Жанр: Классика
Наш общий друг (книги 1-4)
... произнесла Лиззи, не поднимая глаз.
- Нелегко это сказать родной дочери, но сказать надо. Так вот,
некоторые думают, что твой отец помог умереть кое-кому из тех, кого он нашел
в реке.
Лиззи, услышав о подозрениях, которые она считала ложными, а не о том,
что было правдой и что она боялась услышать, почувствовала такое облегчение,
что мисс Поттерсон изумилась, глядя на нее. Лиззи быстро подняла глаза,
покачала головой и чуть-чуть не засмеялась торжествующе.
- Плохо знает отца тот, кто так говорит. "Уж очень спокойно она к этому
откосится, - подумала мисс Аби, - даже чересчур спокойно!"
- А может быть, - тут у Лиззи мелькнуло одно воспоминание, - может
быть, так говорит тот, кто сердит на отца; тот, кто угрожал отцу? Уж не
Райдергуд ли, мисс?
- Да, это он.
- Да! Он работал вместе с отцом, отец порвал с ним, вот он и мстит ему
теперь. Отец порвал с ним при мне, и Райдергуд очень разозлился. А кроме
того... Мисс Аби! Обещаете вы никому не передавать того, что я вам скажу,
без самой уважительной причины? - Она произнесла это шепотом, на ухо мисс
Поттерсон,
- Обещаю, - ответила та.
- Это было в ту ночь, когда узнали про убийство Гармона; отец сам же и
нашел тело, чуть повыше моста. А пониже, как раз за мостом, когда мы уже
гребли домой, из темноты вынырнул Райдергуд на своей лодке. И сколько раз
после того, когда люди столько положили трудов, чтобы найти виновника, и так
ничего и не нашли, сколько раз я думала про себя: уж не Райдергуд ли убил,
не нарочно ли он подстроил так, чтобы отец сам нашел тело? Даже и подумать
такое показалось мне тогда нехорошо, как-то бесчеловечно, а теперь, когда он
пытается взвалить вину на отца, мне сдается, что так все и было. Да неужели
это правда? Неужели это убийство навело меня на такую мысль?
Она задала этот вопрос, обращаясь скорее к огню в камине, чем к хозяйке
"Шести Веселых Грузчиков", и обвела маленькую распивочную тревожным
взглядом.
Но мисс Поттерсон, как опытная учительница, привыкшая никогда не
теряться и наставлять на путь истинный своих учеников, сейчас же представила
Лиззи все дело в другом свете, более близком к действительности.
- Бедная, обманутая девушка, - сказала она, - как же ты сама не видишь,
что если уж подозревать в чем-либо одного, то вместе с ним надо подозревать
в том же и другого? Они ведь работали вместе. И одно время все что ни
делали, - делали сообща. Положим даже, что так все и было, как ты думаешь,
но ведь если они вместе что-нибудь сделали, то другой не мог не участвовать
в этом?
- Вы не знаете отца, мисс, если так говорите. Право же, право, вы его
совсем не знаете!
- Лиззи, Лиззи, - сказала мисс Поттерсон. - Оставь его. Тебе вовсе не
нужно с ним порывать, только уходи от него. Живи отдельно - не из-за того, о
чем я тебе нынче говорила - не нам об этом судить, будем надеяться, что это
ошибка, а потому, что я тебе и раньше это предлагала. Не важно из-за чего -
из-за твоей красоты или чего другого. Но ты мне нравишься, и я хочу тебе
помочь. Лиззи, поступай ко мне на службу. Не губи себя напрасно, девушка,
послушайся меня, тебе же лучше будет жить честно и счастливо.
Мисс Аби дала волю своим добрым чувствам и заметно смягчилась,
уговаривая Лиззи; даже голос ее звучал мягко, она даже обняла девушку за
талию. Но та отвечала только:
- Спасибо вам, мисс, спасибо! Я не могу. Мне это никак нельзя. Даже и
думать об этом нечего. Чем хуже отцу приходится, тем больше я ему нужна.
Тут мисс Аби, как бывает обычно с суровыми людьми, когда они
смягчаются, вдруг спохватилась, что она слишком уж расчувствовалась, и,
решив, что ей следует наверстать это упущение, стала вдруг очень холодна.
- Я сделала все, что могла, - сказала она, - теперь живи, как сама
знаешь. Помни только: как постелешь, так и уснешь. А отцу твоему передай
одно, - чтобы он больше сюда не ходил.
- О мисс, неужели вы запретите ему ходить в единственное место, где
ему, я знаю, ничего не грозит?
- "Грузчикам" надо заботиться и о себе, а не только о других, -
возразила мисс Аби. - Мне было очень нелегко навести здесь порядок и сделать
это заведение таким, каким оно теперь стало, а для того, чтобы поддерживать
в нем порядок, нужно работать день и ночь не покладая рук. Я не могу
допустить, чтобы на репутации "Грузчиков" осталось пятно, чтобы про нас
пошла дурная слава. Я запретила Райдергуду ходить сюда, запрещаю и Хэксему.
И тому и другому одинаково. От тебя и от Райдергуда я знаю, что они оба на
подозрении, и не берусь решать, который из них виноват. Обоих одинаково
мазнули дегтем, а я не хочу, чтобы мое заведение тоже мазали дегтем. И
больше я знать ничего не знаю.
- Прощайте, мисс! - грустно сказала Лиззи.
- Г-м! Прощай! - отвечала мисс Аби, мотнув головой.
- Поверьте мне, мисс Аби, я все равно благодарна вам от всей души.
- Мало ли чему я верю, Лиззи, - возразила с достоинством величавая Аби,
- постараюсь поверить и этому.
Мисс Поттерсон так и не ужинала в тот вечер и выпила только полстакана
горячего негуса с портвейном, вместо обычной порции. А прислуга женского
пола, - две сестрицы, похожие на кукол, - коренастые, курносые, с круто
завитыми черными локонами, вытаращенными черными глазами и плоскими, как
блин, красными лицами, обменялись замечаниями насчет того, что хозяйку нынче
кто-то погладил против шерсти. Мальчишка же говорил впоследствии, что еще
никогда не получал такой трепки на сон грядущий, - разве только в те
времена, когда еще покойная мамаша загоняла его в кровать кочергой.
Лиззи вышла, и за со спиной загремела цепь, накладываемая на дверь;
звук рассеял то облегчение, которое она почувствовала в первую минуту. Ночь
была непроглядно темная, с резким ветром. Мрачно встретил ее пустынный берег
реки; а кроме того, все еще стояли в ушах звон железной цепи и скрип болтов,
задвигаемых рукою мисс Поттерсон, - звук, символизирующий изгнание из
общества. Как только Лиззи очутилась под хмурым ночным небом, ею овладело
чувство, что тень убийства легла и на нее; и как волны прилива разбивались у
ее ног, приходя неизвестно откуда, так и эта мысль возникла из незримой
бездны и поразила ее в самое сердце.
Что ее отца подозревают напрасно, она была уверена. Уверена. Уверена. И
все же, сколько она ни повторяла про себя это слово, сколько ни пыталась
рассуждать, доказывая себе самой, что она права, ей это не удавалось.
Райдергуд совершил преступление и заманил в ловушку ее отца, Райдергуд не
совершал преступления, но по своей злобе решил пустить в ход против отца те
обстоятельства дела, которые легко было перетолковать и которые оказались у
него в руках. Как бы ни представляла она себе это дело, и в том и в другом
случае с одинаковой быстротой возникала ужасная возможность: ее отца могут
счесть в конце концов виновным, несмотря на то, что он не виновен.
Ей приходилось слышать, как люди платили жизнью за пролитие крови, в
котором они впоследствии оказывались не повинны, а эти несчастные прежде
всего не заблуждались так опасно, как ее отец. Именно с тех пор, при самом
благополучном толковании дела, на него стали показывать пальцем, люди начали
его избегать, пополз недоброжелательный шепот. Все это началось с той самой
ночи. И когда большая черная река с ее унылыми берегами стала незрима для
нее во мраке, Лиззи все еще стояла на берегу реки, силясь проникнуть
взглядом за черную завесу горя, чтобы увидеть за нею жизнь, чувствуя себя
чуждой н добру и злу, но зная, что жизнь простирается перед нею туманной
пеленой, вплоть до великого океана - смерти.
Одно было ясно для девушки. С младенческих лет привыкнув сразу делать
то, что можно было сделать - прятаться ли от непогоды, бороться ли с холодом
и голодом, да и мало ли что еще, - она очнулась от задумчивости и побежала
домой.
В комнате было тихо, на столе горела лампа. В углу, на койке, спал ее
брат. Лиззи нагнулась, тихонько поцеловала его и подошла к столу.
"Мисс Аби уже заперлась, да и по приливу судя, теперь должно быть уже
час ночи. Прилив начался. Отец в Чизвике, и вряд ли захочет вернуться раньше
отлива, а это будет в половине пятого. Я разбужу Чарли в шесть. Отсюда
услышу, как пробьют церковные часы".
Двигаясь очень тихо, она поставила стул перед скудным огнем и села,
плотно закутавшись в шаль.
- Сейчас не видно той ямки, Чарли, где жарче всего горит. Бедный Чарли!
Часы пробили два, пробили три, пробили четыре, а она все сидела с
терпением, свойственным всем женщинам, и с решимостью, свойственной ее
характеру. Когда пятый час утра был уже на исходе, она сняла башмаки, чтобы
хождением по комнате не разбудить Чарли, бережливо подбросила угля в огонь,
поставила вскипятить воду и накрыла стол к завтраку. Потом она поднялась по
лестнице с лампой в руках, опять сошла вниз и начала сновать по комнате,
собирая небольшой узелок. Из своего кармана, с каминной доски, из-под
опрокинутой миски на самой верхней полке она собрала, наконец, несколько
полупенсов, еще меньше пенсов и совсем мало шиллингов, и принялась усердно и
бесшумно пересчитывать их, откладывая в сторону маленькую кучку. Она была
погружена в это занятие, когда брат проснулся и сел на постели.
- 0-го! - окликнул он ее, так что она вздрогнула.
- Ты меня испугал, Чарли!
- Испугал! А ты разве меня не испугала, - я только что проснулся,
смотрю, ты сидишь тут, словно призрак какой-нибудь скряги, глухой ночью.
- Сейчас не глухая ночь, Чарли. Почти шесть утра.
- Разве? А ты что поднялась, Лиззи?
- Все гадала на тебя, Чарли.
- Немного же ты мне нагадала, если это все, - сказал мальчик - Для чего
ты откладываешь в сторону эту кучку?
- Для тебя, Чарли.
- Что это значит?
- Вставай, Чарли, умойся и оденься, тогда я тебе все расскажу.
На Чарли всегда действовали ее спокойные манеры и ее тихий, ясный
голос. Он быстро окунул голову в таз с водой, вынырнул оттуда и, утираясь,
посмотрел на сестру из-за летавшего вихрем полотенца.
- Я не видывал такой девушки, как ты, - говорил он, растирая самого
себя полотенцем с бешеной энергией, словно своего злейшего врага. - Что ты
затеваешь, Лиз?
- Ты уже готов. Чарли?
- Можешь наливать. Ого! И узел готов?
- И узел, Чарли.
- Неужели и узел тоже для меня?
- Да, Чарли, тоже.
Став серьезнее и двигаясь медленнее, мальчик привел себя в порядок,
вышел и сел завтракать за маленький столик, не отводя изумленных глаз от
лица сестры.
- Видишь ли, милый Чарли, я решила, что теперь тебе самая пора уходить
от нас. Помимо того, что все, надо думать, когда-нибудь переменится к
лучшему, не пройдет еще и месяца, ты сам будешь счастливее и учиться будешь
лучше. Быть может, не пройдет даже и недели.
- Откуда ты знаешь, что я буду счастливей?
- Сама не знаю хорошенько, а все-таки знаю.
Хотя с виду Лиззи держалась по-прежнему спокойно и говорила все так же
тихо, она боялась взглянуть на брата, не надеясь на свои силы, и не
поднимала глаз, занимаясь разными мелочами: резала для брата хлеб,
намазывала маслом, наливала чай.
- Отца ты предоставь мне, Чарли, я постараюсь сделать все, что могу; а
тебе надо уходить.
- Ты со мной не церемонишься, я вижу. - проворчал мальчик, в сердцах
отталкивая кусок хлеба с маслом. Сестра ничего не ответила.
- Вот что я тебе скажу, - начал он и тут же сердито всхлипнул, - ты
просто себялюбивая девчонка, думаешь, что на троих не хватит, вот тебе и
надо сбыть меня с рук.
- Если ты так думаешь, Чарли, ну что ж, тогда я сама готова думать, что
я себялюбивая девчонка, что на троих нам не хватит и что мне надо сбыть тебя
с рук.
И только когда мальчик бросился к ней и повис у нее на шее, она не
могла больше сдерживаться. Не могла больше сдерживаться и заплакала над ним.
- Не плачь, не плачь, Лиззи! Я и сам рад, что ухожу, я и сам рад. Я
знаю, ты потому отсылаешь меня, что хочешь мне добра.
- Ах, Чарли, видит бог, что хочу!
- Да, да. Не слушай меня, забудь, что я говорил. Поцелуй меня.
Наступило молчание. Потом она высвободилась из рук Чарли, чтобы
вытереть глаза, и снова заговорила с ним твердо, спокойно и убежденно.
- Теперь послушай меня, милый Чарли. Оба мы знаем, что это нужно, и я
одна знаю, что нужно сделать это сейчас, - есть на это причина. Иди прямо в
школу и скажи, что мы с тобой так решили, что мы не могли сладить с отцом -
он против того, чтобы ты учился, что отец не будет никого беспокоить, но
больше уже не примет тебя обратно. Ты и сейчас гордость школы, а потом они
тобой еще больше станут гордиться и помогут тебе получить стипендию. Покажи
там, что ты принес из одежды и сколько с тобой денег, и скажи им, что я тебе
пришлю еще. Если никаким другим способом мне не удастся достать денег, я
попрошу взаймы у двух джентльменов, что приходили к нам в ту ночь.
- Слушай! - с живостью окликнул ее брат. - Не бери только денег у того,
который держал меня за подбородок! Не бери денег у этого Рэйберна!
Она кивнула головой, зажав ладонью его рот, чтобы он молчал и слушал,
и, быть может, щеки и лоб у нее слегка порозовели.
- А самое главное вот что, Чарли! Об отце всегда отзывайся хорошо: не
забудь этого. Старайся всегда быть справедливым к отцу, отдавай ему должное.
Отец не учился сам, потому и тебе не дает учиться - этого ты отрицать не
можешь, но больше никаких наговоров на него не слушай, и смотри же, говори
всегда, - ведь ты это знаешь, - что твоя сестра очень его любит. А если тебе
придется услышать про отца такое, чего ты еще никогда не слыхал, то все это
неправда. Слышишь? Все это неправда.
Мальчик взглянул на нее удивленно и с сомнением, но она продолжала, не
обращая на это внимания.
- Самое главное, не забывай: все это неправда. Больше мне нечего
сказать тебе, Чарли, разве только одно: учись, будь хорошим, да вспоминай
про старую жизнь так, словно она приснилась тебе во сне вчерашней ночью.
Прощай, мой голубчик!
Такая юная, она сумела вложить в эти прощальные слова любовь, которая
больше походила на материнскую, чем на сестринскую любовь, и перед которой
мальчик не мог не дрогнуть. С рыданиями прижав сестру к своей груди, он
схватил узелок и выбежал за дверь, вытирая глаза рукавом.
Медленно близился белый лик зимнего дня, окутанный морозною мглою, и
призраки судов на реке медленно преображались в черные силуэты. Диск солнца,
красный, как кровь, выплывая из-за восточных болот, из-за темного леса мачт
и верфей, казалось, заключал в себе руины сожженного им леса.
Лиззи, поджидавшая отца, завидела его лодку издали и вышла на пристань,
чтобы и он ее заметил.
В лодке у него ничего не было, и он двигался быстро. Кучка человеческих
амфибий, которые каким-то таинственным образом извлекают средства к
существованию из вод прилива, по-видимому, только тем, что глядят на эти
воды, собралась у пристани. Как только лодка Хэксема причалила, они
отвернулись и разбрелись кто куда. Лнззи поняла, что люди начали избегать ее
отца.
Старик тоже это понял, как только ступил ногой на берег и осмотрелся.
Но он сейчас же занялся делом: вытащил лодку на берег, привязал ее, достал
из лодки весла, руль и веревки. С помощью Лиззи он понес все это к своему
жилищу.
- Садись поближе к огню, отец, пока я приготовлю тебе завтрак. Все уже
есть, только тебя и дожидается. Ты, верно, прозяб?
- Что ж, Лиззи, мне не так-то жарко, это верно. А руки у меня так
болят, словно были гвоздями прибиты к веслам. Смотри, как покраснели! - Он
протянул к ней руки, но, быть может, цвет этих рук, а может быть, и
выражение лица дочери поразили его; он повернулся к ней боком и стал греть
руки у огня.
- Надеюсь, ты не был на реке в такую холодную ночь, отец?
- Нет, милая. Я был на барже, грелся у жаровни с угольями. А где
мальчишка?
- К чаю тебе осталось немножко бренди; выпей чаю, пока я поджарю этот
кусочек мяса. Если река станет, то-то будет горе для всех, правда, отец?
- Да, уж горя у нас всегда довольно, - сказал Старик, наливая в чашку
бренди из короткогорлой черной бутылки и стараясь лить как можно медленнее,
чтобы показалось больше, - беда и горе всегда висят над нами, словно сажа в
воздухе. Разве мальчишка до сих пор не встал?
- Вот и мясо готово, отец. Ешь скорее, пока оно не остыло и еще мягкое.
А когда позавтракаешь, мы сядем с тобой к огню и поговорим.
Но он понял, что Лиззи уклоняется от прямого ответа и, быстро взглянув
на койку, дернул дочь за уголок фартука и спросил:
- Куда девался мальчишка?
- Отец, садись завтракать, я сяду рядом с тобой и все тебе расскажу.
Он взглянул на нее, помешал чай и сделал два-три глотка, потом отрезал
карманным ножом кусочек мяса и сказал, прожевывая:
- Ну, говори! Куда девался мальчишка?
- Не сердись, отец. Кажется, у него большие способности к учению...
- Бессовестный щенок! - воскликнул родитель, потрясая ножом в воздухе.
- ...к этому у него способности есть, а к чему-нибудь другому нету, вот
он и решил учиться...
- Бессовестный щенок! - повторил родитель, все так же потрясая ножом.
- ...он знает, что у тебя лишних денег нет, отец, и не хочет быть тебе
в тягость, оттого и надумал идти искать себе счастья в ученье. Он ушел нынче
утром, отец, и очень плакал, уходя; он ушел в надежде, что ты когда-нибудь
простишь его.
- Пусть лучше никогда не приходит ко мне просить прощенья, - сказал
отец, потрясая ножом, чтобы подчеркнуть свои слова. - Пусть никогда мне на
глаза не показывается, даже и близко не подходит. Родной отец ему нехорош!
Он от родного отца отрекся. Так и отец тоже от него отрекается на веки
вечные, от щенка этакого!
Он оттолкнул от себя тарелку. Как все грубые и сильные люди в гневе,
чувствуя потребность пустить в ход силу, он зажал нож в кулаке и ударял им
по столу в конце каждой фразы, как ударял бы просто кулаком, если бы в нем
ничего не было.
- Ушел - и отлично. И гораздо лучше, что он ушел, а не остался. Только,
чтоб уж больше не возвращался сюда. Чтоб ноги его тут больше не было. И ты
не смей больше за него заступаться, чтобы я ни слова от тебя не слышал, не
то отец и от тебя отступится и все, что говорит про него, скажет и про тебя.
Вот теперь мне понятно, почему все эти людишки глядеть на меня но хотят.
Небось говорят один другому: "Вот идет человек, от которого родной сын
отрекся!" Лиззи...
Но тут она прервала его речь криком. Взглянув на нее, он увидел, что
она с изменившимся лицом пятится к стене, закрывая глаза ладонью.
- Перестань, отец! Не могу я видеть, как ты ударяешь ножом. Брось его!
Он в изумлении посмотрел на свой нож, все еще не разжимая кулака.
- Отец, мне страшно. Брось ножик, брось!
Испуганный выражением ее лица и криком, растерявшись от неожиданности,
он отшвырнул нож и поднялся с места, протягивая к ней разжатые руки.
- Что ты, Лиззи? Неужели ты подумала, что я могу ударить тебя ножом?
- Нет, отец, нет, ты никогда меня не тронешь.
- А разве я кого-нибудь трогал?
- Никого, милый. Я стану на колени и поклянусь, что я верю в это.
Положа руку на сердце, я верю, что никого! Но так было страшно смотреть!
похоже было... - и тут она снова закрыла лицо руками, - похоже было, что...
- На что похоже?
Воспоминание о том, как он был страшен вот только что, тяжелые
испытания вчерашней ночи и нынешнего утра оказались ей не под силу - она
замертво упала к его ногам, так ничего и не ответив.
До сих пор он никогда не видел, чтобы Лиззи падала в обморок. Он поднял
ее очень бережно, с нежностью, называл ее лучшей из дочерей и "бедной
крошкой", положил ее голову к себе на колени и пытался привести ее в
чувство. Когда это ему не удалось, он бережно опустил голову Лиззи на пол,
взял подушку, подсунул ее под черные косы Лиззи и стал искать на столе, не
осталось ли хоть глотка бренди. Оказалось, что нет ни капли - тогда он
поспешно схватил пустую бутылку и выбежал из дому.
Возвратился он так же поспешно и все с той же пустой бутылкой. Став на
колени возле дочери, он положил ее голову к себе на плечо и, окунув пальцы в
воду, смочил ее губы; при этом он говорил со злобой, озираясь то через
правое, то через левое плечо:
- Чума у нас в доме, что ли? Или какая зараза прилипла ко мне? Что за
беда стряслась над нами? И кто виноват в этой беде?
¶ГЛАВА VII - Мистер Вегг заботится о себе самом§
Сайлас Вегг, собираясь походом на Римскую империю, идет на нее через
Клеркенуэл *. Время - ранний вечер, погода - сырая и холодная. Располагая
досугом, мистер Вегг делает небольшой крюк: теперь, имея еще один источник
дохода, он свертывает свою ширму пораньше; а кроме того, из уважения к
самому себе он считает необходимым, чтобы в "Приюте" его поджидали с
нетерпением.
"Пускай Боффин подождет немножко - и пылу прибавится и ценить больше
будет", - думает Сайлас, ковыляя путем-дорогой, и прищуривает сначала правый
глаз, а потом левый, что, пожалуй, уже и лишнее: природа и без того
постаралась и прищурила ему оба глаза больше, чем следует.
- Если я с ним полажу так, как рассчитываю поладить, - рассуждает
Сайлас, ковыляя дальше, - то мне, пожалуй, не годится оставлять это место. А
то получается несолидно.
Подбодренный этой мыслью, он ковыляет быстрей и заглядывает далеко
вперед, что нередко бывает с честолюбивыми людьми, планы которых
откладываются на неопределенное время.
Будучи осведомлен, что около церкви в Клеркенуэле нашло себе прибежище
целое население ювелиров, мистер Вегг чувствует к этому району особенный
интерес и некоторое уважение. Однако его чувства несколько хромают с точки
зрения строгой морали, как хромает и сам мистер Вегг: они подсказывают ему
мысль о шапке-невидимке, в которой мистер Вегг мог бы беспрепятственно
удрать, унося с собой золотые часы и драгоценные камни, и решительно
отказываются от всякого сожаления к людям, которые лишились бы этих
ценностей.
Однако не к этим мастерским, где искусные ремесленники оправляют
жемчуга и брильянты в серебро и золото и где к их рукам прилипает столько
золота, что даже обогащенная вода, в которой они моют руки, идет в продажу,
- не к этим мастерским ковыляет мистер Вегг, а к убогим лавчонкам, где
бедняки покупают себе что есть, что пить и чем прикрываться от холода, - к
мастерским итальянцев, торгующих рамками, к лавчонкам цирюльников,
перекупщиков, торговцев собаками и певчими птицами. Из всех этих лавчонок,
втиснутых в узкий и грязный переулок, мистер Вегг выбирает одну с темным
окном, где тускло горит сальная свеча среди хаоса каких-то странных
предметов, смутно напоминающих клочки кожи и обломки палочек, - а впрочем,
ничего как следует разобрать невозможно, кроме самой свечи в старом жестяном
подсвечнике да двух лягушек в спирту, сражающихся на рапирах. Ковыляя еще
энергичнее, мистер Вегг вступает на темное, грязное крыльцо, толкает
грязную, темную боковую дверцу, подающуюся очень туго, и входит в темную,
грязную мастерскую. Темнота такая, что ничего нельзя разглядеть за маленьким
прилавком, кроме другой сальной свечи в жестяном подсвечнике, рядом с лицом
человека, который сидит на стуле, низко нагнувшись над чем-то.
Мистер Вегг кивает этому лицу.
- Добрый вечер!
Когда человек поднимает голову, оказывается, что лицо у него желтое, с
подслеповатыми глазами - над ним торчат вихры пропыленных рыжеватых волос.
Его обладатель сидит без галстука, расстегнув измятый воротник рубашки,
чтобы легче было работать. Поэтому же он работает без куртки; поверх
пожелтевшей рубашки на нем один только просторный жилет. Глаза у него
красные, утомленные, как у гравера, но он не гравер; выражением лица и
сутуловатостью он похож на сапожника, но он и не сапожник.
- Добрый вечер, мистер Венус. Не узнаете?
Что-то смутно припоминается мистеру Венусу; он встает, поднимает свечу
над прилавком, потом, опустив ее, освещает обе ноги мистера Вегга,
натуральную и искусственную.
- Ну, еще бы! - произносит он после этого. - Как поживаете?..
- Вегг, если припомните, - объясняет тот.
- Да, да, - говорит Венус. - Ампутирована в госпитале?
- Совершенно верно, - отвечает мистер Вегг.
- Да, да, - говорит Венус. - Как поживаете? Садитесь к огню, грейте...
грейте ту, другую.
Маленький прилавок так короток, что оставляет свободным доступ к
камину, который пришелся бы позади прилавка, будь тот несколько длиннее.
Мистер Вегг садится на ящик перед огнем и вдыхает теплый, приятный
запах, - отнюдь не похожий на запах мастерской. - "Потому что здесь, -
решает мистер Вегг про себя, для верности принюхавшись как следует, - должно
пахнуть плесенью, клеем, перьями, погребом, кожей, лаком и... (нюхнув еще
раз) пожалуй, сильней всего старыми мехами".
- Чай у меня заварен и лепешки подогреты, мистер Вегг, - не желаете ли
присоединиться?
Руководящим жизненным правилом мистера Вегга было ни от чего не
отказываться, и он ответил, что желает. Но в маленькой лавчонке до того
темно, до того много черных полок, подставок, углов и закоулков, что он
видит чашку мистера Венуса только потому, что та стоит рядом со свечкой, но
не видит, из какого таинственного хранилища мистер Венус достает вторую
чашку для гостя, и замечает ее только тогда, когда она оказывается под самым
его носом. В то же время мистер Вегг замечает хорошенькую мертвую птичку,
лежащую на прилавке: грудь у нее насквозь проколота длинной острой
...Поділитися у соцмережах
