Жанр: Классика
Братья Карамазовы
... не могла замедлить обнаружиться. И вот тут только
обнаружилось, до какой степени все у нас приобыкли считать усопшего старца
еще при жизни его за несомненного и великого святого. И между прибывающими
были далеко не из одного лишь простонародья. Это великое ожидание верующих,
столь поспешно и обнаженно выказываемое и даже с нетерпением и чуть не с
требованием, казалось отцу Паисию несомненным соблазном, и хотя еще и
задолго им предчувствованным, но на самом деле превысившим его ожидания.
Встречаясь со взволнованными из иноков, отец Паисий стал даже выговаривать
им: "Таковое и столь немедленное ожидание чего-то великого", говорил он,
"есть легкомыслие, возможное лишь между светскими, нам же неподобающее". Но
его мало слушали, и отец Паисий с беспокойством замечал это, несмотря на
то, что даже и сам (если уж вс¬ вспоминать правдиво), хотя и возмущался
слишком нетерпеливыми ожиданиями и находил в них легкомыслие и суету, но
потаенно про себя, в глубине души своей, ждал почти того же, чего и сии
взволнованные, в чем сам себе не мог не сознаться. Тем не менее ему
особенно неприятны были иные встречи, возбуждавшие в нем, по некоему
предчувствию, большие сомнения. В теснившейся в кельи усопшего толпе
заметил он с отвращением душевным (за которое сам себя тут же и попрекнул)
присутствие, например, Ракитина, или далекого гостя обдорского инока, все
еще пребывавшего в монастыре, и обоих их отец Паисий вдруг почему-то счел
подозрительными, — хотя и не их одних можно было заметить в этом же
смысле. Инок обдорский изо всех волновавшихся выдавался наиболее
суетящимся; заметить его можно было всюду, во всех местах: везде он
расспрашивал, везде прислушивался, везде шептался с каким-то особенным
таинственным видом. Выражение же лица имел самое нетерпеливое и как бы уже
раздраженное тем, что ожидаемое столь долго не совершается. А что до
Ракитина, то тот, как оказалось потом, очутился столь рано в ските по
особливому поручению госпожи Хохлаковой. Сия добрая, но бесхарактерная
женщина, которая сама не могла быть допущена в скит, чуть лишь проснулась и
узнала о преставившемся, вдруг прониклась столь стремительным любопытством,
что немедленно отрядила вместо себя в скит Ракитина, с тем, чтобы тот вс¬
наблюдал и немедленно доносил ей письменно, примерно в каждые полчаса, о
всем, чт[OACUTE] произойдет. Ракитина же считала она за самого
благочестивого и верующего молодого человека — до того он умел со всеми
обойтись и каждому представиться сообразно с желанием того, если только
усматривал в сем малейшую для себя выгоду. День был ясный и светлый, и из
прибывших богомольцев многие толпились около скитских могил, наиболее
скученных кругом храма, равно как и рассыпанных по всему скиту. Обходя
скит. отец Паисий вдруг вспомянул об Алеше и о том, что давно он его не
видел, с самой почти ночи. И только что вспомнил о нем, как тотчас же и
приметил его в самом отдаленном углу скита, у ограды, сидящего на могильном
камне одного древле почившего и знаменитого по подвигам своим инока. Он
сидел спиной к скиту, лицом к ограде и как бы прятался за памятник. Подойдя
вплоть, отец Паисий увидел, что он, закрыв обеими ладонями лицо, хотя и
безгласно, но горько плачет, сотрясаясь всем телом своим от рыданий. Отец
Паисий постоял над ним несколько.
— Полно, сыне милый, полно, друг, — прочувствованно произнес он наконец,
— чего ты? Радуйся, а не плачь. Или не знаешь, что сей день есть
величайший из дней его? Где он теперь, в минуту сию, вспомни-ка лишь о том!
Алеша взглянул было на него, открыв свое распухшее от слез, как у малого
ребенка лицо, но тотчас же, ни слова не вымолвив, отвернулся и снова
закрылся обеими ладонями.
— А пожалуй, что и так, — произнес отец Паисий вдумчиво, — пожалуй и
плачь, Христос тебе эти слезы послал. "Умилительные слезки твои лишь отдых
душевный и к веселию сердца твоего милого послужат", — прибавил он уже про
себя, отходя от Алеши и любовно о нем думая. Отошел он впрочем поскорее,
ибо почувствовал, что и сам пожалуй, глядя на него, заплачет. Время между
тем шло, монастырские службы и панихиды по усопшем продолжались в порядке.
Отец Паисий снова заменил отца Иосифа у гроба и снова принял от него чтение
Евангелия. Но еще не минуло и трех часов пополудни, как совершилось нечто,
о чем упомянул я еще в конце прошлой книги, нечто, до того никем у нас
неожиданное и до того в разрез всеобщему упованию, что, повторяю, подробная
и суетная повесть о сем происшествии даже до сих пор с чрезвычайною
живостию вспоминается в нашем городе и по всей нашей окрестности. Тут,
прибавлю еще раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом
суетном и соблазнительном событии, в сущности же самом пустом и
естественном, и я конечно выпустил бы его в рассказе моем вовсе без
упоминовения, если бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом на
душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши,
составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший
его разум уже окончательно, на всю жизнь и к известной цели.
Итак к рассказу: Когда еще до свету положили уготованное к погребению тело
старца во гроб и вынесли его в первую, бывшую приемную комнату, то возник
было между находившимися у гроба вопрос: надо ли отворить в комнате окна?
Но вопрос сей, высказанный кем-то мимоходом и мельком, остался без ответа и
почти незамеченным, — разве лишь заметили его, да и то про себя, некоторые
из присутствующих лишь в том смысле, что ожидание тления и тлетворного духа
от тела такого почившего есть сущая нелепость, достойная даже сожаления
(если не усмешки), относительно малой веры и легкомыслия изрекшего вопрос
сей. Ибо ждали совершенно противоположного. И вот, в скорости после полудня
началось нечто, сначала принимаемое входившими и выходившими лишь молча и
про себя, и даже с видимою боязнью каждого сообщить кому-либо начинающуюся
мысль свою, но к трем часам пополудня обнаружившееся уже столь ясно и
неопровержимо, что известие о сем мигом облетело весь скит и всех
богомольцев-посетителей скита, тотчас же проникло и в монастырь и повергло
в удивление всех монастырских, а наконец, чрез самый малый срок, достигло и
города и взволновало в нем всех, и верующих и неверующих. Неверующие
возрадовались, а что до верующих, то нашлись иные из них возрадовавшиеся
даже более самих неверующих, ибо "любят люди падение праведного и позор
его", как изрек сам покойный старец в одном из поучений своих. Дело в том,
что от гроба стал исходить мало-по-малу, но чем далее, тем более замечаемый
тлетворный дух, к трем же часам пополудни уже слишком явственно
обнаружившийся и вс¬ постепенно усиливавшийся. И давно уже не бывало и даже
припомнить невозможно было из всей прошлой жизни монастыря нашего такого
соблазна, грубо разнузданного, а в другом каком случае так даже и
невозможного, какой обнаружился тотчас же вслед за сим событием между
самими даже иноками. Потом уже, и после многих даже лет, иные разумные
иноки наши, припоминая весь тот день в подробности, удивлялись и ужасались
тому, каким это образом соблазн мог достигнуть тогда такой степени. Ибо и
прежде сего случалось, что умирали иноки весьма праведной жизни и
праведность коих была у всех на виду. старцы богобоязненные, а между тем и
от их смиренных гробов исходил дух тлетворный, естественно, как и у всех
мертвецов появившийся. но сие не производило же соблазна и даже малейшего
какого-либо волнения. Конечно, были некие и у нас из древле преставившихся,
воспоминание о коих сохранилось еще живо в монастыре, и останки коих, по
преданию, не обнаружили тления, что умилительно и таинственно повлияло на
братию и сохранилось в памяти ее как нечто благолепное и чудесное и как
обетование в будущем еще большей славы от их гробниц, если только волею
божией придет тому время. Из таковых особенно сохранялась память о дожившем
до ста пяти лет старце Иове, знаменитом подвижнике, великом постнике и
молчальнике, преставившемся уже давно, еще в десятых годах нынешнего
столетия, и могилу которого с особым и чрезвычайным уважением показывали
всем впервые прибывающим богомольцам, таинственно упоминая при сем о некиих
великих надеждах. (Это та самая могила, на которой отец Паисий застал утром
сидящим Алешу.) Кроме сего древле-почившего старца жива была таковая же
память и о преставившемся сравнительно уже недавно великом отце
иеросхимонахе, старце Варсонофии, — том самом, от которого отец Зосима и
принял старчество, и которого, при жизни его, все приходившие в монастырь
богомольцы считали прямо за юродивого. О сих обоих сохранилось в предании,
что лежали они в гробах своих как живые и погребены были совсем нетленными
и что даже лики их как бы просветлели в гробу. А некие так даже вспоминали
настоятельно, что от телес их осязалось явственно благоухание. Но несмотря
даже и на столь внушительные воспоминания сии, вс¬ же трудно было бы
объяснить ту прямую причину, по которой у гроба старца Зосимы могло
произойти столь легкомысленное, нелепое и злобное явление. Что до меня
лично, то полагаю, что тут одновременно сошлось и много другого, много
разных причин заодно повлиявших. Из таковых, например, была даже самая эта
закоренелая вражда к старчеству, как к зловредному новшеству, глубоко
таившаяся в монастыре в умах еще многих иноков. А потом, конечно, и
главное, была зависть к святости усопшего, столь сильно установившейся при
жизни его, что и возражать как будто было воспрещено. Ибо хотя покойный
старец и привлек к себе многих, и не столько чудесами, сколько любовью, и
воздвиг кругом себя как бы целый мир его любящих, тем не менее, и даже тем
более, сим же самым породил к себе и завистников, а вслед затем и
ожесточенных врагов, и явных, и тайных, и не только между монастырскими, но
даже и между светскими. Никому-то, например, он не сделал вреда, но вот:
"Зачем де его считают столь святым?" И один лишь сей вопрос, повторяясь
постепенно, породил наконец целую бездну самой ненасытимой злобы. Вот
почему и думаю я, что многие, заслышав тлетворный дух от тела его, да еще в
такой скорости, — ибо не прошло еще и дня со смерти его, — были безмерно
обрадованы; равно как из преданных старцу и доселе чтивших его нашлись
тотчас же таковые, чт[OACUTE] были сим событием чуть не оскорблены и
обижены лично. Постепенность же дела происходила следующим образом.
Лишь только начало обнаруживаться тление, то уже по одному виду входивших в
келью усопшего иноков можно было заключить, зачем они приходят. Войдет,
постоит недолго и выходит подтвердить скорее весть другим, толпою ожидающим
извне. Иные из сих ожидавших скорбно покивали главами, но другие даже и
скрывать уже не хотели своей радости, явно сиявшей в озлобленных взорах их.
И никто-то их не укорял более, никто-то доброго гласа не подымал, что было
даже и чудно, ибо преданных усопшему старцу было в монастыре вс¬ же
большинство; но уж так видно сам господь допустил, чтобы на сей раз
меньшинство временно одержало верх. В скорости стали являться в келью
такими же соглядатаями и светские, более из образованных посетителей.
Простого же народу входило мало, хотя и столпилось много его у ворот
скитских. Несомненно то, что именно после трех часов прилив посетителей
светских весьма усилился, и именно вследствие соблазнительного известия.
Те, кои бы может и не прибыли в сей день вовсе, и не располагали прибыть,
теперь нарочно приехали, между ними некоторые значительного чина особы.
Впрочем, благочиние наружно еще не нарушалось, и отец Паисий твердо и
раздельно, с лицом строгим, продолжал читать Евангелие в голос, как бы не
замечая совершавшегося, хотя давно уже заметил нечто необычайное. Но вот и
до него стали достигать голоса, сперва весьма тихие, но постепенно
твердевшие и ободрявшиеся. "Знать суд-то божий не то, чт[OACUTE]
человеческий!" заслышал вдруг отец Паисий. Вымолвил сие первее всех один
светский, городской чиновник, человек уже пожилой и, сколь известно было о
нем, весьма набожный, но, вымолвив вслух, повторил лишь то, что давно
промеж себя повторяли иноки друг другу на ухо. Те давно уже вымолвили сие
безнадежное слово, и хуже всего было то, что с каждою почти минутой
обнаруживалось и возрастало при этом слове некое торжество. Вскоре однако и
самое даже благочиние начало нарушаться, и вот точно все почувствовали себя
в каком-то даже праве его нарушить. "И почему бы сие могло случиться",
говорили некоторые из иноков, сначала как бы и сожалея, — "тело имел не
великое, сухое, к костям приросшее, откуда бы тут духу быть?" "Значит,
нарочно хотел бог указать", поспешно прибавляли другие, и мнение их
принималось бесспорно и тотчас же, ибо опять-таки указывали, что если б и
быть духу естественно, как от всякого усопшего грешного, то вс¬ же изошел
бы позднее, не с такою столь явною поспешностью, по крайности чрез сутки
бы, а "этот естество предупредил", стало быть тут никто как бог и нарочитый
перст его. Указать хотел. Суждение сие поражало неотразимо. Кроткий отец
иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать
некоторым из злословников, что "не везде ведь это и так" и что не догмат же
какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь
мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например, духом
тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным
признаком прославления спасенных, а цвет костей их, когда телеса их полежат
уже многие годы в земле и даже истлеют в ней, "и если обрящутся кости
желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил господь усопшего
праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил
такого господь славы, — вот как на Афоне, месте великом, где издревле
нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие", заключил отец
Иосиф. Но речи смиренного отца пронеслись без внушения и даже вызвали отпор
насмешливый: "это вс¬ ученость и новшества, нечего и слушать", — порешили
про себя иноки. "У нас по-старому; мало ли новшеств теперь выходит, всем и
подражать?" прибавляли другие. "У нас не менее ихнего святых отцов было.
Они там под туркой сидят и вс¬ перезабыли. У них и православие давно
замутилось, да и колоколов у них нет", присоединяли самые насмешливые. Отец
Иосиф отошел с горестию, тем более, что и сам-то высказал свое мнение не
весьма твердо, а как бы и сам ему мало веруя. Но со смущением провидел, что
начинается нечто очень неблаговидное и что возвышает главу даже самое
непослушание. Мало-по-малу, вслед за отцом Иосифом, затихли и все голоса
рассудительные, И как-то так сошлось, что все любившие покойного старца и с
умиленным послушанием принимавшие установление старчества страшно чего-то
вдруг испугались и, встречаясь друг с другом, робко лишь заглядывали один
другому в лицо. Враги же старчества, яко новшества, гордо подняли голову.
"От покойного старца Варсонофия не только духу не было, но точилось
благоухание", злорадно напоминали они, "но не старчеством заслужил, а тем,
что и сам праведен был". А вслед за сим на новопреставившегося старца
посыпались уже осуждения и самые даже обвинения: "несправедливо учил; учил,
что жизнь есть великая радость, а не смирение слезное", говорили одни, из
наиболее бестолковых. "По-модному веровал, огня материального во аде не
признавал" — присоединяли другие еще тех бестолковее. "К посту был не
строг, сладости себе разрешал, варение вишневое ел с чаем, очень любил,
барыни ему присылали. Схимнику ли чаи распивать?" слышалось от иных
завиствующих. "Возгордясь сидел, с жестокостью припоминали самые злорадные,
за святого себя почитал, на коленки пред ним повергались, яко должное ему
принимал". "Таинством исповеди злоупотреблял", злобным шепотом прибавляли
самые ярые противники старчества, и это даже из самых старейших и суровых в
богомольи своем иноков, истинных постников и молчальников, замолчавших при
жизни усопшего, но вдруг теперь отверзших уста свои, что было уже ужасно,
ибо сильно влияли словеса их на молодых и еще не установившихся иноков.
Весьма выслушивал вс¬ сие и обдорский гость монашек от святого Сильвестра,
глубоко воздыхая и покивая главою: "Нет, видно отец-то Ферапонт справедливо
вчера судил", подумывал он про себя, а тут как-раз и показался отец
Ферапонт; как бы именно чтоб усугубить потрясение вышел.
Упомянул уже я прежде, что выходил он из своей деревянной келийки на пасеке
редко, даже в церковь подолгу не являлся и что попущали ему это якобы
юродивому, не связывая его правилом общим для всех. Но если сказать по всей
правде, то попущалось ему вс¬ сие даже и по некоторой необходимости. Ибо
столь великого постника и молчальника, дни и ночи молящегося (даже и
засыпал, на коленках стоя), как-то даже и зазорно было настоятельно
обременять общим уставом, если он сам не хотел подчиниться. "Он и всех-то
нас святее и исполняет труднейшее чем по уставу" — сказали бы тогда иноки,
"а что в церковь не ходит, то значит сам знает, когда ему ходить, у него
свой устав". Ради сего-то вероятного ропота и соблазна и оставляли отца
Ферапонта в покое. Старца Зосиму, как уже и всем известно было сие, не
любил отец Ферапонт чрезвычайно; и вот и к нему в его келийку донеслась
вдруг весть о том, что "суд-то божий значит не тот, что у человеков, и что
естество даже предупредил". Надо полагать, что из первых сбегал ему
передать известие обдорский гость, вчера посещавший его и во ужасе от него
вчера отшедший. Упомянул я тоже, что отец Паисий, твердо и незыблемо
стоявший и читавший над гробом, хотя и не мог слышать и видеть, что
происходило вне кельи, но в сердце своем вс¬ главное безошибочно
предугадал, ибо знал среду свою насквозь. Смущен же не был, а ожидал всего,
что еще могло произойти, без страха, пронзающим взглядом следя за будущим
исходом волнения, уже представлявшимся умственному взору его. Как вдруг
необычайный и уже явно нарушавший благочиние шум в сенях поразил слух его.
Дверь отворилась настежь, и на пороге показался отец Ферапонт. За ним, как
примечалось, и даже ясно было видно из кельи, столпилось внизу у крылечка
много монахов, сопровождавших его, а между ними и светских. Сопровождавшие
однако не вошли и на крылечко не поднялись, но остановясь ждали, что скажет
и сделает отец Ферапонт далее, ибо предчувствовали они, и даже с некоторым
страхом, несмотря на вс¬ дерзновение свое, что пришел он не даром.
Остановясь на пороге, отец Ферапонт воздел руки, и из-под правой руки его
выглянули острые и любопытные глазки обдорского гостя, единого не
утерпевшего и взбежавшего во след отцу Ферапонту по лесенке из-за
превеликого своего любопытства. Прочие же кроме него, только что с шумом
отворилась настеж дверь, напротив потеснились еще более назад от внезапного
страха. Подняв руки горе, отец Ферапонт вдруг завопил:
— Извергая извергну! — и тотчас же начал, обращаясь во все четыре стороны
попеременно, крестить стены и все четыре угла кельи рукой. Это действие
отца Ферапонта тотчас же поняли сопровождавшие его; ибо знали, что и всегда
так делал, куда ни входил, и что и не сядет и слова не скажет, прежде чем
не изгонит нечистую силу.
— Сатана изыди, сатана изыди! — повторял он с каждым крестом. — Извергая
извергну! — возопил он опять. Был он в своей грубой рясе, подпоясанной
вервием. Из-под посконной рубахи выглядывала обнаженная грудь его; обросшая
седыми волосами. Ноги же совсем были босы. Как только стал он махать
руками, стали сотрясаться и звенеть жестокие вериги, которые носил он под
рясой. Отец Паисий прервал чтение, выступил вперед и стал пред ним в
ожидании.
— Почто пришел, честный отче? Почто благочиние нарушаешь? Почто стадо
смиренное возмущаешь? — проговорил он наконец, строго смотря на него.
— Чесо ради пришел еси? Чесо просиши? Како веруеши? — прокричал отец
Ферапонт юродствуя, — притек здешних ваших гостей изгонять, чертей
поганых. Смотрю, много ль их без меня накопили. Веником их березовым
выметать хочу.
— Нечистого изгоняешь, а может сам ему же и служишь, — безбоязненно
продолжал отец Паисий, — и кто про себя сказать может: "свят есть"? Не ты
ли, отче?
— Поган есмь, а не свят. В кресла не сяду и не восхощу себе аки идолу
поклонения! — загремел отец Ферапонт. — Ныне людие веру святую губят.
Покойник, святой-то ваш, — обернулся он к толпе, указывая перстом на гроб,
— чертей отвергал. Пурганцу от чертей давал. Вот они и развелись у вас как
пауки по углам. А днесь и сам провонял. В сем указание господне великое
видим.
А это и действительно однажды так случилось при жизни отца Зосимы. Единому
от иноков стала сниться, а под конец и наяву представляться нечистая сила.
Когда же он, в величайшем страхе, открыл сие старцу, тот посоветовал ему
непрерывную молитву и усиленный пост. Но когда и это не помогло,
посоветовал, не оставляя поста и молитвы, принять одного лекарства. О сем
многие тогда соблазнялись и говорили меж собой, покивая главами, — пуще же
всех отец Ферапонт, которому тотчас же тогда поспешили передать некоторые
хулители о сем "необычайном" в таком особливом случае распоряжении старца.
— Изыди отче! — повелительно произнес отец Паисий, — не человеки судят,
а бог. Может здесь "указание" видим такое, коего не в силах понять ни ты,
ни я и никто. Изыди отче, и стадо не возмущай! — повторил он настойчиво.
— Постов не содержал по чину схимы своей, потому и указание вышло. Сие
ясно есть, а скрывать грех! — не унимался расходившийся во рвении своем не
по разуму изувер. — Канфетою прельщался, барыни ему в карманах привозили,
чаем сладобился, чреву жертвовал, сладостями его наполняя, а ум помышлением
надменным... Посему и срам претерпел...
— Легкомысленны словеса твои, отче! — возвысил голос и отец Паисий, --
посту и подвижничеству твоему удивляюсь, но легкомысленны словеса твои,
якобы изрек юноша в миру, непостоянный и младоумный. Изыди же отче,
повелеваю тебе, — прогремел в заключение отец Паисий.
— Я-то изыду! — проговорил отец Ферапонт, как бы несколько и смутившись,
но не покидая озлобления своего, — ученые вы! От большого разума
вознеслись над моим ничтожеством. Притек я сюда малограмотен, а здесь, что
и знал, забыл, сам господь бог от премудрости вашей меня маленького
защитил...
Отец Паисий стоял над ним и ждал с твердостью. Отец Ферапонт помолчал и
вдруг, пригорюнившись и приложив правую ладонь к щеке, произнес нараспев,
взирая на гроб усопшего старца:
— Над ним заутра "Помощника и покровителя" станут петь — канон
преславный, а надо мною, когда подохну, всего-то лишь "Кая житейская
сладость" — стихирчик малый [при выносе тела (из келии в церковь и после
отпевания, из церкви на кладбище) монаха и схимонаха, поются стихиры: "Кая
житейская сладость..." Если же почивший был иеросхимонахом, то поют канон:
"Помощник и покровитель..."], — проговорил он слезно и сожалительно. --
Возгордились и вознеслись, пусто место сие! — завопил он вдруг как
безумный и, махнув рукой, быстро повернулся и быстро сошел по ступенькам с
крылечка вниз. Ожидавшая внизу толпа заколебалась; иные пошли за ним тотчас
же, но иные замедлили, ибо келья вс¬ еще была отперта, а отец Паисий, выйдя
вслед за отцом Ферапонтом на крылечко, стоя наблюдал. Но расходившийся
старик еще не окончил всего: отойдя шагов двадцать, он вдруг обратился в
сторону заходящего солнца, воздел над собою обе руки и, — как бы кто
подкосил его, — рухнулся на землю с превеликим криком:
— Мой господь победил! Христос победил заходящу солнцу! — неистово
прокричал он, воздевая к солнцу руки и пав лицом ниц на землю, зарыдал в
голос как малое дитя, весь сотрясаясь от слез своих и распростирая по земле
руки. Тут уж все бросились к нему, раздались восклицания, ответное
рыдание... Исступление какое-то всех обуяло.
— Вот кто свят! вот кто праведен! — раздавались возгласы уже не
боязненно, — вот кому в старцах сидеть, — прибавляли другие уже
озлобленно.
— Не сядет он в старцах... Сам отвергнет... не послужит проклятому
новшеству... не станет ихним дурачествам подражать, — тотчас же подхватили
другие голоса, и до чего бы это дошло, трудно и представить себе, но
как-раз ударил в ту минуту колокол, призывая к службе. Все вдруг стали
креститься. Поднялся и отец Ферапонт и, ограждая себя крестным знамением,
пошел к своей келье не оглядываясь, вс¬ еще продолжая восклицать, но уже
нечто совсем несвязное. За ним потекли было некоторые, в малом числе, но
большинство стало расходиться, поспешая к службе. Отец Паисий передал
чтение отцу Иосифу и сошел вниз. Исступленными кликами изуверов он
поколебаться не мог, но сердце его вдруг загрустило и затосковало о чем-то
особливо, и он почувствовал это. Он остановился и вдруг спросил себя:
"Отчего сия грусть моя даже до упадка духа?" и с удивлением постиг тотчас
же, что сия внезапная грусть его происходит повидимому от самой малой и
особливой причины: дело в том, что в толпе, теснившейся сейчас у входа в
келью, заприметил он между прочими волнующимися и Алешу, и вспомнил он,
что, увидав его, тотчас же почувствовал тогда в сердце своем как бы некую
боль. "Да неужто же сей младый столь много значит ныне в сердце моем?"
вдруг с удивлением вопросил он себя. В эту минуту Алеша как раз проходил
мимо него, как бы поспешая куда-то, но не в сторону храма. Взоры их
встретились. Алеша быстро отвел свои глаза и опустил их в землю, и уже по
одному виду юноши отец Паисий догадался, какая в минуту сию происходит в
нем сильная перемена.
— Или и ты соблазнился? — воскликнул вдруг отец Паисий, — да неужто же и
ты с маловерными! — прибавил он горестно.
Алеша остановился и как-то неопределенно взглянул на отца Паисия, но снова
быстро отвел глаза и снова опустил их к земле. Стоял же боком и не
повернулся лицом к вопрошавшему. Отец Паисий наблюдал внимательно.
— Куда же поспешаешь? К службе благовестят, — вопросил он вновь, но Алеша
опять ответа не дал.
— Али из скита уходишь? Как же не спр
...Поділитися у соцмережах
