Жанр: Классика
Подросток
... Я вскочил как обожженный.
- Вы куда-нибудь опоздали?
- Да... нет... впрочем, опоздал, но я сейчас. Одно только слово, Анна
Андреевна, - начал я в волнении, - я не могу не высказать вам сегодня! Я
хочу вам признаться, что я уже несколько раз благословлял вашу доброту и ту
деликатность, с которою вы пригласили меня бывать у вас... На меня
знакомство с вами имело самое сильное впечатление. В вашей комнате я как бы
очищаюсь душой и выхожу от вас лучшим, чем я есть. Это верно. Когда я сижу с
вами рядом, то не только не могу говорить о дурном, но и мыслей дурных иметь
не могу; они исчезают при вас, и, вспоминая мельком о чем-нибудь дурном
подле вас, я тотчас же стыжусь этого дурного, робею и краснею в душе. И
знаете, мне особенно было приятно встретить у вас сегодня сестру мою... Это
свидетельствует о таком вашем благородстве... о таком прекрасном
отношении... Одним словом, вы высказали что-то такое братское, если уж
позволите разбить этот лед, что я...
Пока я говорил, она подымалась с места и все более и более краснела; но
вдруг как бы испугалась чего-то, какой-то черты, которую не надо бы
перескакивать, и быстро перебила меня:
- Поверьте, что я сумею оценить всем сердцем ваши чувства... Я их и без
слов поняла... и уже давно...
Она приостановилась в смущении, пожимая мне руку. Вдруг Лиза незаметно
дернула меня за рукав. Я простился и вышел; но в другой же комнате догнала
меня Лиза.
IV.
- Лиза, зачем ты меня дернула за рукав? - спросил я.
- Она - скверная, она хитрая, она не стоит... Она тебя держит, чтоб от
тебя выведать, - быстрым злобным шепотом прошептала она. Никогда еще я не
видывал у ней такого лица.
- Лиза, бог с тобой, она - такая прелестная девушка!
- Ну, так я - скверная.
- Что с тобой?
- Я очень дурная. Она, может быть, самая прелестная девушка, а я
дурная. Довольно, оставь. Слушай: мама просит тебя о том, "чего сама сказать
не смеет", так и сказала. Голубчик Аркадий! перестань играть, милый, молю
тебя... мама тоже...
- Лиза, я сам знаю, но... Я знаю, что это - жалкое малодушие, но... это
- только пустяки и больше ничего! Видишь, я задолжал, как дурак, и хочу
выиграть, только чтоб отдать. Выиграть можно, потому что я играл без
расчета, на ура, как дурак, а теперь за каждый рубль дрожать буду... Не я
буду, если не выиграю! Я не пристрастился; это не главное, это только
мимолетное, уверяю тебя! Я слишком силен, чтоб не прекратить, когда хочу.
Отдам деньги, и тогда ваш нераздельно, и маме скажи, что не выйду от вас...
- Эти триста рублей давеча чего тебе стоили!
- Почему ты знаешь? - вздрогнул я.
- Дарья Онисимовна давеча все слышала...
Но в эту минуту Лиза вдруг толкнула меня за портьеру, и мы оба
очутились за занавесью, в так называемом "фонаре", то есть в круглой
маленькой комнатке из окон. Не успел я опомниться, как услышал знакомый
голос, звон шпор и угадал знакомую походку.
- Князь Сережа, - прошептал я.
- Он, - прошептала она.
- Чего ты так испугалась?
- Так; я ни за что не хочу, чтоб он меня встретил...
- Tiens, да уж не волочится ли он за тобой? - усмехнулся я, - я б ему
тогда задал. Куда ты?
- Выйдем; я с тобой.
- Ты разве уж там простилась?
- Простилась; моя шубка в передней...
Мы вышли; на лестнице меня поразила одна идея:
- Знаешь, Лиза, он, может быть, приехал сделать ей предложение!
- Н-нет... он не сделает предложения... - твердо и медленно проговорила
она тихим голосом.
- Ты не знаешь, Лиза, я хоть с ним давеча и поссорился, - если уж тебе
пересказывали, - но, ей-богу, я люблю его искренно и желаю ему тут удачи. Мы
давеча помирились. Когда мы счастливы, мы так добры... Видишь, в нем много
прекрасных наклонностей... и гуманность есть... Зачатки по крайней мере... а
у такой твердой и умной девушки в руках, как Версилова, он совсем бы
выровнялся и стал бы счастлив. Жаль, что некогда... да проедем вместе
немного, я бы тебе сообщил кое-что...
- Нет, поезжай, мне не туда. Обедать придешь?
- Приду, приду, как обещал. Слушай, Лиза: один поганец - одним словом,
одно мерзейшее существо, ну, Стебельков, если знаешь, имеет на его дела
страшное влияние... векселя... ну, одним словом, держит его в руках и до
того его припер, а тот до того унизился, что уж другого исхода, как в
предложении Анне Андреевне, оба не видят. Ее по-настоящему надо бы
предупредить; впрочем, вздор, она и сама поправит потом все дела. А что,
откажет она ему, как ты думаешь?
- Прощай, некогда, - оборвала Лиза, и в мимолетном взгляде ее я увидал
вдруг столько ненависти, что тут же вскрикнул в испуге:
- Лиза, милая, за что ты?
- Я не на тебя; не играй только...
- Ах, ты про игру, не буду.
- Ты сейчас сказал: "когда мы в счастье", так ты очень счастлив?
- Ужасно, Лиза, ужасно! Боже мой, да уж три часа, больше!.. Прощай,
Лизок. Лизочка, милая, скажи: разве можно заставлять женщину ждать себя?
Позволительно это?
- Это при свидании, что ли? - чуть-чуть улыбнулась Лиза какою-то
мертвенькою, дрожащею улыбкой.
- Дай свою ручку на счастье.
- На счастье? Мою руку? Ни за что не дам!
И она быстро удалилась. И главное, так серьезно вскрикнула. Я бросился
в мои сани.
Да, да, это-то "счастье" и было тогда главною причиною, что я, как
слепой крот, ничего, кроме себя, не понимал и не видел!
Глава четвертая
I.
Теперь я боюсь и рассказывать. Все это было давно; но все это и теперь
для меня как мираж. Как могла бы такая женщина назначить свидание такому
гнусному тогдашнему мальчишке, каким был я? - вот что было с первого
взгляда! Когда я, оставив Лизу, помчался и у меня застучало сердце, я прямо
подумал, что я сошел с ума: идея о назначенном свидании показалась мне вдруг
такою яркою нелепостью, что не было возможности верить. И что же, я совсем
не сомневался; даже так: чем ярче казалась нелепость, тем пуще я верил.
То, что пробило уже три часа, меня беспокоило: "Если мне дано свидание,
то как же я опаздываю на свидание", - думал я. Мелькали тоже глупые вопросы,
вроде таких: "Что мне теперь лучше, смелость или робость?". Но все это
только мелькало, потому что в сердце было главное, и такое, что я определить
не мог. Накануне сказано было так: "Завтра я в три часа буду у Татьяны
Павловны" - вот и все. Но, во-первых, я и у ней, в ее комнате, всегда был
принят наедине, и она могла сказать мне все что угодно, и не переселяясь к
Татьяне Павловне; стало быть, зачем же назначать другое место у Татьяны
Павловны? И опять вопрос: Татьяна Павловна будет дома или не дома? Если это
- свидание, то, значит, Татьяны Павловны не будет дома. А как этого
достигнуть, не объяснив всего заранее Татьяне Павловне? Значит, и Татьяна
Павловна в секрете? Эта мысль казалась мне дикою и как-то нецеломудренною,
почти грубою.
И, наконец, она просто-запросто могла захотеть побывать у Татьяны
Павловны и сообщила мне вчера безо всякой цели, а я навообразил. Да и
сказано было так мельком, небрежно, спокойно и после весьма скучного сеанса,
потому что во все время, как я у ней был вчера, я почему-то был как сбитый с
толку: сидел, мямлил и не знал, что сказать, злился и робел ужасно, а она
куда-то собиралась, как вышло после, и видимо была рада, когда я стал
уходить. Все эти рассуждения толпились в моей голове. Я решил наконец, что
войду, позвоню, отворит кухарка, и я спрошу: "Дома Татьяна Павловна?" Коли
нет дома, значит "свидание". Но я не сомневался, не сомневался!
Я взбежал на лестницу и-на лестнице, перед дверью, весь мой страх
пропал: "Ну пускай, - думал я, - поскорей бы только!" Кухарка отворила и с
гнусной своей флегмой прогнусила, что Татьяны Павловны нет. "А нет ли
другого кого, не ждет ли кто Татьяну Павловну?" - хотел было я спросить, но
не спросил: "лучше сам увижу", и, пробормотав кухарке, что я подожду,
сбросил шубу и отворил дверь...
Катерина Николавна сидела у окна и "дожидалась Татьяну Павловну".
- Ее нет? - вдруг спросила она меня как бы с заботой и досадой, только
что меня увидала. И голос и лицо до того не соответствовали моим ожиданиям,
что я так и завяз на пороге.
- Кого нет? - пробормотал я.
- Татьяны Павловны! Ведь я же вас просила вчера передать, что буду у
ней в три часа?
- Я... я и не видал ее вовсе.
- Вы забыли?
Я сел как убитый. Так вот что оказывалось! И, главное, все было так
ясно, как дважды два, а я - я все еще упорно верил.
- Я и не помню, что вы просили ей передать. Да вы и не просили: вы
просто сказали, что будете в три часа, - оборвал я нетерпеливо. Я не глядел
на нее.
- Ах! - вдруг вскричала она, - так если вы забыли сказать, а сами
знали, что я буду здесь, так вы-то сюда зачем приехали?
Я поднял голову: ни насмешки, ни гнева в ее лице, а была лишь ее
светлая, веселая улыбка и какая-то усиленная шаловливость в выражении лица,
- ее всегдашнее выражение, впрочем, - шаловливость почти детская. "Вот
видишь, я тебя поймала всего; ну, что ты теперь скажешь?" - как бы говорило
все ее лицо.
Я не хотел отвечать и опять потупился. Молчание продолжалось с
полминуты.
- Вы теперь от папа? - вдруг спросила она.
- Я теперь от Анны Андреевны, а у князя Николая Ивановича вовсе не
был... и вы это знали, - вдруг прибавил я.
- С вами ничего не случилось у Анны Андреевны?
- То есть что я имею теперь сумасшедший вид? Нет, я и до Анны Андреевны
имел сумасшедший вид.
- И у ней не поумнели?
- Нет, не поумнел. Я там, кроме того, слышал, что вы выходите замуж за
барона Бьоринга.
- Это она вам сказала? - вдруг заинтересовалась она. - Нет, это я ей
передал, а слышал, как говорил давеча Нащокин князю Сергею Петровичу у него
в гостях.
Я все не подымал на нее глаз: поглядеть на нее значило облиться светом,
радостью, счастьем, а я не хотел быть счастливым. Жало негодования вонзилось
в мое сердце, и в один миг я принял огромное решение. Затем я вдруг начал
говорить, едва помню о чем. Я задыхался и как-то бормотал, но глядел я уже
смело. Сердце у меня стучало. Я заговорил о чем-то ни к чему не относящемся,
впрочем, может быть, и складно. Она сначала было слушала с своей ровной,
терпеливой улыбкой, никогда не покидавшей ее лица, но мало-помалу удивление,
а потом даже испуг мелькнули в ее пристальном взгляде. Улыбка все еще не
покидала ее, но и улыбка подчас как бы вздрагивала.
- Что с вами? - спросил я вдруг, заметив, что она вся вздрогнула.
- Я вас боюсь, - ответила она мне почти тревожно.
- Почему вы не уезжаете? Вот, как теперь Татьяны Павловны нет, и вы
знаете, что не будет, то, стало быть, вам надо встать и уехать?
- Я хотела подождать, но теперь... в самом деле... О Она было
приподнялась.
- Нет, нет, сядьте, - остановил я ее, - вот вы опять вздрогнули, но вы
и в страхе улыбаетесь... У вас всегда улыбка. Вот вы теперь совсем
улыбнулись...
- Вы в бреду?
- В бреду.
- Я боюсь... - прошептала она опять.
- Чего?
- Что вы стену ломать начнете... - опять улыбнулась она, но уже в самом
деле оробев.
- Я не могу выносить вашу улыбку!..
И я опять заговорил. Я весь как бы летел. Меня как бы что-то толкало. Я
никогда, никогда так не говорил с нею, а всегда робел. Я и теперь робел
ужасно, но говорил; помню, я заговорил о ее лице.
- Я не могу больше выносить вашу улыбку! - вскричал я вдруг, - зачем я
представлял вас грозной, великолепной и с ехидными светскими словами еще в
Москве? Да, в Москве; мы об вас еще там говорили с Марьей Ивановной и
представляли вас, какая вы должны быть... Помните Марью Ивановну? Вы у ней
были. Когда я ехал сюда, вы всю ночь снились мне в вагоне. Я здесь до вашего
приезда глядел целый месяц на ваш портрет у вашего отца в кабинете и ничего
не угадал. Выражение вашего лица есть детская шаловливость и бесконечное
простодушие - вот! Я ужасно дивился на это все время, как к вам ходил. О, и
вы умеете смотреть гордо и раздавливать взглядом: я помню, как вы посмотрели
на меня у вашего отца, когда приехали тогда из Москвы... Я вас тогда видел,
а между тем спроси меня тогда, как я вышел: какая вы? - и я бы не сказал.
Даже росту вашего бы не сказал. Я как увидал вас, так и ослеп. Ваш портрет
совсем на вас не похож: у вас глаза не темные, а светлые, и только от
длинных ресниц кажутся темными. Вы полны, вы среднего роста, но у вас
плотная полнота, легкая, полнота здоровой деревенской молодки. Да и лицо у
вас совсем деревенское, лицо деревенской красавицы, - не обижайтесь, ведь
это хорошо, это лучше - круглое, румяное, ясное, смелое, смеющееся и...
застенчивое лицо! Право, застенчивое. Застенчивое у Катерины Николаевны
Ахмаковой! Застенчивое и целомудренное, клянусь! Больше чем целомудренное -
детское! - вот ваше лицо! Я все время был поражен и все время спрашивал
себя: та ли это женщина? Я теперь знаю, что вы очень умны, но ведь сначала я
думал, что вы простоваты. У вас ум веселый, но без всяких прикрас... Еще я
люблю, что с вас не сходит улыбка: это - мой рай! Еще люблю ваше
спокойствие, вашу тихость и то, что вы выговариваете слова плавно, спокойно
и почти лениво, - именно эту ленивость люблю. Кажется, подломись под вами
мост, вы и тут что-нибудь плавно и мерно скажете... Я воображал вас верхом
гордости и страстей, а вы все два месяца говорили со мной как студент с
студентом... Я никогда не воображал, что у вас такой лоб: он немного низок,
как у статуй, но бел и нежен, как мрамор, под пышными волосами. У вас грудь
высокая, походка легкая, красоты вы необычайной, а гордости нет никакой. Я
ведь только теперь поверил, все не верил!
Она с большими открытыми глазами слушала всю эту дикую тираду; она
видела, что я сам дрожу. Несколько раз она приподымала с милым, опасливым
жестом свою гантированную ручку, чтоб остановить меня, но каждый раз
отнимала ее в недоумении и страхе назад. Иногда даже быстро отшатывалась вся
назад. Два-три раза улыбка опять просвечивалась было на ее лице; одно время
она очень покраснела, но под конец решительно испугалась и стала бледнеть.
Только что я приостановился, она протянула было руку и как бы просящим, но
все-таки плавным голосом промолвила:
- Этак нельзя говорить... этак невозможно говорить... И вдруг поднялась
с места, неторопливо захватывая свой шейный платок и свою соболью муфту.
- Вы идете? - вскричал я.
- Я решительно вас боюсь... вы злоупотребляете... - протянула она как
бы с сожалением и упреком.
- Послушайте, я, ей-богу, стену не буду ломать.
- Да вы уж начали, - не удержалась она и улыбнулась. - Я даже не знаю,
пустите ли вы меня пройти? - И кажется, она впрямь опасалась, что я ее не
пущу.
- Я вам сам дверь отворю, идите, но знайте: я принял одно огромное
решение; и если вы захотите дать свет моей душе, то воротитесь, сядьте и
выслушайте только два слова. Но если не хотите, то уйдите, и я вам сам дверь
отворю!
Она посмотрела на меня и села на место.
- С каким бы негодованием вышла иная, а вы сели! - вскричал я в
упоении.
- Вы никогда так прежде не позволяли себе говорить.
- Я всегда робел прежде. Я и теперь вошел, не зная, что говорить. Вы
думаете, я теперь не робею? Я робею. Но я вдруг принял огромное решение и
почувствовал, что его выполню. А как принял это решение, то сейчас и сошел с
ума и стал все это говорить... Выслушайте, вот мои два слова: шпион я ваш
или нет? Ответьте мне - вот вопрос!
Краска быстро залила ее лицо.
- Не отвечайте еще, Катерина Николавна, а выслушайте все и потом
скажите всю правду.
Я разом сломал все заборы и полетел в пространство.
II.
- Два месяца назад я здесь стоял за портьерой... вы знаете... а вы
говорили с Татьяной Павловной про письмо. Я выскочил и, вне себя,
проговорился. Вы тотчас поняли, что я что-то знаю... вы не могли не
понять... вы искали важный документ и опасались за него... Подождите,
Катерина Николавна, удерживайтесь еще говорить. Объявляю вам, что ваши
подозрения были основательны: этот документ существует... то есть был... я
его видел; это - ваше письмо к Андроникову, так ли?
- Вы видели это письмо? - быстро спросила она, в смущении и волнении. -
Где вы его видели?
- Я видел... я видел у Крафта... вот у того, который застрелился...
- В самом деле? Вы сами видели? Что ж с ним сталось?
- Крафт его разорвал.
- При вас, вы видели?
- При мне. Он разорвал, вероятно, перед смертью... Я ведь не знал
тогда, что он застрелится...
- Так оно уничтожено, слава богу! - проговорила она медленно, вздохнув,
и перекрестилась.
Я не солгал ей. То есть я и солгал, потому что документ был у меня и
никогда у Крафта, но это была лишь мелочь, а в самом главном я не солгал,
потому что в ту минуту, когда лгал, то дал себе слово сжечь это письмо в тот
же вечер. Клянусь, если б оно было у меня в ту минуту в кармане, я бы вынул
и отдал ей; но его со мною не было, оно было на квартире. Впрочем, может
быть, и не отдал бы, потому что мне было бы очень стыдно признаться ей
тогда, что оно у меня и что я сторожил ее так долго, ждал и не отдавал. Все
одно: сжег бы дома, во всяком случае, и не солгал! Я был чист в ту минуту,
клянусь.
- А коли так, - продолжал я почти вне себя, - то скажите мне: для того
ли вы привлекали меня, ласкали меня, принимали меня, что подозревали во мне
знание о документе? Постойте, Катерина Николаевна, еще минутку не говорите,
а дайте мне все докончить: я все время, как к вам ходил, все это время
подозревал, что вы для того только и ласкали меня, чтоб из меня выпытать это
письмо, довести меня до того, чтоб я признался... Постойте, еще минуту: я
подозревал, но я страдал. Двоедушие ваше было для меня невыносимо, потому
что... потому что я нашел в вас благороднейшее существо! Я прямо говорю, я
прямо говорю: я был вам враг, но я нашел в вас благороднейшее существо! Все
было побеждено разом. Но двоедушие, то есть подозрение в двоедушии,
томило... Теперь должно все решиться, все объясниться, такое время пришло;
но постойте еще немного, не говорите, узнайте, как я смотрю сам на все это,
именно сейчас, в теперешнюю минуту; прямо говорю: если это и так было, то я
не рассержусь... то есть я хотел сказать - не обижусь, потому что это так
естественно, я ведь понимаю. Что ж тут может быть неестественного и дурного?
Вы мучаетесь документом, вы подозреваете, что такой-то все знает; что ж, вы
очень могли желать, чтоб такой-то высказался... Тут ничего нет дурного,
ровно ничего. Искренно говорю. Но все-таки надо, чтобы вы теперь мне
что-нибудь сказали... признались (простите это слово). Мне надо правду.
Почему-то так надо! Итак, скажите: для того ли вы обласкали меня, чтоб
выпытать у меня документ... Катерина Николаевна?
Я говорил как будто падал, и лоб мой горел. Она слушала меня уже без
тревоги, напротив, чувство было в лице; но она смотрела как-то застенчиво,
как будто стыдясь.
- Для того, - проговорила она медленно и вполголоса. - Простите меня, я
была виновата, - прибавила она вдруг, слегка приподымая ко мне руки. Я никак
не ожидал этого. Я всего ожидал, но только не этих двух слов; даже от нее,
которую знал уже.
- И вы говорите мне: "виновата"! Так прямо: "виновата"? - вскричал я.
- О, я уже давно стала чувствовать, что пред вами виновата... и даже
рада теперь, что вышло наружу...
- Давно чувствовали? Для чего же вы не говорили прежде?
- Да я не умела как и сказать, - улыбнулась она, - то есть я и сумела
бы, - улыбнулась она опять, - но как-то становилось все совестно... потому
что я действительно вначале вас только для этого "привлекала", как вы
выразились, ну а потом мне очень скоро стало противно... и надоело мне все
это притворство, уверяю вас! - прибавила она с горьким чувством, - да и все
эти хлопоты тоже!
- И почему, почему бы вам не спросить тогда прямехоньким образом? Так
бы и сказали: "Ведь ты знаешь про письмо, чего же ты притворяешься?" И я бы
вам тотчас все сказал, тотчас признался!
- Да я вас... боялась немного. Признаюсь, я тоже вам и не Доверяла. Да
и вправду: если я хитрила, то ведь и вы тоже, - прибавила она, усмехнувшись.
- Да, да, я был недостоин! - вскричал я пораженный. - О, вы еще не
знаете всех бездн моего падения!
- Ну уж и бездн! Узнаю ваш слог, - тихо улыбнулась она. - Это письмо, -
прибавила она грустно, - было самым грустным и легкомысленным поступком моей
жизни. Сознание об этом поступке было мне всегдашним укором. Под влиянием
обстоятельств и опасений я усумнилась в моем милом, великодушном отце. Зная,
что это письмо могло попасть... в руки злых людей... имея полные основания
так думать (с жаром произнесла она), я трепетала, что им воспользуются,
покажут папа... а на него это могло произвести чрезвычайное впечатление... в
его положении... на здоровье его... и он бы меня разлюбил... Да, - прибавила
она, смотря мне ясно в глаза и, вероятно, поймав на лету что-то в моем
взгляде, - да, я боялась тоже и за участь мою: я боялась, что он... под
влиянием своей болезни... мог лишить меня и своих милостей... Это чувство
тоже входило, но я, наверно, и тут перед ним виновата: он так добр и
великодушен, что, конечно, бы меня простил. Вот и все, что было. А что я так
поступила с вами, то так не надо было, - кончила она, опять вдруг
застыдившись. - Вы меня привели в стыд.
- Нет, вам нечего стыдиться! - вскричал я.
- Я действительно рассчитывала... на вашу пылкость... и сознаюсь в
этом, - вымолвила она потупившись.
- Катерина Николаевна! Кто, кто, скажите, заставляет вас делать такие
признания мне вслух? - вскрикнул я, как опьянелый, - ну что бы вам стоило
встать и в отборнейших выражениях, самым тонким образом доказать мне, как
дважды два, что хоть оно и было, но все-таки ничего не было, - понимаете,
как обыкновенно умеют у вас в высшем свете обращаться с правдой? Ведь я глуп
и груб, я бы вам тотчас поверил, я бы всему поверил от вас, что бы вы ни
сказали! Ведь вам бы ничего не стоило так поступить? Ведь не боитесь же вы
меня в самом деле? Как могли вы так добровольно унизиться перед выскочкой,
перед жалким подростком?
- В этом по крайней мере я не унизилась перед вами, - промолвила она с
чрезвычайным достоинством, по-видимому не поняв мое восклицание.
- О, напротив, напротив! я только это и кричу!..
- Ах, это было так дурно и так легкомысленно с моей стороны! -
воскликнула она, приподнимая к лицу свою руку и как бы стараясь закрыться
рукой, - мне стыдно было еще вчера, а потому я и была так не по себе, когда
вы у меня сидели... Вся правда в том, - прибавила она, - что теперь
обстоятельства мои вдруг так сошлись, что мне необходимо надо было узнать
наконец всю правду об участи этого несчастного письма, а то я было уж стала
забывать о нем... потому что я вовсе не из этого только принимала вас у
себя, - прибавила она вдруг.
Сердце мое задрожало.
- Конечно нет, - улыбнулась она тонкой улыбкой, - конечно нет! Я... Вы
очень метко заметили это давеча, Аркадий Макарович, что мы часто с вами
говорили как студент с студентом. Уверяю вас, что мне очень скучно бывает
иногда в людях; особенно стало это после заграницы и всех этих наших
семейных несчастий... Я даже мало теперь и бываю где-нибудь, и не от одной
только лени. Мне часто хочется уехать в деревню. Я бы там перечла мои
любимые книги, которые уж давно отложила, а все никак не сберусь прочесть. Я
вам про это уж говорила. Помните, вы смеялись, что я читаю русские газеты,
по две газеты в день?
- Я не смеялся...
- Конечно, потому что и вас это так же волновало, а я вам давно
призналась: я русская и Россию люблю. Вы помните, мы все с вами читали
"факты", как вы это называли (улыбнулась она). Вы хоть и очень часто бываете
какой-то... странный, но вы иногда так оживлялись, что всегда умели сказать
меткое слово, и интересовались именно тем, что меня интересовало. Когда вы
бываете "студентом", вы, право, бываете милы и оригинальны. Вот другие роли
вам, кажется, мало идут, - прибавила она с прелестной, хитрой усмешкой. - Вы
помните, мы иногда по целым часам говорили про одни только цифры, считали и
примеривали, заботились о том, сколько школ у нас, куда направляется
просвещение. Мы считали убийства и уголовные дела, сравнивали с хорошими
известиями... хотелось узнать, куда это все стремится и что с нами самими,
наконец, будет. Я в вас встретила искренность. В свете с нами, с женщинами,
так никогда не говорят. Я на прошлой неделе заговорила было с князем -вым о
Бисмарке, потому что очень интересовалась, а сама не умела решить, и
вообразите, он сел подле и начал мне рассказывать, даже очень подробно, но
все с какой-то иронией и с тою именно нестерпимою для меня
снисходительностью, с которою обыкновенно говорят "великие мужи" с нами,
женщинами, если те сунутся "не в свое дело"... А помните, как мы о Бисмарке
с вами чуть не поссорились? Вы мне доказывали, что у вас есть своя идея
"гораздо почище" Бисмарковой, - засмеялась вдруг она. - Я в жизни встретила
лишь двух людей, которые со мной говорили вполне серьезно: покойного мужа,
очень, очень умного и... бла-го-родного человека, - произнесла она
внушительно, - и еще - вы сами знаете кого...
- Версилова! - вскричал я. Я чуть дышал над каждым ее словом.
- Да; я очень любила его слушать, я стала с ним под конец вполне...
слишком, может быть, откровенною, но тогда-то он мне и не поверил!
...Закладка в соц.сетях
