенты, - прибавила она с просящей и стыдливой улыбкой,
пожимая руку мою, - но нам нельзя уже более видеться как прежде и, и...
верно, вы это понимаете?
- Нельзя?
- Нельзя, долго нельзя... в этом уж я виновата... Я вижу, что это
теперь совсем невозможно... Мы будем встречаться иногда у папа...
"Вы боитесь "пылкости" моих чувств, вы не верите мне?" - хотел было я
вскричать; но она вдруг так предо мной застыдилась, что слова мои сами не
выговорились.
- Скажите, - вдруг остановила она меня уже совсем у дверей, - вы сами
видели, что... то письмо... разорвано? Вы хорошо это запомнили? Почему вы
тогда узнали, что это было то самое письмо к Андроникову?
- Крафт мне рассказал его содержание и даже показал мне его...
Прощайте! Когда я бывал у вас в кабинете, то робел при вас, а когда вы
уходили, я готов был броситься и целовать то место на полу, где стояла ваша
нога... - проговорил я вдруг безотчетно, сам не зная как и для чего, и, не
взглянув на нее, быстро вышел.
Я пустился домой; в моей душе был восторг. Все мелькало в уме, как
вихрь, а сердце было полно. Подъезжая к дому мамы, я вспомнил вдруг о
Лизиной неблагодарности к Анне Андреевне, об ее жестоком, чудовищном слове
давеча, и у меня вдруг заныло за них всех сердце! "Как у них у всех жестко
на сердце! Да и Лиза, что с ней?" - подумал я, став на крыльцо.
Я отпустил Матвея и велел приехать за мной, ко мне на квартиру в девять
часов.
Глава пятая
I.
К обеду я опоздал, но они еще не садились и ждали меня. Может быть,
потому, что я вообще у них редко обедал, сделаны были даже кой-какие особые
прибавления: явились на закуску сардины и проч. Но к удивлению моему и к
горю, я застал всех чем-то как бы озабоченными, нахмуренными: Лиза едва
улыбнулась, меня завидя, а мама видимо беспокоилась; Версилов улыбался, но с
натуги. "Уж не поссорились ли?" - подумалось мне. Впрочем, сначала все шло
хорошо: Версилов только поморщился немного на суп с клецками и очень
сгримасничал, когда подали зразы:
- Стоит только предупредить, что желудок мой такого-то кушанья не
выносит, чтоб оно на другой же день и явилось, - вырвалось у него в досаде.
- Да ведь что ж, Андрей Петрович, придумать-то? Никак не придумаешь
нового-то кушанья никакого, - робко ответила мама.
- Твоя мать - совершенная противоположность иным нашим газетам, у
которых что ново, то и хорошо, - хотел было сострить Версилов но игривее и
подружелюбнее; но у него как-то не вышло, и он только пуще испугал маму,
которая, разумеется, ничего не поняла в сравнении ее с газетами и озиралась
с недоумением. В эту минуту вошла Татьяна Павловна и, объявив, что уж
отобедала, уселась подле мамы на диване.
Я все еще не успел приобрести расположения этой особы; даже, напротив,
она еще пуще стала на меня нападать за все про все. Особенно усилилось ее
неудовольствие на меня за последнее время: она видеть не могла моего
франтовского платья, а Лиза передавала мне, что с ней почти случился
припадок, когда она узнала, что у меня лихач-извозчик. Я кончил тем, что по
возможности стал избегать с ней встречи. Два месяца назад, после отдачи
наследства, я было забежал к ней поболтать о поступке Версилова, но не
встретил ни малейшего сочувствия; напротив, она была страшно обозлена: ей
очень не понравилось, что отдано все, а не половина; мне же она резко тогда
заметила:
- Бьюсь об заклад, ты уверен, что он и деньги отдал и на дуэль вызывал,
единственно чтоб поправиться в мнении Аркадия Макаровича.
И ведь почти она угадала: в сущности я что-то в этом роде тогда
действительно чувствовал.
Я тотчас понял, только что она вошла, что она непременно на меня
накинется; даже был немножко уверен, что она, собственно, для этого и
пришла, а потому я стал вдруг необыкновенно развязен; да и ничего мне это не
стоило, потому что я все еще, с давешнего, продолжал быть в радости и в
сиянии. Замечу раз навсегда, что развязность никогда в жизни не шла ко мне,
то есть не была мне к лицу, а, напротив, всегда покрывала меня позором. Так
случилось и теперь: я мигом проврался; без всякого дурного чувства, а чисто
из легкомыслия; заметив, что Лиза ужасно скучна, я вдруг брякнул, даже и не
подумав о том, что говорю:
- В кои-то веки я здесь обедаю, и вот ты, Лиза, как нарочно, такая
скучная!
- У меня голова болит, - ответила Лиза.
- Ах, боже мой, - вцепилась Татьяна Павловна, - что ж, что больна?
Аркадий Макарович изволил приехать обедать, должна плясать и веселиться.
- Вы решительно - несчастье моей жизни, Татьяна Павловна; никогда не
буду при вас сюда ездить! - и я с искренней досадой хлопнул ладонью по
столу; мама вздрогнула, а Версилов странно посмотрел на меня. Я вдруг
рассмеялся и попросил у них прощения.
- Татьяна Павловна, беру слово о несчастье назад, - обратился я к ней,
продолжая развязничать.
- Нет, нет, - отрезала она, - мне гораздо лестнее быть твоим
несчастьем, чем наоборот, будь уверен.
- Милый мой, надо уметь переносить маленькие несчастия жизни, -
промямлил, улыбаясь, Версилов, - без несчастий и жить не стоит.
- Знаете, вы - страшный иногда ретроград, - воскликнул я, нервно
смеясь.
- Друг мой, это наплевать.
- Нет, не наплевать! Зачем вы ослу не говорите прямо, когда он - осел?
- Уж ты не про себя ли? Я, во-первых, судить никого не хочу и не могу.
- Почему не хотите, почему не можете?
- И лень, и претит. Одна умная женщина мне сказала однажды, что я не
имею права других судить потому, что "страдать не умею", а чтобы стать
судьей других, надо выстрадать себе право на суд. Немного высокопарно, но в
применении ко мне, может, и правда, так что я даже с охотой покорился
суждению.
- Да неужто ж это Татьяна Павловна вам сказала? - воскликнул я.
- А ты почему узнал? - с некоторым удивлением взглянул Версилов.
- Да я по лицу Татьяны Павловны угадал; она вдруг так дернулась.
Я угадал случайно. Фраза эта действительно, как оказалось потом,
высказана была Татьяной Павловной Версилову накануне в горячем разговоре. Да
и вообще, повторяю, я с моими радостями и экспансивностями налетел на них
всех вовсе не вовремя: у каждого из них было свое, и очень тяжелое.
- Ничего я не понимаю, потому что все это так отвлеченно; и вот черта:
ужасно как вы любите отвлеченно говорить, Андрей Петрович; это -
эгоистическая черта; отвлеченно любят говорить одни только эгоисты.
- Неглупо сказано, но ты не приставай.
- Нет, позвольте, - лез я с экспансивностями, - что значит "выстрадать
право на суд"? Кто честен, тот и судья - вот моя мысль.
- Немного же ты в таком случае наберешь судей.
- Одного уж я знаю.
- Кого это?
- Он теперь сидит и говорит со мной.
Версилов странно усмехнулся, нагнулся к самому моему уху и, взяв меня
за плечо, прошептал мне: "Он тебе все лжет".
Я до сих пор не понимаю, что у него тогда была за мысль, но очевидно он
в ту минуту был в какой-то чрезвычайной тревоге (вследствие одного известия,
как сообразил я после). Но это слово "он тебе все лжет" было так неожиданно
и так серьезно сказано и с таким странным, вовсе не шутливым выражением, что
я весь как-то нервно вздрогнул, почти испугался и дико поглядел нa него; но
Версилов поспешил рассмеяться.
- Ну и слава богу! - сказала мама, испугавшись тому, что он шептал мне
на ухо, - а то я было подумала... Ты, Аркаша, на нас не сердись; умные-то
люди и без нас с тобой будут, а вот кто тебя любить-то станет, коли нас друг
у дружки не будет?
- Тем-то и безнравственна родственная любовь, мама, что она - не
заслуженная. Любовь надо заслужить.
- Пока-то еще заслужишь, а здесь тебя и ни за что любят.
Все вдруг рассмеялись.
- Ну, мама, вы, может, и не хотели выстрелить, а птицу убили! -
вскричал я, тоже рассмеявшись.
- А ты уж и в самом деле вообразил, что тебя есть за что любить, -
набросилась опять Татьяна Павловна, - мало того, что даром тебя любят, тебя
сквозь отвращенье они любят!
- Ан вот нет! - весело вскричал я, - знаете ли, кто, может быть, сказал
мне сегодня, что меня любит?
- Хохоча над тобой, сказал! - вдруг как-то неестественно злобно
подхватила Татьяна Павловна, как будто именно от меня и ждала этих слов. -
Да деликатный человек, а особенно женщина, из-за одной только душевной грязи
твоей в омерзение придет. У тебя пробор на голове, белье тонкое, платье у
француза сшито, а ведь все это - грязь! Тебя кто обшил, тебя кто кормит,
тебе кто деньги, чтоб на рулетках играть, дает? Вспомни, у кого ты брать не
стыдишься?
Мама до того вся вспыхнула, что я никогда еще не видал такого стыда на
ее лице. Меня всего передернуло:
- Если я трачу, то трачу свои деньги и отчетом никому не обязан, -
отрезал было я, весь покраснев.
- Чьи свои? Какие свои?
- Не мои, так Андрей Петровичевы. Он мне не откажет... Я брал у князя в
зачет его долга Андрею Петровичу...
- Друг мой, - проговорил вдруг твердо Версилов, - там моих денег ни
копейки нет.
Фраза была ужасно значительна. Я осекся на месте. О, разумеется,
припоминая все тогдашнее, парадоксальное и бесшабашное настроение мое, я
конечно бы вывернулся каким-нибудь "благороднейшим" порывом, или трескучим
словечком, или чем-нибудь, нo вдруг я заметил в нахмуренном лице Лизы
какое-то злобное, обвиняющее выражение, несправедливое выражение, почти
насмешку, и точно бес меня дернул:
- Вы, сударыня, - обратился я вдруг к ней, - кажется, часто посещаете в
квартире князя Дарью Онисимовну? Так не угодно ли вам передать ему самой вот
эти триста рублей, за которые вы меня сегодня уж так пилили!
Я вынул деньги и протянул ей. Ну поверят ли, что низкие слова эти были
сказаны тогда без всякой цели, то есть без малейшего намека на что-нибудь.
Да и намека такого не могло быть, потому что в ту минуту я ровнешенько
ничего не знал. Может быть, у меня было лишь желание чем-нибудь кольнуть ее,
сравнительно ужасно невинным, вроде того, что вот, дескать, барышня, а не в
свое дело мешается, так вот не угодно ли, если уж непременно вмешаться
хотите, самой встретиться с этим князем, с молодым человеком, с
петербургским офицером, и ему передать, "если уж так захотели ввязываться в
дела молодых людей". Но каково было мое изумление, когда вдруг встала мама
и, подняв передо мной палец и грозя мне, крикнула:
- Не смей! Не смей!
Ничего подобного этому я не мог от нее представить и сам вскочил с
места, не то что в испуге, а с каким-то страданием, с какой-то мучительной
раной на сердце, вдруг догадавшись, что случилось что-то тяжелое. Но мама не
долго выдержала: закрыв руками лицо, она быстро вышла из комнаты. Лиза, даже
не глянув в мою сторону, вышла вслед за нею. Татьяна Павловна с полминуты
смотрела на меня молча:
- Да неужто ты в самом деле что-нибудь хотел сморозить? - загадочно
воскликнула она, с глубочайшим удивлением смотря на меня, но, не дождавшись
моего ответа, тоже побежала к ним. Версилов с неприязненным, почти злобным
видом встал из-за стола и взял в углу свою шляпу.
- Я полагаю, что ты вовсе не так глуп, а только невинен, - промямлил он
мне насмешливо. - Если придут, скажи, чтоб меня не ждали к пирожному: я
немножко пройдусь.
Я остался один; сначала мне было странно, потом обидно, а потом я ясно
увидел, что я виноват. Впрочем, я не знал, в чем, собственно, я виноват, а
только что-то почувствовал. Я сидел у окна и ждал. Прождав минут десять, я
тоже взял шляпу и пошел наверх, в мою бывшую светелку. Я знал, что они там,
то есть мама и Лиза, и что Татьяна Павловна уже ушла. Так я их и нашел обеих
вместе на моем диване, об чем-то шептавшихся. При моем появлении обе тотчас
же перестали шептаться. К удивлению моему, они на меня не сердились; мама по
крайней мере мне улыбнулась.
- Я, мама, виноват... - начал было я.
- Ну, ну, ничего, - перебила мама, - а вот любите только друг дружку и
никогда не ссорьтесь, то и бог счастья пошлет.
- Он, мама, никогда меня не обидит, я вам это говорю! - убежденно и с
чувством проговорила Лиза.
- Если б не эта только Татьяна Павловна, ничего бы не вышло, - вскричал
я, - скверная она!
- Видите, мама? Слышите? - указала ей на меня Лиза.
- Я вот что вам скажу обеим, - провозгласил я, - если в свете гадко, то
гадок только я, а все остальное - прелесть!
- Аркаша, не рассердись, милый, а кабы ты в самом деле перестал...
- Это играть? Играть? Перестану, мама; сегодня в последний раз еду,
особенно после того, как Андрей Петрович сам и вслух объявил, что его денег
там нет ни копейки. Вы не поверите, как я краснею... Я, впрочем, должен с
ним объясниться... Мама, милая, в прошлый раз я здесь сказал... неловкое
слово... мамочка, я врал: я хочу искренно веровать, я только фанфаронил, и
очень люблю Христа...
У нас в прошлый раз действительно вышел разговор в этом роде; мама была
очень огорчена и встревожена. Выслушав меня теперь, она улыбнулась мне как
ребенку:
- Христос, Аркаша, все простит: и хулу твою простит, и хуже твоего
простит. Христос - отец, Христос не нуждается и сиять будет даже в самой
глубокой тьме...
Я с ними простился и вышел, подумывая о шансах увидеться сегодня с
Версиловым; мне очень надо было переговорить с ним, а давеча нельзя было. Я
сильно подозревал, что он дожидается у меня на квартире. Пошел я пешком; с
тепла принялось слегка морозить, и пройтись было очень приятно.
II.
Я жил близ Вознесенского моста, в огромном доме, на дворе. Почти входя
в ворота, я столкнулся с выходившим от меня Версиловым.
- По моему обычаю, дошел, гуляя, до твоей квартиры и даже подождал тебя
у Петра Ипполитовича, но соскучился. Они там у тебя вечно ссорятся, а
сегодня жена у него даже слегла и плачет. Посмотрел и пошел.
Мне почему-то стало досадно.
- Вы, верно, только ко мне одному и ходите, и, кроме меня да Петра
Ипполитовича, у вас никого нет во всем Петербурге?
- Друг мой... да ведь все равно.
- Куда же теперь-то?
- Нет, уж я к тебе не вернусь. Если хочешь - пройдемся, славный вечер.
- Если б вместо отвлеченных рассуждений вы говорили со мной
по-человечески и, например, хоть намекнули мне только об этой проклятой
игре, я бы, может, не втянулся как дурак, - сказал я вдруг.
- Ты раскаиваешься? Это хорошо, - ответил он, цедя слова, - я и всегда
подозревал, что у тебя игра - не главное дело, а лишь вре-мен-ное
уклонение... Ты прав, мой друг, игра - свинство, и к тому же можно
проиграться.
- И чужие деньги проигрывать.
- А ты проиграл и чужие?
- Ваши проиграл. Я брал у князя за ваш счет. Конечно, это - страшная
нелепость и глупость с моей стороны... считать ваши деньги своими, но я все
хотел отыграться.
- Предупреждаю тебя еще раз, мой милый, что там моих денег нет. Я знаю,
этот молодой человек сам в тисках, и я на нем ничего не считаю, несмотря на
его обещания.
- В таком случае, я в вдвое худшем положении... я в комическом
положении! И с какой стати ему мне давать, а мне у него брать после этого?
- Это - уж твое дело... А действительно, нет ни малейшей стати тебе
брать у него, а?
- Кроме товарищества...
- Нет, кроме товарищества? Нет ли чего такого, из-за чего бы ты находил
возможным брать у него, а? Ну, там по каким бы то ни было соображениям?
- По каким это соображениям? Я не понимаю.
- И тем лучше, что не понимаешь, и, признаюсь, мой друг, я был в этом
уверен. Brisons-lа, mon cher, и постарайся как-нибудь не играть.
- Если б вы мне зараньше сказали! Вы и теперь мне говорите точно
мямлите.
- Если б я зараньше сказал, то мы бы с тобой только рассорились, и ты
меня не с такой бы охотою пускал к себе по вечерам. И знай, мой милый, что
все эти спасительные заранее советы - все это есть только вторжение на чужой
счет в чужую совесть. Я достаточно вскакивал в совесть других и в конце
концов вынес одни щелчки и насмешки. На щелчки и насмешки, конечно,
наплевать, но главное в том, что этим маневром ничего и не достигнешь: никто
тебя не послушается, как ни вторгайся... и все тебя разлюбят.
- Я рад, что вы со мной начали говорить не об отвлеченностях. Я вас еще
об одном хочу спросить, давно хочу, но все как-то с вами нельзя было.
Хорошо, что мы на улице. Помните, в тот вечер у вас, в последний вечер, два
месяца назад, как мы сидели с вами у меня "в гробе" и я расспрашивал вас о
маме и о Макаре Ивановиче, - помните ли, как я был с вами тогда "развязен"?
Можно ли было позволить пащенку-сыну в таких терминах говорить про мать? И
что ж? вы ни одним словечком не подали виду: напротив, сами "распахнулись",
а тем и меня еще пуще развязали.
- Друг ты мой, мне слишком приятно от тебя слышать... такие чувства...
Да, я помню очень, я действительно ждал тогда появления краски в твоем лице,
и если сам поддавал, то, может быть, именно чтоб довести тебя до предела...
- И только обманули меня тогда и еще пуще замутили чистый источник в
душе моей! Да, я - жалкий подросток и сам не знаю поминутно, что зло, что
добро. Покажи вы мне тогда хоть капельку дороги, и я бы догадался и тотчас
вскочил на правый путь. Но вы только меня тогда разозлили.
- Cher enfant, я всегда предчувствовал, что мы, так или иначе, а с
тобой сойдемся: эта "краска" в твоем лице пришла же теперь к тебе сама собой
и без моих указаний, а это, клянусь, для тебя же лучше... Ты, мой милый, я
замечаю, в последнее время много приобрел... неужто в обществе этого
князька?
- Не хвалите меня, я этого не люблю. Не оставляйте в моем сердце
тяжелого подозрения, что вы хвалите из иезуитства, во вред истине, чтоб не
переставать нравиться. А в последнее время... видите ли... я к женщинам
ездил. Я очень хорошо принят, например, у Анны Андреевны, вы знаете?
- Я это знаю от нее же, мой друг. Да, она - премилая и умная. Mais
brisons-lа, mon cher. Мне сегодня как-то до странности гадко - хандра, что
ли? Приписываю геморрою. Что дома? Ничего? Ты там, разумеется, примирился, и
были объятия? Cela va sans dire. Грустно как-то к ним иногда бывает
возвращаться, даже после самой скверной прогулки. Право, иной раз лишний
крюк по дождю сделаю, чтоб только подольше не возвращаться в эти недра... И
скучища же, скучища, о боже!
- Мама...
- Твоя мать - совершеннейшее и прелестнейшее существо, mais... Одним
словом, я их, вероятно, не стою. Кстати, что у них там сегодня? Они за
последние дни все до единой какие-то такие... Я, знаешь, всегда стараюсь
игнорировать, но там что-то у них сегодня завязалось... Ты ничего не
заметил?
- Ничего не знаю решительно и даже не заметил бы совсем, если б не эта
проклятая Татьяна Павловна, которая не может не полезть кусаться. Вы правы:
там что-то есть. Давеча я Лизу застал У Анны Андреевны; она и там еще была
какая-то... даже удивила меня. Ведь вы знаете, что она принята у Анны
Андреевны?
- Знаю, мой друг. А ты... ты когда же был давеча у Анны Андреевны, в
котором именно часу то есть? Это мне надо для одного факта.
- От двух до трех. И представьте, когда я выходил, приезжал князь...
Тут я рассказал ему весь мой визит до чрезвычайной подробности. Он все
выслушал молча; о возможности сватовства князя к Анне Андреевне не промолвил
ни слова; на восторженные похвалы мои Анне Андреевне промямлил опять, что
"она - милая".
- Я ее чрезвычайно успел удивить сегодня, сообщив ей самую
свежеиспеченную светскую новость о том, что Катерина Николаевна Ахмакова
выходит за барона Бьоринга, - сказал я вдруг, как будто вдруг что-то
сорвалось у меня.
- Да? Представь же себе, она мне эту самую "новость" сообщила еще
давеча, раньше полудня, то есть гораздо раньше, чем ты мог удивить ее.
- Что вы? - так и остановился я на месте, - а откуда ж она узнать
могла? А впрочем, что ж я? разумеется, она могла узнать раньше моего, но
ведь представьте себе: она выслушала от меня, как совершенную новость!
Впрочем... впрочем, что ж я? да здравствует широкость! Надо широко допускать
характеры, так ли? Я бы, например, тотчас все разболтал, а она запрет в
табакерку... И пусть, и пусть, тем не менее она - прелестнейшее существо и
превосходнейший характер!
- О, без сомнения, каждый по-своему! И что оригинальнее всего: эти
превосходные характеры умеют иногда чрезвычайно своеобразно озадачивать;
вообрази, Анна Андреевна вдруг огорошивает меня сегодня вопросом: "Люблю ли
я Катерину Николаевну Ахмакову или нет?"
- Какой дикий и невероятный вопрос! - вскричал я, опять ошеломленный. У
меня даже замутилось в глазах. Никогда еще я не заговаривал с ним об этой
теме, и - вот он сам...
- Чем же она формулировала?
- Ничем, мой друг, совершенно ничем; табакерка заперлась тотчас же и
еще пуще, и, главное, заметь, ни я не допускал никогда даже возможности
подобных со мной разговоров, ни она... Впрочем, ты сам говоришь, что ее
знаешь, а потому можешь представить, как к ней идет подобный вопрос... Уж не
знаешь ли ты чего?
- Я так же озадачен, как и вы. Любопытство какое-нибудь, может быть,
шутка?
- О, напротив, самый серьезный вопрос, и не вопрос, а почти, так
сказать, запрос, и очевидно для самых чрезвычайных и категорических причин.
Не будешь ли у ней? Не узнаешь ли чего? Я бы тебя даже просил, видишь ли...
- Но возможность, главное - возможность только предположить вашу любовь
к Катерине Николаевне! Простите, я все еще не выхожу из остолбенения. Я
никогда, никогда не дозволял себе говорить с вами на эту или на подобную
тему...
- И благоразумно делал, мой милый.
-
...Закладка в соц.сетях
