Жанр: Классика
Наш общий друг (книги 1-4)
...оворится. Впечатление обманчивое, - он опять замыкается в молчание.
- Милая моя миссис Вениринг, - говорит леди Типпинз, - скажите па
милость, что может быть гнуснее такого поведения? Я везде вожу за собой
своих поклонников, по двое и по трое зараз с условием, чтобы они вели себя
преданно и покорно, а тут первый мой раб, глава всех прочих моих рабов,
вдруг взбунтовался и сбрасывает оковы при посторонних! Да еще другой мой
поклонник, правда, пока что неотесанный Кимон *, однако я не теряю надежды
сделать из него что-нибудь порядочное, вдруг прикидывается, будто не может
припомнить какие-то детские стишки! Нарочно, лишь бы рассердить меня, ведь
ему известно, что я их просто обожаю!
Леди Типпинз упорно держится этой зловещей выдумки насчет своих
поклонников. Ее всегда сопровождают один или два поклонника. Она ведет
список своих поклонников и то вписывает в него нового поклонника, то
вычеркивает старого поклонника, то заносит поклонника в черный список, то
переносит поклонника в золотой список, то подсчитывает своих поклонников, то
еще как-нибудь выставляет на вид свой список. Миссис Вениринг очарована
таким остроумием, сам Вениринг тоже. Быть может, оно действует еще сильнее
оттого, что какой-то клубок все время катается у леди Типпинз под кожей на
желтой шее, похожей на куриную ногу.
- С этой минуты я прогоняю коварного изменника, дорогая моя, и с этого
самого вечера вычеркиваю его имя из Купидона (так называется моя книжка). Но
я не отстану, пока мне не расскажут про человека неизвестно откуда, а так
как сама я потеряла всякое влияние, то попрошу вас, душенька, добейтесь
этого для меня. О коварный! - Это она говорит Мортимеру, постукивая зеленым
веером.
- Мы все очень интересуемся человеком неизвестно откуда, - замечает
Вениринг.
Тут все четыре Буфера, набравшись храбрости, говорят разом:
- Очень интересно!
- Это так волнует!
- Как драматично!
- Это человек ниоткуда?
И тут миссис Вениринг - так заражающе действуют обольстительные
кривлянья леди Типпинз, - сложив руки на манер просящего ребенка, обращается
к соседу слева и шепелявит:
- Плосу вас! Позалуста! Пло целовека ниоткуда!
Причем все четыре Буфера, словно движимые все разом какою-то
таинственной силой, восклицают:
- Как можно устоять!
- Клянусь жизнью, - томно говорит Мортимер, - чрезвычайно
затруднительно рассказывать, когда на тебя обращены глаза всей Европы, и я
утешаюсь единственно тем, что все вы будете в душе проклинать леди Типпинз,
когда сами увидите, что человек неизвестно откуда просто скучен, а это вы
непременно увидите. Конечно, жаль разрушать романтику, прикрепляя его к
определенному месту жительства, хотя я и позабыл, как оно называется, но,
может быть, кто-нибудь другой здесь припомнит, - там еще выделывают вино.
- Фабрика ваксы Дея и Мартина, - подсказывает Юджин.
- Нет, не то, - невозмутимо возражает Мортимер, - там делают портвейн.
А мой герой оттуда, где делают капское вино. Да ты послушай, старина, ведь
это не какая-нибудь статистика, а довольно любопытное дело.
Замечательно то, что за столом Венирингов никто из гостей не обращает
внимания на самих хозяев, и если есть что рассказать, предпочитают обычно
рассказывать кому-нибудь другому.
- Этот человек, по фамилии Гармон, - продолжает Мортимер, обращаясь к
Юджину, - был единственным сыном прожженного старого мошенника, который
нажил себе состояние на мусоре.
- В красном плисе и с колокольчиком? - спрашивает мрачный Юджин.
- И с лестницей и корзинкой *, если хочешь. Так или иначе, с течением
времени он разбогател на мусорных подрядах, - а жил он в ложбине между
горами, целиком составленными из мусора. На своем собственном небольшом
участке этот старый брюзга насыпал свой собственный горный хребет, наподобие
старого вулкана, а основой его геологической формации послужил мусор *.
Угольный мусор, овощной мусор, костяной мусор, битая посуда, крупный мусор,
просеянный мусор, - словом, мусор всех сортов.
Мимолетное воспоминание о миссис Вениринг заставляет Мортимера
адресоваться к ней со следующими пятью-шестью словами, потом, снова
забывшись, он обращает свою речь к Твемлоу, не находит в нем отклика и,
наконец, вступает в общение с Буферами, которые принимают его с восторгом.
- Душе, - кажется, я правильно выразился? - этого образцового
экземпляра доставляло высочайшее наслаждение проклинать своих близких
родственников и выгонять их из дому. Естественным образом, он начал с того,
что оказал внимание своей собственной жене, а затем, на досуге, смог
заняться и дочерью, равным образом признав ее права. Он выбрал для нее мужа,
считаясь единственно со своим собственным вкусом, но не с ней, и собирался
уже закрепить за дочерью, в виде приданого, не знаю сколько мусора, но
только неимоверно много. Когда дело дошло до этого, дочь почтительно
сообщила, что она уже обручена тайно с тем весьма популярным персонажем,
которого романисты и стихотворцы именуют "Другой", и что брак по выбору отца
обратит ее сердце в прах и самую жизнь в мусор, - словом, заставит ее
заняться делом отца в весьма широких масштабах. Немедленно вслед за этим
почтенный родитель - как говорят, в холодную зимнюю ночь, - проклял ее и
выгнал вон из дому.
Тут Химик (по-видимому, составивший себе весьма невыгодное мнение о
рассказе Мортимера) уделяет всем Буферам понемножку красного вина, и те,
опять-таки движимые все сразу некоей таинственной силой, медленно
просмаковав его с особенной гримасой наслаждения, восклицают хором:
- Продолжайте, пожалуйста!
- Денежные ресурсы Другого оказались, как это обычно бывает, крайне
ограниченны. Кажется, я нисколько не преувеличу, если скажу, что Другой
вечно сидел на мели. Тем не менее он женился на молодой особе, и они
поселились в скромном жилище, вероятно с крылечком, увитым жимолостью и
каприфолием, где и жили до самой ее смерти. На вопрос, какая причина смерти
была указана в свидетельстве, мог бы вам ответить только регистратор того
округа, где находилось скромное жилище, но ранние тревоги и горе, конечно,
тоже должны были сыграть сваю роль, хотя о них ничего не говорится в
графленых листках и печатных бланках. Несомненно, так же обстояло дело и с
Другим: утрата молодой жены настолько его потрясла, что если он и пережил
ее, то самое большее на год.
В ленивой речи Мортимера слышится некий намек на то, что если светское
общество бывает способно в иных случаях растрогаться, то и он, принадлежа к
светскому обществу, тоже может позволить себе эту слабость и растрогаться
тем, о чем он здесь рассказывал. Он прилагает все старания, чтобы это
скрыть, но безуспешно. На мрачного Юджина рассказ тоже производит
впечатление: когда зловещая Типпинз объявляет, что, если бы Другой не умер,
она отдала бы ему первое место в списке своих поклонников, а пожилая молодая
особа улыбается и пожимает эполетами, внимая пожилому молодому человеку,
который что-то шепчет ей на ухо, мрачность Юджина доходит до такой степени,
что он начинает свирепо играть фруктовым ножичком.
Мортимер продолжает:
- Теперь мы должны возвратиться, как говорят романисты (и, по-моему,
напрасно говорят), к человеку неизвестно откуда. Когда изгнали его сестру,
он, в то время мальчик лет четырнадцати, воспитывался на медные деньги в
Брюсселе и узнал об этом не сразу - от кого, не могу сказать точно,
вероятно, от нее самой, так как их мать уже умерла. Не теряя времени, он
бежал из Брюсселя и явился сюда. Должно быть, мальчик был находчивый и с
характером, если сумел добраться домой, не имея даже пяти су карманных денег
в неделю; однако это ему удалось, он явился к отцу неожиданно, как снег на
голову, и заступился за сестру. Почтенный родитель немедленно прибегает к
проклятию и выгоняет сына вон. Потрясенный и испуганный мальчик покидает
родину и, отправляясь на поиски счастья, садится на корабль, а в конце
концов оказывается на суше, там, где делают капское вино, владельцем
участка, фермером, плантатором - называйте как хотите.
В эту минуту в прихожей слышится какое-то шарканье, затем раздается
стук в дверь столовой. Химик идет к дверям, сердито пререкается с невидимым
посетителем, должно быть, смягчается, узнав причину стука, и выходит из
комнаты.
- И вот, совсем недавно, он вновь появляется на сцене после
четырнадцатилетнего отсутствия.
Один из Буферов неожиданно изумляет трех остальных и, обособившись от
них, спрашивает, проявляя некую индивидуальность:
- Каким образом появляется и почему?
- Да! Вот именно. Благодарю вас за напоминание. Почтенный родитель
умирает.
Тот же Буфер, осмелев от успеха, задает вопрос:
- Когда?
- Не так давно. Полгода или год тому назад.
Тот же Буфер бойко вопрошает:
- Отчего же? - Но мгновенно увядает, ибо остальные три Буфера глядят на
него холодно, и после этого вопроса уже решительно никто не хочет его
замечать.
- Почтенный родитель умирает, - снова повторяет Мортимер и, вспомнив
мимоходом, что за столом сидит некий Вениринг, впервые за все время
обращается к нему.
Польщенный Вениринг важно повторяет его слова, складывает руки на груди
и, разгладив морщины на челе, готовится беспристрастно выслушать все до
конца, но тут же замечает, что снова остался в одиночестве среди холодного
света.
- Находят его завещание, - продолжает Мортимер, встречая взгляд
лошади-качалки, миссис Подснеп. - Судя по дате, оно составлено вскоре после
побега сына. Один из мусорных хребтов, тот, что пониже, вместе с домиком у
его подножия, предназначается старому слуге и единственному душеприказчику,
а все остальное состояние - очень значительное - сыну. На тот случай, если б
он ожил, он завещает себя похоронить со всякими эксцентрическими церемониями
и предосторожностями, которыми я не намерен вам докучать, и это все, кроме
разве... - и он умолкает.
Тут возвращается Химик, и все смотрят на него. Не потому, что он
кому-нибудь нужен, но повинуясь хитрому велению природы, в силу которого
люди пользуются малейшим предлогом глядеть на что угодно, только не на того,
с кем беседуют.
- ...кроме разве того, что сын получит наследство только при условии,
если женится на девушке, которая была ребенком лет четырех или пяти, когда
писалось завещание, а теперь стала взрослой девушкой-невестой. Объявления и
расспросы выяснили, что человек неизвестно откуда и есть тот самый сын;
теперь он возвращается на родину, для того чтобы унаследовать большое
состояние и жениться - и, натурально, себя не помнит от изумления.
Миссис Подснеп интересуется, привлекательна ли молодая особа по
внешности? Мортимер ничего не может сообщить на этот счет. Мистер Подснеп
интересуется, что станет с большим состоянием, если условие относительно
женитьбы не будет выполнено? Мортимер отвечает, что в завещании имеется
особый пункт, по которому состояние в таком случае переходит к
вышеупомянутому слуге, минуя сына; а кроме того, если бы сына не оказалось в
живых, этот же слуга стал бы единственным наследником.
Миссис Вениринг только что разбудила всхрапнувшую леди Типпинз, ловко
направив через стол целый поезд тарелок и блюд к ее костяшкам, когда все,
кроме самого Мортимера, замечают, что Химик, возникнув за его спиной словно
привидение, подносит ему сложенную записку. Из любопытства миссис Вениринг
на минутку задерживается в столовой.
Мортимер, вопреки всем уловкам Химика, безмятежно смакует рюмку мадеры,
даже не подозревая о наличии документа, овладевшего всеобщим вниманием, пока
леди Типпинз (по привычке обеспамятев со сна) не припоминает наконец, где
она находится, и, снова обретя способность узнавать окружающих, обращается к
нему:
- Изменник, превзошедший Дон-Жуана, почему же вы не берете записку от
Командора?
После чего Химик сует ее прямо под нос Мортимеру, который оглядывается
на него и спрашивает:
- Что это такое?
Химик, наклонившись к нему, что-то шепчет.
- Кто? - спрашивает Мортимер.
Химик опять наклоняется и шепчет.
Мортимер, взглянув на него с изумлением, развертывает записку. Читает
ее раз, читает другой, перевертывает и, разглядев обратную сторону, читает в
третий раз.
- Записка получена как нельзя более кстати, - говорит Мортимер и с
изменившимся выражением лица оглядывает сидящих за столом, - это конец
истории моего героя.
- Давно женат? - догадывается один из гостей.
- Отказывается жениться? - догадывается другой.
- Приписка к завещанию, обнаруженная среди мусора? - догадывается
третий.
- Да нет, - говорит Мортимер. - Замечательно то, что все вы ошибаетесь.
Эта история гораздо обстоятельнее и, пожалуй, драматичнее, чем я думал. Он
утонул.
¶ГЛАВА III - Другой человек§
Дамские шлейфы уже исчезали из виду, поднимаясь из столовой в гостиную
по лестнице, когда Мортимер, выйдя вслед за ними, повернул в библиотеку,
полную новехоньких книг в новехоньких, густо позолоченных переплетах, и
выразил желание видеть посыльного, который принес записку. Посыльный
оказался мальчиком лет пятнадцати. Мортимер смотрел на мальчика, а мальчик
смотрел на процессию новеньких с иголочки кентерберийских пилигримов в
массивной золотой раме с резьбой, которая занимала гораздо больше места, чем
сама процессия.
- Чей это почерк?
- Мой, сэр.
- А кто тебе велел написать записку?
- Мой отец, Джесс Хэксем.
- Это он нашел тело?
- Да, сэр.
- Чем занимается твой отец?
Мальчик замялся и, глядя на пилигримов с упреком, словно по их вине
попал в затруднительное положение, ответил, разглаживая рукой складку на
правой штанине:
- Промышляет кое-чем на реке.
- Это далеко отсюда?
- Что далеко? - уклончиво переспросил мальчик, все так же глядя на
шествие пилигримов в Кентербери *.
- Ваш дом?
- Порядочно, сэр. Я приехал в кэбе и не отпустил его, он и сейчас
дожидается, чтобы ему заплатили. Если хотите, мы бы с ним и доехали, а потом
бы вы заплатили. Я сначала зашел к вам в контору, по адресу, который нашли у
него в кармане, а в конторе никого не было, один только мальчишка вроде
меня, он-то и послал меня сюда.
Мальчик представлял собою смесь еще не выветрившейся дикости с еще не
укоренившейся цивилизацией. Голос у него был грубый и хриплый, и лицо у него
было грубое, и щуплая фигура тоже была грубовата; но он казался опрятнее
других мальчиков его склада и глядел на корешки книг с живым любопытством,
которое относилось не к одним только переплетам. Тот, кто научился читать,
смотрит на книгу совсем не так, как неграмотный, даже если она не раскрыта и
стоит на полке.
- Не знаешь ли ты, мальчик, были приняты какие-нибудь меры, чтобы
вернуть его к жизни? - спросил Мортимер, разыскивая свою шляпу.
- Вы не стали бы спрашивать, сэр, если бы видели, в каком он состоянии.
Легче было бы вернуть к жизни воинство фараоново, которое потонуло в Чермном
море *. Если б Лазарь сохранился вдвое лучше, и то уж было бы чудо из чудес
*.
- Ого, мой юный друг! - воскликнул Мортимер, уже надев шляпу и
оборачиваясь к нему, - кажется, в Чермном море ты как у себя дома?
- Слыхал про него в школе, от учителя, - ответил мальчик.
- А про Лазаря?
- И про него тоже. Только отцу не говорите! Дома нам житья не будет,
если он узнает. Это все моя сестра устроила.
- У тебя, должно быть, хорошая сестра?
- Не плохая, - сказал мальчик, - только дальше азбуки ничего не знает,
да и тому я ее выучил.
Вошел мрачный Юджин, засунув руки в карманы, и застал конец разговора:
услышав, как пренебрежительно мальчик отзывается о сестре, он без всякой
церемонии взял его за подбородок и повернул к себе лицом, чтобы разглядеть
хорошенько.
- Ну, хватит, сэр! - сказал мальчик, вырываясь. - Теперь, я думаю, вы
где угодно меня узнаете.
Юджин, не удостоив его ответом, предложил Мортимеру:
- Я поеду с тобой, если хочешь.
И все втроем они уселись в тот экипаж, который привез мальчика: оба
друга (учившиеся когда-то в одной школе) внутри кэба, с сигарами в зубах, а
посыльный - на козлах, рядом с кучером.
- Нет, ты послушай, - говорил Мортимер дорогой, - я уже пять лет состою
в списке адвокатов при Верховном Канцлерском суде, а кроме того, в списке
поверенных при Суде Общего права и, если не считать бесплатных консультаций
раза два в месяц по завещанию леди Типпинз, которой решительно нечего
завещать, у меня не было и нет никаких дел, кроме вот этого романтического
случая.
- А я, - отвечал Юджин, - вот уже семь лет как "допущен к делам", а
никаких дел у меня еще не было и никогда не будет. Да если бы и
подвернулись, я бы не знал, как их вести.
- Вот на этот счет мне и самому далеко не ясно, много ли я выиграл
сравнительно с тобой, - невозмутимо возразил Мортимер.
- Ненавижу, - сказал Юджин, кладя ноги на противоположное сиденье, -
ненавижу свою профессию.
- Тебя не обеспокоит, если и я свои ноги положу рядом? - спросил
Мортимер. - Спасибо. Я тоже ненавижу свою профессию.
- Мне ее навязали, - мрачно сказал Юджин, - так уж считалось, что у нас
в семье должен быть юрист. Ну и получили сокровище.
- Мне эту профессию навязали, - сказал Мортимер, - потому что
считалось, что у нас в семье должен быть адвокат. И тоже получили сокровище.
- Нас четверо, и все наши фамилии написаны на дверях темной дыры,
именуемой "апартаментами", - сказал Юджин, - и каждый из нас владеет
четвертой частью конторского мальчика - Касим-бабы в пещере разбойников, - и
этот Касим-баба единственный порядочный человек из всей компании.
- Я живу в полном одиночестве, - сказал Мортимер, - подниматься ко мне
надо по ужасной лестнице; окна выходят на кладбище, и мне одному полагается
целый мальчишка, которому нечего делать, разве только любоваться этим
кладбищем, - и что из него выйдет в зрелом возрасте - решительно не
представляю себе. О чем он думает, сидя в этом грачином гнезде; замышляет
убийство или подвиг добродетели, получится ли из него после этих уединенных
размышлений что-нибудь на пользу ближним или, наоборот, во вред, - вот
единственная крупица интереса, какую можно усмотреть с профессиональной
точки зрения. Дай-ка мне огня! Спасибо.
- А идиоты еще толкуют насчет энергии, - сказал Юджин слегка в нос,
откинувшись назад, сложив на груди руки и раскуривая сигару с закрытыми
глазами. - Если есть во всем словаре на любую букву, от первой до последней,
такое слово, которого я терпеть не могу, - это именно "энергия". Такая дикая
условность, такая попугайная болтовня! Черт бы их взял! Что же мне,
выскочить, что ли, на улицу, схватить за шиворот первого встречного богача,
встряхнуть его хорошенько и приказать: "Судись немедленно, собака, и нанимай
меня в адвокаты, а не то тут же тебе крышка!" А ведь это и есть энергия.
- Именно так и я смотрю на дело. Но предоставь мне только удобный
случай, дай мне что-нибудь такое, к чему действительно стоит приложить руки,
и я покажу всем вам, что значит энергия.
- И я тоже, - сказал Юджин.
Очень возможно, что не менее десяти тысяч молодых людей произносили те
же полные оптимизма слова в пределах лондонского почтового округа в течение
того же самого вечера.
Колеса катились дальше; катились мимо Монумента *, мимо Тауэра, мимо
Доков; и дальше, мимо Рэтклифа, мимо Ротерхита * и дальше, мимо тех мест,
где скопились подонки человечества, словно смытый сверху мусор, и
задержались на берегу, готовые вот-вот рухнуть в реку под собственной
тяжестью и пойти ко дну. То среди кораблей, словно стоящих на суше, то среди
домов, словно плывущих но воде, - мимо бушпритов, заглядывающих в окна, и
окон, глядящих на корабли, катились колеса, пока не остановились на темном
углу, омываемом рекой, а во всех прочих смыслах совсем не мытом, где
мальчик, наконец, спрыгнул с козел и отворил дверцу.
- Дальше вам придется идти пешком, сэр, это всего несколько шагов. - Он
обращался к одному Мортимеру, как бы умышленно обходя Юджина.
- Черт знает какая глушь, - сказал Мортимер, поскользнувшись на камнях,
облитых помоями, как только мальчик свернул за угол.
- Вот тут, где светится окно, и живет мой отец, сэр.
Низкое строение, судя по внешнему виду, было когда-то мельницей. На лбу
у него торчала гнилая деревянная бородавка, должно быть на том месте, где
раньше находились крылья, но все строение трудно было разглядеть в ночной
темноте. Мальчик приподнял щеколду, и посетители сразу же вошли в низенькую
круглую комнату, где перед очагом, глядя на тлеющий в жаровне огонь, стоял
человек; тут же сидела девушка с шитьем в руках. Огонь пылал в ржавой
жаровне, не приспособленной для очага; простой светильник на столе, в
горлышке каменной бутылки, похожей на луковицу гиацинта, горел неровным
пламенем, пуская копоть. Один угол занимали деревянные нары или койка,
другой - деревянная лестница, ведущая наверх, такая крутая и неудобная, что
больше походила на корабельный трап. Два-три старых весла стояли
прислоненные к стенке, а дальше, на той же стене, висела кухонная полка,
выставлявшая напоказ самую незатейливую посуду. Потолок был не оштукатурен,
и те же доски служили полом для верхней комнаты. Очень старые, узловатые,
все в щелях и заплатах, они придавали комнате мрачный вид; потолок, стены и
пол, запачканные мукой, в застарелых пятнах плесени и сурика или другой
краски, оставшейся еще с тех времен, когда помещение служило складом,
казались в равной степени проеденными гнилью.
- Отец, вот этот джентльмен.
Человек у тлеющего огня повернулся и, подняв взъерошенную голову, стал
похож на хищную птицу.
- Вы Мортимер Лайтвуд, эсквайр, так, что ли, сэр?
- Да, мое имя Мортимер Лайтвуд. То, что вы нашли... оно здесь? -
спросил Мортимер, с некоторой робостью поглядывая на койку.
- Нельзя сказать, чтобы здесь, а неподалеку. Я все делаю, как
полагается. Я уведомил полицию, полиция его и забрала. Одной минуты не было
потеряно, ни с той, ни с другой стороны. Полиция уж и бумагу на этот счет
напечатала, вот что там про него говорится.
Взяв со стола бутылку с горящим в ней фитилем, он поднес ее к стене,
где висело полицейское объявление с заголовком: "Найдено тело". Оба приятеля
читали наклеенное на стену объявление, а Старик тем временем разглядывал их
самих, держа светильник в руке.
- Сколько я вижу, на этом несчастном нашли только документы, - сказал
Лайтвуд, переводя взгляд с описания найденного тела на того, кто его нашел.
- Одни документы.
Тут девушка встала и вышла за дверь с работой в руках.
- Денег при нем не оказалось, - продолжал Мортимер, - кроме трех пенсов
в заднем кармане сюртука.
- Три. Монетки. По пенни, - сказал Старик Хэксем, ставя точки после
каждого слова.
- Карманы брюк пустые и вывернуты наизнанку.
Старик Хэкеем кивнул.
- Это бывает. Приливом, что ли, выворачивает, не могу вам сказать. Вот
и здесь, - он поднес светильник к другому такому же объявлению, - тоже
карманы пустые и тоже вывернуты. И у этой тоже. И у того. Читать я не умею,
да мне оно и ни к чему, я и так помню всех по порядку. Вот этот был матрос,
на руке у него было два якоря, флаг и буквы Г. Т. Ф. Поглядите, так ли.
- Совершенно верно.
- А вот это была молодая женщина в серых башмаках, белье помечено
крестом. Поглядите, так ли.
- Совершенно верно.
- Вот у этого была страшная рана над самым глазом. Вот это две
сестрички, которые связались вместе платком. Вот это старый пьяница, в
ночных туфлях и колпаке, - потом оказалось, что он вызвался нырнуть в воду,
если ему наперед выставят четверть пинты рому, и в первый и последний раз в
жизни сдержал свое слово. Видите, у меня почти вся комната ими заклеена, а я
всех наперечет знаю. На это у меня учености хватит!
Он провел вдоль всего ряда светильником, словно это был символ его
просвещенного разума, затем поставил бутылку на стол, зорко вглядываясь в
посетителей. У него была одна особенность, свойственная некоторым хищным
птицам: когда он хмурил брови, взъерошенный хохол надо лбом топорщился
сильнее.
- Неужели вы сами всех нашли? - спросил Юджин. На что стервятник
ответил с расстановкой:
- А вы кто такой будете, ну-ка?
- Это мой друг, - вмешался Мортимер, - мистер Юджин Рэйберн.
- Мистер Юджин Рэйберн, вот как? А что мистеру Юджину Рэйберну от меня
надо?
- Я вас просто спросил, сами ли вы всех нашли?
- А я вам просто и отвечаю: всех нашел сам.
- Как вы полагаете, многие ли из них были предварительно ограблены и
убиты?
- Ничего я на этот счет не полагаю. Я не из тех, которые полагают. Кабы
вы только тем и жили, что добудете на реке, так не очень-то полагали бы.
Проводить вас, что ли?
Как только он отворил дверь, повинуясь кивку Лайтвуда, перед ними
появилось очень бледное и встревоженное лицо, лицо сильно взволнованного
человека.
- Нашли чье-нибудь тело? - спросил Старик Хэксел. - Или никак не могут
найти? Что случилось?
- Я заблудился! - ответил человек, торопливо и взволнованно.
- Заблудились?
- Я... я здесь чужой и не знаю дороги... Я... мне надо разыскать дом,
где находится то, что здесь описано. Возможно, я его опознаю.
Он задыхался и говорил с трудом, однако показал им экземпляр только что
отпечатанного объявления, того самого, которое еще не просохло на стене.
Быть может, по новизне бумаги или п
...Поділитися у соцмережах
