Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...отят
устроиться справедливо одним умом своим, но уже без Христа, как прежде, и
уже провозгласили, что нет преступления, нет уже греха. Да оно и правильно
по-ихнему: ибо если нет у тебя бога, то какое же тогда преступление? В
Европе восстает народ на богатых уже силой, и народные вожаки повсеместно
ведут его к крови и учат, что прав гнев его. Но "проклят гнев их, ибо
жесток". А Россию спасет господь, как спасал уже много раз. Из народа
спасение выйдет, из веры и смирения его. Отцы и учители, берегите веру
народа, и не мечта сие: поражало меня всю жизнь в великом народе нашем его
достоинство благолепное и истинное, сам видел, сам свидетельствовать могу,
видел и удивлялся, видел, несмотря даже на смрад грехов и нищий вид народа
нашего. Не раболепен он, и это после рабства двух веков. Свободен видом и
обращением, но безо всякой обиды. И не мстителен, и не завистлив. "Ты
знатен, ты богат, ты умен и талантлив, — и пусть, благослови тебя бог. Чту
тебя, но знаю, что и я человек. Тем, что без зависти чту тебя, тем-то и
достоинство мое являю пред тобой человеческое". Воистину, если не говорят
сего (ибо не умеют еще сказать сего), то так поступают, сам видел, сам
испытывал, и верите ли: чем беднее и ниже человек наш русский, тем и более
в нем сей благолепной правды заметно, ибо богатые из них кулаки и мироеды
во множестве уже развращены, и много, много тут от нерадения и несмотрения
нашего вышло! Но спасет бог людей своих, ибо велика Россия смирением своим.
Мечтаю видеть и как бы уже вижу ясно наше грядущее: ибо будет так, что даже
самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего
пред бедным, а бедный, видя смирение сие, поймет и уступит ему с радостью и
лаской ответит на благолепный стыд его. Верьте, что кончится сим: на то
идет. Лишь в человеческом духовном достоинстве равенство, и сие поймут лишь
у нас. Были бы братья, будет и братство, а раньше братства никогда не
разделятся. Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему
миру... Буди, буди!
Отцы и учители, произошло раз со мною умилительное дело. Странствуя,
встретил я однажды, в губернском городе К., бывшего моего денщика Афанасия,
а с тех пор, как я расстался с ним, прошло уже тогда восемь лет. Нечаянно
увидел меня на базаре, узнал, подбежал ко мне, и боже, сколь обрадовался.
так и кинулся ко мне: "Батюшка, барин, выли это? Да неужто вас вижу?" Повел
меня к себе. Был уже он в отставке, женился, двух детей младенцев уже
прижил. Проживал с супругой своею мелким торгом на рынке с лотка. Комнатка
у него бедная, но чистенькая, радостная. Усадил меня, самовар поставил, за
женой послал, точно я праздник какой ему сделал, у него появившись. Подвел
ко мне деток: "благословите, батюшка". "Мне ли благословлять, отвечаю ему,
инок я простой и смиренный, бога о них помолю, а о тебе, Афанасий Павлович,
и всегда, на всяк день, с того самого дня, бога молю, ибо с тебя, говорю,
вс¬ и вышло". И объяснил ему я это, как умел. Так что же человек: смотрит
на меня и вс¬ не может представить, что я, прежний барин его, офицер, пред
ним теперь в таком виде и в такой одежде: заплакал даже. "Чего же ты
плачешь, говорю ему, незабвенный ты человек, лучше повеселись за меня
душой, милый, ибо радостен и светел путь мой". Многого не говорил, а вс¬
охал и качал на меня головой умиленно. "Где же ваше, спрашивает,
богатство?" Отвечаю ему: "В монастырь отдал, а живем мы в общежитии". После
чаю стал я прощаться с ними, и вдруг вынес он мне полтину, жертву на
монастырь, а другую полтину, смотрю, сует мне в руку, торопится: "это уж
вам, говорит, странному, путешествующему, пригодится вам может, батюшка".
Принял я его полтину, поклонился ему и супруге его и ушел обрадованный, и
думаю дорогой: "вот мы теперь оба, и он у себя, и я идущий, охаем, должно
быть, да усмехаемся радостно, в веселии сердца нашего, покивая головой и
вспоминая, как бог привел встретиться". И больше я уж с тех пор никогда не
видал его. Был я ему господин, а он мне слуга, а теперь, как облобызались
мы с ним любовно и в духовном умилении, меж нами великое человеческое
единение произошло. Думал я о сем много, а теперь мыслю так: неужели так
недоступно уму, что сие великое и простодушное единение могло бы в свой
срок и повсеместно произойти меж наших русских людей? Верую, что
произойдет, и сроки близки.
А про слуг прибавлю следующее: сердился я прежде, юношею, на слуг много:
"кухарка горячо подала, денщик платье не вычистил". Но озарила меня тогда
вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от него в детстве моем:
"ст[OACUTE]ю ли я того и весь-то, чтобы мне другой служил, а чтоб я, за
нищету и темноту его, им помыкал?" И подивился я тогда же, сколь самые
простые мысли, воочию ясные, поздно появляются в уме нашем. Без слуг
невозможно в миру, но так сделай, чтобы был у тебя твой слуга свободнее
духом, чем если бы был не слугой. И почему я не могу быть слугою слуге
моему и так, чтоб он даже видел это, и уж безо всякой гордости с моей
стороны, а с его, неверия? Почему не быть слуге моему как бы мне родным,
так что приму его наконец в семью свою и возрадуюсь сему? Даже и теперь еще
это так исполнимо, но послужит основанием к будущему уже великолепному
единению людей, когда не слуг будет искать себе человек и не в слуг
пожелает обращать себе подобных людей, как ныне, а напротив изо всех сил
пожелает стать сам всем слугой по евангелию. И неужели сие мечта, чтобы под
конец человек находил свои радости лишь в подвигах просвещения и
милосердия, а не в радостях жестоких, как ныне, — в объядении, блуде,
чванстве, хвастовстве и завистливом превышении одного над другим? Твердо
верую, что нет, и что время близко. Смеются и спрашивают: когда же сие
время наступит и похоже ли на то, что наступит? Я же мыслю, что мы со
Христом это великое дело решим. И сколько же было идей на земле, в истории
человеческой, которые даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг
появлялись, когда приходил для них таинственный срок их, и проносились по
всей земле? Так и у нас будет, и воссияет миру народ наш и скажут все люди:
"камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла". А насмешников
вопросить бы самих: если у нас мечта, то когда же вы-то воздвигнете здание
свое и устроитесь справедливо лишь умом своим, без Христа? Если же и
утверждают сами, что они-то, напротив, и идут к единению, то воистину
веруют в сие лишь самые из них простодушные, так что удивиться даже можно
сему простодушию. Воистину у них мечтательной фантазии более, чем у нас.
Мыслят устроиться справедливо, но, отвергнув Христа, кончат тем, что зальют
мир кровью, ибо кровь зовет кровь а извлекший меч погибнет мечом. И если бы
не обетование Христово, то так и истребили бы друг друга даже до последних
двух человек на земле. Да и сии два последние не сумели бы в гордости своей
удержать друг друга, так что последний истребил бы предпоследнего, а потом
и себя самого. И сбылось бы, если бы не обетование Христово, что ради
кротких и смиренных сократится дело сие. Стал я тогда, еще в офицерском
мундире, после поединка моего, говорить про слуг в обществе, и все-то,
помню, на меня дивились: "чт[OACUTE] же нам, говорят, посадить слугу на
диван да ему чай подносить?" А я тогда им в ответ: "почему же и не так,
хотя бы только иногда". Все тогда засмеялись. Вопрос их был легкомысленный,
а ответ мой неясный, но мыслю, что была в нем и некая правда.
ж) О молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным.
Юноша, не забывай молитвы. Каждый раз в молитве твоей, если искренна,
мелькнет новое чувство, а в нем и новая мысль, которую ты прежде не знал, и
которая вновь ободрит тебя; и поймешь, что молитва есть воспитание. Запомни
еще: на каждый день, и когда лишь можешь, тверди про себя! "Господи,
помилуй всех днесь пред тобою представших". Ибо в каждый час и каждое
мгновение тысячи людей покидают жизнь свою на сей земле и души их
становятся пред господом, — и сколь многие из них расстались с землею
отъединенно, никому неведомо, в грусти и тоске, что никто-то не пожалеет о
них и даже не знает о них вовсе: жили ль они или нет. И вот, может быть с
другого конца земли вознесется ко господу за упокой его и твоя молитва,
хотя бы ты и не знал его вовсе, а он тебя. Сколь умилительно душе его,
ставшей в страхе пред господом, почувствовать в тот миг, что есть и за него
молельщик, что осталось на земле человеческое существо и его любящее. Да и
бог милостивее воззрит на обоих вас, ибо если уже ты столь пожалел его, то
кольми паче пожалеет он, бесконечно более милосердый и любовный чем ты. И
простит его тебя ради.
Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие уж
подобие божеской любви и есть верх любви на земле. Любите вс¬ создание
божие, и целое, и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч божий любите.
Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую
вещь и тайну божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно
начнешь ее познавать вс¬ далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец
весь мир уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им бог дал
начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не
отнимайте у них радости, не противьтесь мысли божией. Человек, не возносись
над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим
появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя, — увы, почти
всяк из нас! — Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы,
и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание
нам. Горе оскорбившему младенца. А меня отец Анфим учил деток любить: он
милый и молчащий в странствиях наших, на подаянные грошики им пряничков и
леденцу бывало купит и раздаст; проходить не мог мимо деток без сотрясения
душевного: таков человек.
Пред иною мыслью станешь в недоумении, особенно видя грех людей, и спросишь
себя: "взять ли силой, али смиренною любовью?" Всегда решай: "возьму
смиренною любовью". Решишься так раз навсегда, и весь мир покорить
возможешь. Смирение любовное — страшная сила, изо всех сильнейшая,
подобной которой и нет ничего. На всяк день и час, на всякую минуту ходи
около себя и смотри за собой, чтоб образ твой был благолепен. Вот ты прошел
мимо малого ребенка, прошел злобный со скверным словом, с гневливою душой;
ты и не приметил, может, ребенка-то, а он видел тебя, и образ твой,
неприглядный и нечестивый, может, в его беззащитном сердечке остался. Ты и
не знал сего, а может быть ты уже тем в него семя бросил дурное, и
возрастет оно пожалуй, а вс¬ потому, что ты не уберегся пред дитятей,
потому что любви осмотрительной, деятельной не воспитал в себе. Братья,
любовь учительница, но нужно уметь ее приобрести, ибо она трудно
приобретается, дорого покупается, долгою работой и через долгий срок, ибо
не на мгновение лишь случайное надо любить, а на весь срок. А случайно-то и
всяк полюбить может, и злодей полюбит. Юноша брат мой у птичек прощения
просил: оно как бы и бессмысленно, а ведь правда, ибо вс¬ как океан, вс¬
течет и соприкасается, в одном месте тронешь, в другом конце мира отдается.
Пусть безумие у птичек прощения просить, но ведь и птичкам было бы легче и
ребенку и всякому животному около тебя, если бы ты сам был благолепнее, чем
ты есть теперь, хоть на одну каплю да было бы. Вс¬, как океан, говорю вам.
Тогда и птичкам стал бы молиться, всецелою любовию мучимый, как бы в
восторге каком, и молить, чтобы и они грех твой отпустили тебе. Восторгом
же сим дорожи, как бы ни казался он людям бессмысленным.
Други мои, просите у бога веселья. Будьте веселы как дети. как птички
небесные. И да не смущает вас грех людей в вашем делании, не бойтесь, что
затрет он дело ваше и не даст ему совершиться, не говорите: "силен грех,
сильно нечестие, сильна среда скверная, а мы одиноки и бессильны, затрет
нас скверная среда и не даст совершиться благому деланию". Бегите, дети,
сего уныния! Одно тут спасение себе: возьми себя и сделай себя же
ответчиком за весь грех людской. Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть
только сделаешь себя за вс¬ и за всех ответчиком искренно, то тотчас же
увидишь, что оно так и есть в самом деле и что ты-то и есть за всех и за
вся виноват. А скидывая свою же лень и свое бессилие на людей, кончишь тем,
что гордости сатанинской приобщишься и на бога возропщешь. О гордости же
сатанинской мыслю так: трудно нам на земле ее и постичь, а потому сколь
легко впасть в ошибку и приобщиться ей, да еще полагая, что нечто великое и
прекрасное делаем. Да и многое из самых сильных чувств и движений природы
нашей мы пока на земле не можем постичь, не соблазняйся и сим и не думай,
что сие в чем-либо может тебе служить оправданием, ибо спросит с тебя судия
вечный то, что ты мог постичь, а не то, чего не мог, сам убедишься в том,
ибо тогда вс¬ узришь правильно и спорить уже не станешь. На земле же
воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред
нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред
потопом. Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное
сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и
высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот
почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле. Бог
взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и
взошло вс¬, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством
соприкосновения своего таинственным мирам иным, если ослабевает или
уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда
станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее. Мыслю так.
з) Можно ли быть суди¬ю себе подобных? О вере до конца.
Помни особенно, что не можешь ничьим суди¬ю быти. Ибо не может быть на
земле судья преступника, прежде чем сам сей судья не познает, что и он
такой же точно преступник, как и стоящий пред ним, и что он-то за
преступление, стоящего пред ним, может прежде всех и виноват. Когда же
постигнет сие, то возможет стать и суди¬ю. Как ни безумно на вид, но правда
сие. Ибо был бы я сам праведен, может и преступника, стоящего предо мною,
не было бы. Если возьможешь принять на себя преступление стоящего пред
тобою и судимого сердцем твоим преступника, то немедленно приими и
пострадай за него сам, его же без укора отпусти. И даже если б и самый
закон поставил тебя его суди¬ю, то сколь лишь возможно будет тебе, сотвори
и тогда в духе сем, ибо уйдет и осудит себя сам еще горше суда твоего. Если
же отойдет с целованием твоим бесчувственный и смеясь над тобою же, то не
соблазняйся и сим: значит срок его еще не пришел, но придет в свое время; а
не придет, вс¬ равно: не он, так другой за него познает и пострадает, и
осудит, и обвинит себя сам, и правда будет восполнена. Верь сему,
несомненно верь, ибо в сем самом и лежит вс¬ упование и вся вера святых.
Делай неустанно. Если вспомнишь в нощи, отходя ко сну: "я не исполнил что
надо было", то немедленно восстань и исполни. Если кругом тебя люди злобные
и бесчувственные и не захотят тебя слушать, то пади пред ними и у них
прощения проси, ибо воистину и ты в том виноват, что не хотят тебя слушать.
А если уже не можешь говорить с озлобленными, то служи им молча и в
уничижении, никогда не теряя надежды. Если же все оставят тебя и уже
изгонят тебя силой, то, оставшись один, пади на землю и целуй ее, омочи ее
слезами твоими, и даст плод от слез твоих земля, хотя бы и не видал и не
слыхал тебя никто в уединении твоем. Верь до конца, хотя бы даже и
случилось так, что все бы на земле совратились, а ты лишь единый верен
остался: принеси и тогда жертву и восхвали бога ты, единый оставшийся. А
если вас таких двое сойдутся, — то вот уж и весь мир, мир живой любви,
обнимите друг друга в умилении и восхвалите господа: ибо хотя и в вас
двоих, но восполнилась правда его.
Если сам согрешишь и будешь скорбен даже до смерти о грехах твоих, или о
грехе твоем внезапном, то возрадуйся за другого, возрадуйся за праведного,
возрадуйся тому, что если ты согрешил, то он зато праведен и не согрешил.
Если же злодейство людей возмутит тебя негодованием и скорбью уже
необоримою, даже до желания отомщения злодеям, то более всего страшись сего
чувства; тотчас же иди и ищи себе мук так, как бы сам был виновен в сем
злодействе людей. Приими сии муки и вытерпи, и утолится сердце твое, и
поймешь, что и сам виновен, ибо мог светить злодеям даже как единый
безгрешный и не светил. Если бы светил, то светом своим озарил бы и другим
путь, и тот, который совершил злодейство, может быть не совершил бы его при
свете твоем. И даже если ты и светил, но увидишь, что не спасаются люди
даже и при свете твоем, то пребудь тверд, и не усомнись в силе света
небесного; верь тому, что если теперь не спаслись, то потом спасутся. А не
спасутся и потом, то сыны их спасутся, ибо не умрет свет твой, хотя бы и ты
уже умер. Праведник отходит, а свет его остается. Спасаются же и всегда по
смерти спасающего. Не принимает род людской пророков своих и избивает их,
но любят люди мучеников своих и чтят тех, коих замучили. Ты же для целого
работаешь, для грядущего делаешь. Награды же никогда не ищи, ибо и без того
уже велика тебе награда на сей земле: духовная радость твоя, которую лишь
праведный обретает. Не бойся ни знатных, ни сильных, но будь премудр и
всегда благолепен. Знай меру, знай сроки, научись сему. В уединении же
оставаясь, молись. Люби повергаться на землю и лобызать ее. Землю целуй и
неустанно, ненасытимо люби, всех люби, вс¬ люби, ищи восторга, и
исступления сего. Омочи землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои.
Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар божий, великий, да
и не многим дается, а избранным.
и) О аде и адском огне, рассуждение мистическое.
Отцы и учители, мыслю: "чт[OACUTE] есть ад?" Рассуждаю так:
"Страдание о том, что нельзя уже более любить". Раз, в бесконечном бытии,
неизмеримом ни временем, ни пространством, дана была некоему духовному
существу, появлением его на земле, способность сказать себе: "я есмь и я
люблю". Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной, живой, а
для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же:
отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, не
возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным. Таковой, уже
отшедший с земли, видит и лоно Авраамово, и беседует с Авраамом, как в
притче о богатом и Лазаре нам указано, и рай созерцает, и ко господу
восходить может, но именно тем-то и мучается, что ко господу взойдет он не
любивший, соприкоснется с любившими любовью их пренебрегший. Ибо зрит ясно
и оговорит себе уже сам: "ныне уже знание имею и хоть возжаждал любить, но
уже подвига не будет в любви моей, не будет и жертвы, ибо кончена жизнь
земная и не придет Авраам хоть каплею воды живой (то-есть вновь даром
земной жизни, прежней и деятельной) прохладить пламень жажды любви
духовной, которою пламенею теперь, на земле ее пренебрегши; нет уже жизни и
времени более не будет! Хотя бы и жизнь свою рад был отдать за других, но
уже нельзя, ибо прошла та жизнь, которую возможно было в жертву любви
принесть, и теперь бездна между тою жизнью и сим бытием". Говорят о пламени
адском материальном: не исследую тайну сию и страшусь, но мыслю, что если б
и был пламень материальный, то воистину обрадовались бы ему, ибо, мечтаю
так, в мучении материальном хоть на миг позабылась бы ими страшнейшая сего
мука духовная. Да и отнять у них эту муку духовную невозможно, ибо мучение
сие не внешнее, а внутри их. А если б и возможно было отнять, то, мыслю,
стали бы от того еще горше несчастными. Ибо хоть и простили бы их праведные
из рая, созерцав муки их, и призвали бы их к себе, любя бесконечно, но тем
самым им еще более бы приумножили мук, ибо возбудили бы в них еще сильнее
пламень жажды ответной, деятельной и благодарной любви, которая уже
невозможна. В робости сердца моего мыслю однако же, что самое сознание сей
невозможности послужило бы им, наконец, и к облегчению, ибо приняв любовь
праведных с невозможностью воздать за нее, в покорности сей и в действии
смирения сего, обрящут наконец как бы некий образ той деятельной любви,
которою, пренебрегли на земле, и как бы некое действие с нею сходное...
Сожалею, братья и други мои, что не умею сказать сего ясно. Но горе самим
истребившим себя на земле, горе самоубийцам! Мыслю, что уже несчастнее сих
и не может быть никого. Грех, рекут нам, о сих бога молить, и церковь
наружно их как бы и отвергает, но мыслю в тайне души моей, что можно бы и
за сих помолиться. За любовь не осердится ведь Христос. О таковых я
внутренно во всю жизнь молился, исповедуюсь вам в том, отцы и учители, да и
ныне на всяк день молюсь.
О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание
бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть страшные, приобщившиеся
сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже добровольный и
ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв
бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в
пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но
ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, бога, зовущего их,
проклинают. Бога живаго без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы
не было бога жизни, чтоб уничтожил себя бог, и вс¬ создание свое. И будут
гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат
смерти...
Здесь оканчивается рукопись Алексея Федоровича Карамазова. Повторяю; она не
полна и отрывочна. Биографические сведения, например, обнимают лишь первую
молодость старца. Из поучений же его и мнений сведено вместе, как бы в
единое целое, сказанное очевидно в разные сроки и вследствие побуждений
различных. Вс¬ же то, чт[OACUTE] изречено было старцем собственно в сии
последние часы жизни его, не определено в точности, а дано лишь понятие о
духе и характере и сей беседы, если сопоставить с тем, чт[OACUTE] приведено
в рукописи Алексея Федоровича из прежних поучений. Кончина же старца
произошла воистину совсем неожиданно. Ибо хотя все собравшиеся к нему в тот
последний вечер и понимали вполне, что смерть его близка, но вс¬ же нельзя
было представить, что наступит она столь внезапно; напротив, друзья его,
как уже и заметил я выше, видя его в ту ночь столь, казалось бы, бодрым и
словоохотливым, убеждены были даже, что в здоровье его произошло заметное
улучшение, хотя бы и на малое лишь время. Даже за пять минут до кончины,
как с удивлением передавали потом, нельзя было еще ничего предвидеть. Он
вдруг почувствовал как бы сильнейшую боль в груди, побледнел, и крепко
прижал руки к сердцу. Все тогда встали с мест своих и устремились к нему;
но он, хоть и страдающий, но вс¬ еще с улыбкой взирая на них, тихо
опустился с кресел на пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц к
земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и
молясь (как сам учил), тихо и радостно отдал душу богу. Известие о кончине
его немедленно пронеслось в ските и достигло монастыря. Ближайшие к
новопреставленному и кому следовало по чину стали убирать по древнему
обряду тело его, а вся братия собралась в соборную церковь. И еще до
рассвета, как передавалось потом по слухам, весть о новопреставленном
достигла города. К утру чуть не весь город говорил о событии, и множество
граждан потекло в монастырь. Но о сем скажем в следующей книге, а теперь
лишь прибавим вперед, что не прошел еще и день, как совершилось нечто, до
того для всех неожиданное, а по впечатлению, произведенному в среде
монастыря и в городе, до того как бы странное, тревожное и сбивчивое, что и
до сих пор, после стольких лет, сохраняется в городе нашем самое живое
воспоминание о том столь для многих тревожном дне...
--------------------------------
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
КНИГА СЕДЬМАЯ. АЛЕША
I. ТЛЕТВОРНЫЙ ДУХ.
Тело усопшего иеросхимонаха отца Зосимы приготовили к погребению по
установленному чину. Умерших монахов и схимников, как известно, не омывают.
"Егда кто от монахов ко господу отыдет (сказано в Большом Требнике), то
учиненный монах (то есть для сего назначенный) отирает тело его теплою
водой, творя прежде губою (то-есть греческою губкой) крест на челе
скончавшегося, на персех, на руках и на ногах и на коленах, вящше же ничто
же". Все это и исполнил над усопшим сам отец Паисий. После отирания одел
его в монашеское одеяние и обвил мантиею; для чего, по правилу, несколько
разрезал ее, чтоб обвить крестообразно. На голову надел ему куколь с
осьмиконечным крестом. Куколь оставлен был открытым, лик же усопшего
закрыли черным воздухом. В руки ему положили икону спасителя. В таком виде
к утру переложили его во гроб (уже прежде давно заготовленный). Гроб же
вознамерились оставить в кельи (в первой большой комнате, в той самой, в
которой покойный старец принимал братию и мирских) на весь день. Так как
усопший по чину был иеросхимонах, то над ним следовало иеромонахам же и
иеродиаконам читать не Псалтирь, а Евангелие. Начал чтение, сейчас после
панихиды, отец Иосиф; отец же Паисий, сам пожелавший читать потом весь день
и всю ночь, пока еще был очень занят и озабочен, вместе с отцом настоятелем
скита, ибо вдруг стало обнаруживаться, и чем далее, тем более, и в
монастырской братии и в прибывавших из монастырских гостиниц и из города
толпами мирских нечто необычайное, какое-то неслыханное и "неподобающее"
даже волнение и нетерпеливое ожидание. И настоятель и отец Паисий прилагали
все старания по возможности успокоить столь суетливо волнующихся. Когда уже
достаточно ободняло, то из города начали прибывать некоторые даже такие,
кои захватили с собою больных своих, особенно детей, — точно ждали для
сего нарочно сей минуты, видимо уповая на немедленную силу исцеления,
какая, по вере их,
...Поділитися у соцмережах
