Жанр: Классика
Подросток
...вшего комфорта; в гостиной, например, имелась весьма недурная фарфоровая
лампа, а на стене висела превосходная большая гравюра дрезденской Мадонны и
тут же напротив, на другой стене" дорогая фотография, в огромном размере,
литых бронзовых ворот флорентийского собора. В этой же комнате в углу висел
большой киот с старинными фамильными образами, из которых на одном (всех
святых) была большая вызолоченная серебряная риза, та самая, которую хотели
закладывать, а на другом (на образе божьей матери) - риза бархатная, вышитая
жемчугом. Перед образами висела лампадка, зажигавшаяся под каждый праздник.
Версилов к образам, в смысле их значения, был очевидно равнодушен и только
морщился иногда, видимо сдерживая себя, от отраженного от золоченой ризы
света лампадки, слегка жалуясь, что это вредит его зрению, но все же не
мешал матери зажигать.
Я обыкновенно входил молча и угрюмо, смотря куда-нибудь в угол, а
иногда входя не здоровался. Возвращался же всегда ранее этого раза, и мне
подавали обедать наверх. Войдя теперь, я вдруг сказал: "Здравствуйте, мама",
чего никогда прежде не делывал, хотя как-то все-таки, от стыдливости, не мог
и в этот раз заставить себя посмотреть на нее, и уселся в противоположном
конце комнаты. Я очень устал, но о том не думал.
- Этот неуч все так же у вас продолжает входить невежей, как и прежде,
- прошипела на меня Татьяна Павловна; ругательные слова она и прежде себе
позволяла, и это вошло уже между мною и ею в обычай.
- Здравствуй... - ответила мать, как бы тотчас же потерявшись оттого,
что я с ней поздоровался.
- Кушать давно готово, - прибавила она, почти сконфузившись, - суп
только бы не простыл, а котлетки я сейчас велю... Она было стала поспешно
вставать, чтоб идти на кухню, и в первый раз, может быть, в целый месяц мне
вдруг стало стыдно, что она слишком уж проворно вскакивает для моих услуг,
тогда как до сих пор сам же я того требовал.
- Покорно благодарю, мама, я уж обедал. Если не помешаю, я здесь
отдохну.
- Ах... что ж... отчего же, посиди...
- Не беспокойтесь, мама, я грубить Андрею Петровичу больше не стану, -
отрезал я разом...
- Ах, господи, какое с его стороны великодушие! - крикнула Татьяна
Павловна. - Голубчик Соня, - да неужели ты все продолжаешь говорить ему вы?
Да кто он такой, чтоб ему такие почести, да еще от родной своей матери!
Посмотри, ведь ты вся законфузилась перед ним, срам!
- Мне самому очень было бы приятно, если б вы, мама, говорили мне ты. -
Ах... Ну и хорошо, ну и буду, - заторопилась мать, - я - я ведь не всегда
же... ну, с этих пор знать и буду.
Она вся покраснела. Решительно ее лицо бывало иногда чрезвычайно
привлекательно... Лицо у ней было простодушное, но вовсе не простоватое,
немного бледное, малокровное. Щеки ее были очень худы, даже ввалились, а на
лбу сильно начинали скопляться морщинки, но около глаз их еще не было, и
глаза, довольно большие и открытые, сияли всегда тихим и спокойным светом,
который меня привлек к ней с самого первого дня. Любил я тоже, что в лице ее
вовсе не было ничего такого грустного или ущемленного; напротив, выражение
его было бы даже веселое, если б она не тревожилась так часто, совсем иногда
попусту, пугаясь и схватываясь с места иногда совсем из-за ничего или
вслушиваясь испуганно в чей-нибудь новый разговор, пока не уверялась, что
все по-прежнему хорошо. Все хорошо - именно значило у ней, коли "все
по-прежнему". Только бы не изменялось, только бы нового чего не произошло,
хотя бы даже счастливого!.. Можно было подумать, что ее в детстве как-нибудь
испугали. Кроме глаз ее нравился мне овал ее продолговатого лица, и,
кажется, если б только на капельку были менее широки ее скулы, то не только
в молодости, но даже и теперь она могла бы назваться красивою. Теперь же ей
было не более тридцати Девяти, но в темно-русых волосах ее уже сильно
проскакивали сединки. Татьяна Павловна взглянула на нее с решительным
негодованием.
- Этакому-то бутузу! И так перед ним дрожать! Смешная ты, Софья;
сердишь ты меня, вот что!
- Ах, Татьяна Павловна, зачем бы вам так с ним теперь! Да вы шутите,
может, а? - прибавила мать, приметив что-то вроде улыбки на лице Татьяны
Павловны. Татьяны Павловнину брань и впрямь иногда нельзя было принять за
серьезное, но улыбнулась она (если только улыбнулась), конечно, лишь на
мать, потому что ужасно любила ее доброту и уж без сомнения заметила, как в
ту минуту она была счастлива моею покорностью.
- Я, конечно, не могу не почувствовать, если вы сами бросаетесь на
людей, Татьяна Павловна, и именно тогда, когда я, войдя, сказал
"здравствуйте, мама", чего прежде никогда не делал, - нашел я наконец нужным
ей заметить.
- Представьте себе, - вскипела она тотчас же, - он считает это за
подвиг? На коленках, что ли, стоять перед тобой, что ты раз в жизни
вежливость оказал? Да и это ли вежливость! Что ты в угол-то смотришь, входя?
Разве я не знаю, как ты перед нею рвешь и мечешь! Мог бы и мне сказать
"здравствуй", я пеленала тебя, я твоя крестная мать.
Разумеется, я пренебрег отвечать. В ту минуту как раз вошла сестра, и я
поскорее обратился к ней:
- Лиза, я сегодня видел Васина, и он у меня про тебя спросил. Ты
знакома?
- Да, в Луге, прошлого года, - совершенно просто ответила она, садясь
подле и ласково на меня посмотрев. Не знаю почему, мне казалось, что она так
и вспыхнет, когда я ей расскажу про Васина. Сестра была блондинка, светлая
блондинка, совсем не в мать и не в отца волосами; но глаза, овал лица были
почти как у матери. Нос очень прямой, небольшой и правильный; впрочем, и еще
особенность - мелкие веснушки в лице, чего совсем у матери не было.
Версиловского было очень немного, разве тонкость стана, не малый рост и
что-то такое прелестное в походке. Со мной же ни малейшего сходства; два
противоположные полюса.
- Я их месяца три знала, - прибавила Лиза.
- Это ты про Васина говоришь их, Лиза? Надо сказать его, а не их.
Извини, сестра, что я поправляю, но мне горько, что воспитанием твоим,
кажется, совсем пренебрегли.
- А при матери низко об этом замечать, с твоей стороны, - так и
вспыхнула Татьяна Павловна, - и врешь ты, вовсе не пренебрегли.
- Ничего я и не говорю про мать, - резко вступился я, - знайте, мама,
что я смотрю на Лизу как на вторую вас; вы сделали из нее такую же прелесть
по доброте и характеру, какою, наверно, были вы сами, и есть теперь, до сих
пор, и будете вечно... Я лишь про наружный лоск, про все эти светские
глупости, впрочем необходимые. Я только о том негодую, что Версилов,
услышав, что ты про Васина выговариваешь их, а не его, наверно, не поправил
бы тебя вовсе - до того он высокомерен и равнодушен с нами. Вот что меня
бесит!
- Сам-то медвежонок, а туда же лоску учит. Не смейте, сударь, впредь
при матери говорить: "Версилов", равно и в моем присутствии, - не стерплю! -
засверкала Татьяна Павловна.
- Мама, я сегодня жалованье получил, пятьдесят рублей, возьмите,
пожалуйста, вот!
Я подошел и подал ей деньги; она тотчас же затревожилась.
- Ах, не знаю, как взять-то! - проговорила она, как бы боясь
дотронуться до денег.
Я не понял.
- Помилуйте, мама, если вы обе считаете меня в семье как сына и брата,
то...
- Ах, виновата я перед тобою, Аркадий; призналась бы тебе кое в чем, да
боюсь тебя уж очень...
Сказала она это с робкою и заискивающею улыбкой; я опять не понял и
перебил:
- Кстати, известно вам, мама, что сегодня в суде решилось дело Андрея
Петровича с Сокольскими?
- Ах, известно! - воскликнула она, от страху сложив перед собою
ладошками руки (ее жест).
- Сегодня? - так и вздрогнула вся Татьяна Павловна, - да быть же того
не может, он бы сказал. Он тебе сказал? - повернулась она к матери.
- Ах, нет, что сегодня, про то не сказал. Да я всю неделю так боюсь.
Хоть бы проиграть, я бы помолилась, только бы с плеч долой, да опять
по-прежнему.
- Так не сказал же и вам, мама! - воскликнул я. - Каков человечек! Вот
образец его равнодушия и высокомерия; что я говорил сейчас?
- Решилось-то чем, чем решилось-то? Да кто тебе сказал? - кидалась
Татьяна Павловна. - Да говори же!
- Да вот и сам он! Может, расскажет, - возвестил я, заслышав его шаги в
коридоре, и поскорей уселся около Лизы.
- Брат, ради бога, пощади маму, будь терпелив с Андреем Петровичем... -
прошептала мне сестра.
- Буду, буду, я с тем и воротился, - пожал я ей руку. Лиза очень
недоверчиво на меня посмотрела и права была.
II.
Он вошел очень довольный собой, так довольный, что и нужным не нашел
скрыть свое расположение. Да и вообще он привык перед нами, в последнее
время, раскрываться без малейшей Церемонии, и не только в своем дурном, но
даже в смешном, чего уж всякий боится; между тем вполне сознавал, что мы до
последней черточки все поймем. В последний год он, по замечанию Татьяны
Павловны, очень опустился в костюме: одет был всегда прилично, но в старом и
без изысканности. Это правда, он готов был носить белье по два дня, что даже
огорчало мать; это у них считалось за жертву, и вся эта группа преданных
женщин прямо видела в этом подвиг. Шляпы он всегда носил мягкие,
широкополые, черные; когда он снял в дверях шляпу - целый пук его густейших,
но с сильной проседью волос так и прянул на его голове. Я любил смотреть на
его волосы, когда он снимал шляпу.
- Здравствуйте; все в сборе; даже и он в том числе? Слышал его голос
еще из передней; меня бранил, кажется?
Один из признаков его веселого расположения - это когда он принимался
надо мною острить. Я не отвечал, разумеется. Вошла Лукерья с целым кульком
каких-то покупок и положила на стол.
- Победа, Татьяна Павловна; в суде выиграно, а апеллировать, конечно,
князья не решатся. Дело за мною! Тотчас же нашел занять тысячу рублей.
Софья, положи работу, не труди глаза. Лиза, с работы? - Да, папа, - с
ласковым видом ответила Лиза; она звала его отцом; я этому ни за что не
хотел подчиниться.
- Устала?
- Устала.
- Оставь работу, завтра не ходи; и совсем брось.
- Папа, мне так хуже.
- Прошу тебя... Я ужасно не люблю, когда женщины работают, Татьяна
Павловна.
- Как же без работы-то? Да чтобы женщина не работала!..
- Знаю, знаю, все это прекрасно и верно, и я заранее согласен; но - я,
главное, про рукоделья. Представьте себе, во мне это, кажется, одно из
болезненных или, лучше, неправильных впечатлений детства. В смутных
воспоминаниях моего пяти-шестилетнего детства я всего чаще припоминаю - с
отвращением конечно - около круглого стола конклав умных женщин, строгих и
суровых, ножницы, материю, выкройки и модную картинку. Все судят и рядят,
важно и медленно покачивая головами, примеривая и рассчитывая и готовясь
кроить. Все эти ласковые лица, которые меня так любят, - вдруг стали
неприступны; зашали я, и меня тотчас же унесут. Даже бедная няня моя,
придерживая меня рукой и не отвечая на мои крики и теребенья, загляделась и
заслушалась точно райской птицы. Вот эту-то строгость умных лиц и важность
перед начатием кройки - мне почему-то мучительно даже и теперь представить.
Татьяна Павловна, вы ужасно любите кроить! Как это ни аристократично, но я
все-таки больше люблю женщину совсем не работающую. Не прими на свой счет,
Софья... Да где тебе! Женщина и без того великая власть. Это, впрочем, и ты
знаешь, Соня. Как ваше мнение, Аркадий Макарович, наверно, восстаете?
- Нет, ничего, - ответил я. - Особенно хорошо выражение, что женщина -
великая власть, хотя не понимаю, зачем вы связали это с работой? А что не
работать нельзя, когда денег нет, - сами знаете.
- Но теперь довольно, - обратился он к матушке, которая так вся и сияла
(когда он обратился ко мне, она вся вздрогнула), - по крайней мере хоть
первое время чтоб я не видал рукоделий, для меня прошу. Ты, Аркадий, как
юноша нашего времени, наверно, немножко социалист; ну, так поверишь ли, друг
мой, что наиболее любящих праздность - это из трудящегося вечно народа!
- Отдых, может быть, а не праздность.
- Нет, именно праздность, полное ничегонеделание; в том идеал! Я знал
одного вечного труженика, хоть и не из народа; он был человек довольно
развитой и мог обобщать. Он всю жизнь свою, каждый день может быть, мечтал с
засосом и с умилением о полнейшей праздности, так сказать, доводя идеал до
абсолюта - до бесконечной независимости, до вечной свободы мечты и праздного
созерцания. Так и было вплоть, пока не сломался совсем на работе; починить
нельзя было; умер в больнице. Я серьезно иногда готов заключить, что о
наслаждениях труда выдумали праздные люди, разумеется из добродетельных. Это
одна из "женевских идей" конца прошлого столетия. Татьяна Павловна, третьего
дня я вырезал из газеты одно объявление, вот оно (он вынул клочок из
жилетного кармана), - это из числа тех бесконечных "студентов", знающих
классические языки и математику и готовых в отъезд, на чердак и всюду. Вот
слушайте: "Учительница подготовляет во все учебные заведения (слышите, во
все) и дает уроки арифметики", - одна лишь строчка, но классическая!
Подготовляет в учебные заведения - так уж конечно и из арифметики? Нет, у
ней об арифметике особенно. Это - это уже чистый голод, это уже последняя
степень нужды. Трогательна тут именно эта неумелость: очевидно, никогда себя
не готовила в учительницы, да вряд ли чему и в состоянии учить. Но ведь хоть
топись, тащит последний рубль в газету и печатает, что подготовляет во все
учебные заведения и, сверх того, дает уроки арифметики. Per tutto mondo e in
altri siti.
- Ax, Андрей Петрович, ей бы помочь! Где она живет? - воскликнула
Татьяна Павловна.
- Э, много таких! - Он сунул адрес в карман. - В этом кульке все
гостинцы - тебе, Лиза, и вам, Татьяна Павловна; Софья и я, мы не любим
сладкого. Пожалуй, и тебе, молодой человек. Я сам все взял у Елисеева и у
Балле. Слишком долго "голодом сидели", как говорит Лукерья. (NB. Никогда
никто не сидел у нас голодом.) Тут виноград, конфеты, дюшесы и клубничный
пирог; даже взял превосходной наливки; орехов тоже. Любопытно, что я до сих
пор с самого детства люблю орехи, Татьяна Павловна, и, знаете, самые
простые. Лиза в меня; она тоже, как белочка, любит щелкать орешки. Но ничего
нет прелестнее, Татьяна Павловна, как иногда невзначай, между детских
воспоминаний, воображать себя мгновениями в лесу, в кустарнике, когда сам
рвешь орехи... Дни уже почти осенние, но ясные, иногда так свежо, затаишься
в глуши, забредешь в лес, пахнет листьями... Я вижу что-то симпатическое в
вашем взгляде, Аркадий Макарович?
- Первые годы детства моего прошли тоже в деревне.
- Как, да ведь ты, кажется, в Москве проживал... если не ошибаюсь.
- Он у Андрониковых тогда жил в Москве, когда вы тогда приехали; а до
тех пор проживал у покойной вашей тетушки, Варвары Степановны, в деревне, -
подхватила Татьяна Павловна.
- Софья, вот деньги, припрячь. На днях обещали пять тысяч дать.
- Стало быть, уж никакой надежды князьям? - спросила Татьяна Павловна.
- Совершенно никакой, Татьяна Павловна.
- Я всегда сочувствовала вам, Андрей Петрович, и всем вашим, и была
другом дома; но хоть князья мне и чужие, а мне, ей-богу, их жаль. Не
осердитесь, Андрей Петрович.
- Я не намерен делиться, Татьяна Павловна.
- Конечно, вы знаете мою мысль, Андрей Петрович, они бы прекратили иск,
если б вы предложили поделить пополам в самом начале; теперь, конечно,
поздно. Впрочем, не смею судить... Я ведь потому, что покойник, наверно, не
обошел бы их в своем завещании.
- Не то что обошел бы, а наверно бы все им оставил, а обошел бы только
одного меня, если бы сумел дело сделать и как следует завещание написать; но
теперь за меня закон - и кончено. Делиться я не могу и не хочу, Татьяна
Павловна, и делу конец.
Он произнес это даже с озлоблением, что редко позволял себе. Татьяна
Павловна притихла. Мать как-то грустно потупила глаза: Версилов знал, что
она одобряет мнение Татьяны Павловны.
"Тут эмская пощечина!" - подумал я про себя. Документ, доставленный
Крафтом и бывший у меня в кармане, имел бы печальную участь, если бы попался
к нему в руки. Я вдруг почувствовал, что все это сидит еще у меня на шее;
эта мысль, в связи со всем прочим, конечно, подействовала на меня
раздражительно.
- Аркадий, я желал бы, чтоб ты оделся получше, мой друг; ты одет
недурно, но, ввиду дальнейшего, я мог бы тебе отрекомендовать хорошего
одного француза, предобросовестного и со вкусом.
- Я вас попрошу никогда не делать мне подобных предложений, - рванул я
вдруг.
- Что так?
- Я, конечно, не нахожу унизительного, но мы вовсе не в таком
соглашении, а, напротив, даже в разногласии, потому что я на днях, завтра,
оставляю ходить к князю, не видя там ни малейшей службы...
- Да в том, что ты ходишь, что ты сидишь с ним, - служба!
- Такие мысли унизительны.
- Не понимаю; а впрочем, если ты столь щекотлив, то не бери с него
денег, а только ходи. Ты его огорчишь ужасно; он уж к тебе прилип, будь
уверен... Впрочем, как хочешь...
Ему, очевидно, было неприятно.
- Вы говорите, не проси денег, а по вашей же милости я сделал сегодня
подлость: вы меня не предуведомили, а я стребовал с него сегодня жалованье
за месяц.
- Так ты уже распорядился; а я, признаюсь, думал, что ты не станешь
просить; какие же вы, однако, все теперь ловкие! Нынче нет молодежи, Татьяна
Павловна.
Он ужасно злился; я тоже рассердился ужасно.
- Мне надо же было разделаться с вами... это вы меня заставили, - я не
знаю теперь, как быть.
- Кстати, Софи, отдай немедленно Аркадию его шестьдесят рублей; а ты,
мой друг, не сердись за торопливость расчета. Я по лицу твоему угадываю, что
у тебя в голове какое-то предприятие и что ты нуждаешься... в оборотном
капитале... или вроде того.
- Я не знаю, что выражает мое лицо, но я никак не ожидал от мамы, что
она расскажет вам про эти деньги, тогда как я так просил ее, - поглядел я на
мать, засверкав глазами. Не могу выразить, как я был обижен.
- Аркаша, голубчик, прости, ради бога, не могла я никак, чтобы не
сказать...
- Друг мой, не претендуй, что она мне открыла твои секреты, - обратился
он ко мне, - к тому же она с добрым намерением - просто матери захотелось
похвалиться чувствами сына. Но поверь, я бы и без того угадал, что ты
капиталист. Все секреты твои на твоем честном лице написаны. У него "своя
идея", Татьяна Павловна, я вам говорил.
- Оставим мое честное лицо, - продолжал я рвать, - я знаю, что вы часто
видите насквозь, хотя в других случаях не дальше куриного носа, - и
удивлялся вашей способности проницать. Ну да, у меня есть "своя идея". То,
что вы так выразились, конечно случайность, но я не боюсь признаться: у меня
есть "идея". Не боюсь и не стыжусь.
- Главное, не стыдись.
- А все-таки вам никогда не открою.
- То есть не удостоишь открыть. Не надо, мой друг, я и так знаю
сущность твоей идеи; во всяком случае, это: Я в пустыню удаляюсь... Татьяна
Павловна! Моя мысль - что он хочет... стать Ротшильдом, или вроде того, и
удалиться в свое величие. Разумеется, он нам с вами назначит великодушно
пенсион, - мне-то, может быть, и не назначит, - но, во всяком случае, только
мы его и видели. Он у нас как месяц молодой - чуть покажется, тут и
закатится.
Я содрогнулся внутри себя. Конечно, все это была случайность: он ничего
не знал и говорил совсем не о том, хоть и помянул Ротшильда; но как он мог
так верно определить мои чувства: порвать с ними и удалиться? Он все
предугадал и наперед хотел засалить своим цинизмом трагизм факта. Что злился
он ужасно, в том не было никакого сомнения.
- Мама! простите мою вспышку, тем более что от Андрея Петровича и без
того невозможно укрыться, - засмеялся я притворно и стараясь хоть на миг
перебить все в шутку.
- Самое лучшее, мой милый, это то, что ты засмеялся. Трудно
представить, сколько этим каждый человек выигрывает, даже в наружности. Я
серьезнейшим образом говорю. У него, Татьяна Павловна, всегда такой вид,
будто у него на уме что-то столь уж важное, что он даже сам пристыжен сим
обстоятельством.
- Я серьезно попросил бы вас быть скромнее, Андрей Петрович.
- Ты прав, мой друг; но надо же высказать раз навсегда, чтобы уж потом
до всего этого не дотрогиваться. Ты приехал к нам из Москвы с тем, чтобы
тотчас же взбунтоваться, - вот пока что нам известно о целях твоего
прибытия. О том, что приехал с тем, чтоб нас удивить чем-то, - об этом я,
разумеется, не упоминаю. Затем, ты весь месяц у нас и на нас фыркаешь, -
между тем ты человек, очевидно, умный и в этом качестве мог бы предоставить
такое фырканье тем, которым нечем уж больше отмстить людям за свое
ничтожество. Ты всегда закрываешься, тогда как честный вид твой и красные
щеки прямо свидетельствуют, что ты мог бы смотреть всем в глаза с полною
невинностью. Он - ипохондрик, Татьяна Павловна; не понимаю, с чего они все
теперь ипохондрики?
- Если вы не знали, где я даже рос, - как же вам знать, с чего человек
ипохондрик?
- Вот она разгадка: ты обиделся, что я мог забыть, где ты рос!
- Совсем нет, не приписывайте мне глупостей. Мама, Андрей Петрович
сейчас похвалил меня за то, что я засмеялся; давайте же смеяться - что так
сидеть! Хотите, я вам про себя анекдоты стану рассказывать? Тем более что
Андрей Петрович совсем ничего не знает из моих приключений.
У меня накипело. Я знал, что более мы уж никогда не будем сидеть, как
теперь, вместе и что, выйдя из этого дома, я уж не войду в него никогда, - а
потому, накануне всего этого, и не мог утерпеть. Он сам вызвал меня на такой
финал.
- Это, конечно, премило, если только в самом деле будет смешно, -
заметил он, проницательно в меня вглядываясь, - ты немного огрубел, мой
друг, там, где ты рос, а впрочем, все-таки ты довольно еще приличен. Он
очень мил сегодня, Татьяна Павловна, и вы прекрасно сделали, что развязали
наконец этот кулек.
Но Татьяна Павловна хмурилась; она даже не обернулась на его слова и
продолжала развязывать кулек и на поданные тарелки раскладывать гостинцы.
Мать тоже сидела в совершенном недоумении, конечно понимая и предчувствуя,
что у нас выходит неладно. Сестра еще раз меня тронула за локоть.
III.
- Я просто вам всем хочу рассказать, - начал я с самым развязнейшим
видом, - о том, как один отец в первый раз встретился с своим милым сыном;
это именно случилось "там, где ты рос"...
- Друг мой, а это будет... не скучно? Ты знаешь: tous les genres...
- Не хмурьтесь, Андрей Петрович, я вовсе не с тем, что вы думаете. Я
именно хочу, чтоб все смеялись.
- Да услышит же тебя бог, мой милый. Я знаю, что ты всех нас любишь
и... не захочешь расстроить наш вечер, - промямлил он как-то выделанно,
небрежно.
- Вы, конечно, и тут угадали по лицу, что я вас люблю?
- Да, отчасти и по лицу.
- Ну, а я так по лицу Татьяны Павловны давно угадал, что она в меня
влюблена. Не смотрите так зверски на меня, Татьяна Павловна, лучше смеяться!
Лучше смеяться!
Она вдруг быстро ко мне повернулась и пронзительно с полминуты в меня
всматривалась.
- Смотри ты! - погрозила она мне пальцем, но так серьезно, что это
вовсе не могло уже относиться к моей глупой шутке, а было предостережением в
чем-то другом: "Не вздумал ли уж начинать?"
- Андрей Петрович, так неужели вы не помните, как мы с вами
встретились, в первый раз в жизни?
- Ей-богу, забыл, мой друг, и от души виноват. Я помню лишь, что это
было как-то очень давно и происходило где-то...
- Мама, а не помните ли вы, как вы были в деревне, где я рос, кажется,
до шести- или семилетнего моего возраста, и, главное, были ли вы в этой
деревне в самом деле когда-нибудь, или мне только как во сне мерещится, что
я вас в первый раз там увидел? Я вас давно уже хотел об этом спросить, да
откладывал; теперь время пришло.
- Как же, Аркашенька, как же! да, я там у Варвары Степановны три раза
гостила; в первый раз приезжала, когда тебе всего годочек от роду был, во
второй - когда тебе четвертый годок пошел, а потом - когда тебе шесть годков
минуло.
- Ну вот, я вас весь месяц и хотел об этом спросить.
Мать так и зарделась от быстрого прилива воспоминаний и с чувством
спросила меня:
- Так неужто, Аркашенька, ты меня еще там запомнил?
- Ничего я не помню и не знаю, но только что-то осталось от вашего лица
у меня в сердце на всю жизнь, и, кроме того, осталось знание, что вы моя
мать. Я всю эту деревню как во сне теперь вижу, я даже свою няньку забыл.
Эту Варвару Степановну запомнил капельку потому только, что у ней вечно были
подвязаны зубы. Помню еще около дома огромные деревья, липы кажется, потом
иногда сильный свет солнца в отворенных окнах, палисадник с цветами,
дорожку, а вас, мама, помню ясно только в одном мгновении, когда меня в
тамошней церкви раз причащали и вы приподняли меня принять дары и поцеловать
чашу; это летом было, и голубь пролетел насквозь через купол, из окна в
окно...
- Господи! Это все так и было, - сплеснула мать руками, - и голубочка
того как есть помню. Ты перед самой чашей встрепенулся и кричишь: "Голубок,
голубок!"
- Ваше лицо, или что-то от него, выражение, до того у меня осталось в
памяти, что лет пять спустя, в Москве, я тотчас признал вас, хоть мне и
никто не сказал то
...Закладка в соц.сетях
