Жанр: Классика
Наш общий друг (книги 1-4)
Чарльз Диккенс.
Наш общий друг (Книги 1-4.)
¶Чарльз Диккенс. Наш общий друг (Книги 1,2)§
Роман. Книги первая и вторая.
Собрание сочинений в тридцати томах. Том 24.
Под общей редакцией А. А. Аникста и В. В. Ивашевой
Государственное издательство художественной литературы Москва 1960
Перевод В. Топер
OCR Кудрявцев Г.Г.
CHARLES DICKENS
<> OUR MUTUAL FRIEND <>
<> 1865 <>
<> НАШ ОБЩИЙ ДРУГ <>
¶КНИГА ПЕРВАЯ§
Уста и чаша
¶ГЛАВА I - На ловле§
В наше время, хотя едва ли стоит упоминать в каком именно году, между
Саутуоркским мостом, построенным из чугуна, и Лондонским, построенным из
камня, в один ненастный осенний вечер по Темзе плыла грязная и
подозрительная с виду лодка, в которой сидели два человека.
Один из них был крепкий старик с лохматой седой головой и загорелым
лицом, а другая - девушка лет девятнадцати - двадцати, смуглая и настолько
похожая на старика, что в ней сразу можно было узнать его дочь. Девушка
гребла, легко взмахивая веслами; старик не правил рулем: засунув руки за
пояс, он зорко смотрел на воду. У него не было ни сети, ни удочки с
крючками, и потому он не мог быть рыбаком; лодка была некрашеная, без
надписи, без подушки для пассажира - в ней не было ничего, кроме ржавого
багра да свернутой кольцом веревки - поэтому он не мог быть и лодочником;
самая лодка была слишком неустойчива и мала для того, чтобы перевозить в ней
грузы, - поэтому он не мог быть ни перевозчиком, ни бакенщиком. Непонятно
было, чего именно он ищет на реке, но он чего-то искал настороженным и
зорким взглядом. Час тому назад начался отлив, вода в реке убывала, и старик
легким кивком головы указывал дочери, как вести лодку: то против течения, то
по течению, обгоняя отлив и держась вперед кормой; он зорко вглядывался в
каждую струйку, в каждый водоворот на широкой полосе отлива. Девушка следила
за отцом так же настороженно, как он следил за рекой. Но в настороженности
ее взгляда был замете и какой-то страх, даже отвращение.
Покрытая илом и речной тиной, вся разбухшая от воды и потому более
сродни подводной, чем надводной стихии, эта лодка с двумя людьми в ней,
по-видимому, делала свое привычное дело и искала то, чего издавна привыкла
искать. Без шапки, взлохмаченный, с оголенными выше локтя загорелыми руками
и сквозящей под космами бороды голой грудью, едва прикрытой концами кое-как
завязанного шейного платка, старик глядел полудикарем, однако по его
деловито-сосредоточенному виду заметно было, что это занятие ему знакомо с
давних пор. Привычка к делу сказывалась и в каждом движении девушки, в
каждом повороте ее гибкой фигуры, быть может, больше всего в ее взгляде,
выражавшем страх и отвращение, - видно было, что все это для нее не ново.
- Прибавь ходу, Лиззи. Тут сильное течение. Постарайся его обогнать.
Положившись на ловкость девушки и уже совсем не правя рулем, старик
сосредоточенно вглядывался в волны настигавшего лодку отлива. Дочь так же
внимательно следила за ним самим. Но вот косой луч заходящего солнца
случайно упал на дно лодки и, коснувшись темного пятна гнили, похожего на
закутанное человеческое тело, словно залил его кровью. Девушка невольно
вздрогнула.
- Что с тобой? - спросил отец, который сразу это заметил, как ни
занимал его двигавшийся вместе с лодкой отлив. - По воде ничего не плывет.
Красный луч погас, девушка успокоилась, и старик, обернувшись на
мгновение и окинув лодку быстрым взглядом, снова стал смотреть в воду. Там,
где сильное течение встречало какую-нибудь помеху, его взгляд всегда
задерживался. Алчно горящие глаза рыскали по цепям и канатам причалов, по
стоявшим на якоре лодкам и баржам, за кормой которых течение расходилось
веером, по быкам и устоям Саутуоркского моста, по колесам пароходов,
взбивавшим грязную пену, по стянутым скрепами звеньям плотов, спущенных на
воду около верфей. Прошло не меньше часа, уже темнело, как вдруг старик
взялся за руль и, круто свернув налево, стал править к сэррейскому берегу *.
Не спуская с него глаз, девушка послушно отозвалась на его движение,
снова заработав веслами: лодка повернулась кругом, вздрогнула, словно от
толчка, и старик всем туловищем перегнулся за корму.
Девушка натянула на голову капюшон плаща, закрыв им все лицо, и
направила лодку вниз по реке, обгоняя отлив. До сих пор лодка вертелась
почти на одном и том же месте, едва справляясь с отливом, теперь же берега
быстро летели мимо: мелькнули сгустившиеся тени и загорающиеся огни
Лондонского моста, - и с обеих сторон снова потянулись ряды кораблей.
Только теперь старик разогнулся и сел в лодке по-прежнему. Руки его
были мокры и грязны, он вымыл их за бортом. В правой руке он что-то держал,
и это что-то он тоже прополоскал в реке. Это были деньги. Прежде чем
положить монеты в карман, старик звякнул ими, подул на них и поплевал, - на
счастье, как объяснил он хриплым голосом.
- Лиззи!
Девушка, вздрогнув, повернулась к нему лицом, но продолжала грести
молча. Она сильно побледнела. Крючковатый нос старика вместе с блестящими
глазами и взъерошенными космами волос придавал ему сходство с потревоженным
стервятником.
- Открой лицо!
Она отбросила капюшон.
- Вот так! И давай мне весла. Теперь я сам буду грести.
- Нет, нет, отец! Я, право, не могу. Отец! Не могу я сидеть так близко
к нему.
Он двинулся было к ней, чтобы перемениться местами, но, видя ее испуг,
снова сел на место.
- Что он тебе может сделать?
- Ничего не может, я знаю. Только мне этого не вытерпеть...
- Ты, кажется, реки видеть не можешь.
- Я... я ее не люблю, отец.
- А ведь ты рекой живешь! Ведь она тебя кормит и поит!
Девушка снова вздрогнула и на минуту выронила весла: она была близка к
обмороку. Старик этого не заметил - он глядел в воду, на то, что тянулось на
буксире за кормой лодки.
- Как тебе не стыдно, Лиззи! Ведь река твой лучший друг. Уголь, который
согревал тебя в младенчестве, и тот я вылавливал из реки, возле угольных
барок. Корзинку, в которой ты спала, и ту выбросило на берег приливом. Даже
качалку для твоей колыбели я сделал из обломка, выкинутого на берег волной.
Лиззи, положив весло, поднесла правую руку к губам и ласково послала
отцу воздушный поцелуй. Но только что она взялась снова за весла, как вторая
лодка, с виду очень похожая на первую, но не такая грязная, бесшумно
выскользнула из тени и пошла рядом.
- Опять повезло, Старик? - криво ухмыльнувшись, спросил гребец, который
был один в лодке. - Я так и знал, что тебе повезло, - заметно по следу.
- Вот как! - сухо ответил старик. - Значит, тебя уже выпустили?
- Да, приятель.
Теперь на воде лежал мягкий лунный свет, и человек во второй лодке,
пропустив первую вперед на половину длины, стал пристально разглядывать след
за ее кормой.
- Только я тебя завидел, сразу же сказал себе: "Вон Старик, и опять ему
повезло, ей-богу повезло!" Это веслом задело, приятель, не беспокойся, я-то
до него и пальцем не дотронусь. - Этими словами он отвечал на нетерпеливое
движение старика и, подняв весло, ухватился рукой за край его лодки.
- Довольно уж его побило, Старик, хватит, - уж я-то вижу. Верно,
давненько мотается по реке взад и вперед, а, приятель? Видишь, до чего мне
не везет! Надо полагать, последний раз его пронесло мимо меня приливом,
когда я сторожил вон там, под мостом. А ты, мне думается, издали их чуешь,
словно коршун.
Он понизил голос и несколько раз взглянул на Лиззи, которая снова
закрыла лицо капюшоном. Мужчины смотрели на след за кормой, словно
околдованные, с выражением странного интереса.
- Вдвоем мы с ним шутя справимся. Забрать, что ли, его к себе,
приятель?
- Не надо, - ответил Старик так резко, что "приятель", в недоумении
поглядев на него, огрызнулся:
- Белены ты объелся, что ли?
- Да, объелся кой-чего, - ответил Старик. - С меня довольно! Какой я
тебе "приятель"? Я тебе не приятель!
- С каких же это пор, мистер Хэксем?
- С тех самых, как тебя осудили за кражу. За то, что ты обокрал живого
человека, - сердито и негодующе ответил Старик.
- А если б меня осудили за кражу у мертвеца?
- Мертвеца нельзя обокрасть.
- Как так?
- Так - нельзя. На что мертвецу деньги? Зачем это надо, чтобы у
мертвеца были деньги? На каком свете находится мертвец? На том свете. А
деньги на каком? На этом. Как же это может быть, чтобы деньги принадлежали
мертвому телу? Разве покойник может владеть деньгами, нуждаться в деньгах,
тратить деньги, разве он может хватиться своих денег или потребовать их? Ты
лучше не путай, когда не знаешь, что правильно, а что нет. Да чего другого и
ждать от труса, который норовит обокрасть живого человека.
- Я тебе расскажу...
- Ничего ты не расскажешь. А вот я тебе расскажу. Ты запустил лапу в
карман матросу, живому матросу, и отсидел за это сущие пустяки - дешево
отделался. Твое счастье, пользуйся, только не думай, что ты меня обведешь
вокруг пальца этим своим "приятель". Прежде мы с тобой работали вместе, но
больше уж не будем, ни теперь, ни после. Пусти-ка. Отцепись!
- Старик! Ты что, хочешь от меня отделаться таким манером?
- Не отделаюсь так, попробую иначе: стукну по пальцам перекладиной, а
не то хвачу по голове багром. Отцепись! Греби, Лиззи! Греби живей, коли не
хочешь, чтобы отец греб сам!
Лиззи налегла на весла, и вторая лодка скоро осталась позади. Старик,
усевшись отдыхать в непринужденной позе человека, которому удалось отстоять
свой кодекс морали и подняться на недоступную другим высоту, не спеша разжег
трубку, закурил и стал разглядывать то, что было у него на буксире. То, что
было на буксире, иногда словно рвалось прочь, иногда зловеще толкалось о
лодку, а чаще всего послушно следовало за лодкой. Человеку неопытному могло
показаться, что рябь над этим местом страшно похожа на гримасы безглазого
лица, но Хэксем был не новичок, и ему ровно ничего не казалось.
¶ГЛАВА II - Человек неизвестно откуда§
Супруги Вениринг * были самые новые жильцы в самом новом доме в самом
новом квартале Лондона. Все у Венирингов было с иголочки новое. Вся
обстановка у них была новая, все друзья новые, вся прислуга новая, серебро
новое, карета новая, вся сбруя новая, все картины новые; да и сами супруги
были тоже новые - они поженились настолько недавно, насколько это допустимо
по закону при наличии новехонького с иголочки младенца; а если б им
вздумалось завести себе прадедушку, то и его доставили бы сюда со склада в
рогожке, покрытого лаком с ног до головы и без единой царапинки на
поверхности.
Ибо все в хозяйстве Венирингов было натерто до блеска и густо покрыто
лаком, - начиная со стульев в приемной, украшенных новыми гербами, и нового
фортепьяно в нижнем этаже, и кончая новой пожарной лестницей на чердаке. И
это бросалось в глаза не только в убранстве дома, но и в самих хозяевах:
поверхность везде еще немножко липла к рукам и сильно отдавала мастерской.
Чета Венирингов являлась источником постоянного смятения для одного
безобидного предмета обеденной сервировки, который двигался словно на
шарнирах, а по миновению надобности содержался над конюшней на Дьюк-стрит,
возле Сент-Джеймс-сквера. Этот предмет сервировки именовался Твемлоу. Как
близкий родственник лорда Снигсворта он пользовался большим спросом, и
обеденный стол во многих домах просто невозможно было себе представить без
Твемлоу.
Мистер и миссис Вениринг, например, составляя список гостей, всегда
начинали с Твемлоу, а потом уже прибавляли к нему и других приглашенных,
словно доски к раскладному столу. Иногда стол составлялся из Твемлоу и шести
прибавлений, иногда из Твемлоу и десяти прибавлений; иногда, на парадных
обедах, доходило и до двадцати прибавлений. В торжественных случаях супруги
Вениринг сидели посередине стола, один напротив другого, так что сравнение
оставалось в силе: чем больше прибавлений делалось к Твемлоу, тем дальше он
оказывался от середины стола и тем ближе либо к буфету на одном конце
комнаты, либо к оконным гардинам на другом.
Но не это повергало в смятение слабую душу Твемлоу. К этому он давно
привык, и это было ему понятно. Бездна, глубин коей он не в силах был
постигнуть, пучина, откуда всплывала вечно тяготившая и мучившая Твемлоу
загадка, таилась в невозможности решить вопрос, самый ли он старый друг
Венирингов или самый новый. Безобидный джентльмен подолгу ломал голову над
этой загадкой, и в своей квартирке над конюшней и в холодной мгле
Сент-Джеймс-сквера, весьма способствующей размышлениям. Так Твемлоу впервые
встретился с Венирингом в своем клубе, где Вениринг не знал еще никого,
кроме человека, который их представил друг другу и казался самым близким
другом Вениринга, в действительности же союз их душ был скреплен всего два
дня тому назад, когда они познакомились за обедом, в один голос порицая
клубных старшин за возмутительно пережаренное телячье филе. Вскоре после
этого Твемлоу получил приглашение отобедать у Венирингов - и отобедал: среди
гостей был и клубный друг Вениринга. Вскоре после этого Твемлоу получил
приглашение отобедать у клубного друга - и отобедал: в числе гостей был и
Вениринг. Кроме него на обеде присутствовали: Член Парламента, Инженер,
Плательщик Национального Долга, Поэма о Шекспире, Жалобщик и Представитель
Министерства, по-видимому, все совершенно незнакомые с Венирингом. Однако
вскоре после этого Твемлоу получил новое приглашение на обед к Венирингам,
специально для встречи с Членом Парламента, Инженером, Плательщиком
Национального Долга, Поэмой о Шекспире, Жалобщиком и Представителем
Министерства, и за обедом сделал открытие, что все они самые близкие друзья
Вениринга и что их жены, которые тоже присутствовали на обеде, являются
предметом нежнейших попечений и сердечных излияний миссис Вениринг.
Вот каким образом случилось, что мистер Твемлоу, сидя у себя на
квартире, твердил, потирая лоб; "Не надо об этом думать. Тут у кого угодно
ум за разум зайдет", - и все же думал и думал и не мог прийти ровно ни к
какому заключению.
Нынче вечером Вениринги дают банкет. Одиннадцать добавлений к Твемлоу,
а всего за столом четырнадцать человек. Четыре осанистых лакея во фраках
выстроились в прихожей. Пятый, поднимаясь по лестнице, возвещает: - Мистер
Твемлоу! - с таким мрачным видом, будто говорит: "Вот и еще один несчастный
тащится обедать - ну и жизнь!"
Миссис Вениринг приветствует своего милого мистера Твемлоу. Сам
Вениринг спешит обнять своего дорогого Твемлоу.
- Вряд ли грудные дети интересуют мистера Твемлоу, - щебечет миссис
Вениринг, - это такая скука, но все же такой старый друг семейства
непременно должен взглянуть на малютку.
- Да, да, куколка, - говорит мистер Вениринг, с умилением кивая этому
новому предмету обстановки, - ты, конечно, будешь сразу узнавать нашего
лучшего друга, как только начнешь узнавать всех своих.
И он тут же знакомит дорогого Твемлоу с двумя своими друзьями, мистером
Бутсом и мистером Бруэром; причем Твемлоу ясно, что хозяин дома и сам не
знает, который из них Бутс, а который - Бруэр.
Но тут происходит нечто ужасное.
- Мис-тер и мис-сис Подснеп!
- Душа моя, Подснепы! - говорит мистер Вениринг своей супруге, с
выражением живейшего дружеского интереса, в то время как дверь распахивается
настежь.
Непрестанно улыбаясь, под руку с женой в комнату входит весьма солидный
мужчина с выражением непроходимой наглости на лице и, бросив жену,
немедленно устремляется к Твемлоу.
- Как вы поживаете? Очень рад с вами познакомиться! У вас тут
прелестный домик. Надеюсь, мы не опоздали? Весьма рад случаю, весьма рад!
Растерявшись от неожиданности, Твемлоу подается назад и дважды
переступает своими сухими ножками в старомодных башмачках и шелковых
чулочках, словно собирается перепрыгнуть через стоящий за его спиной диван,
но солидный мужчина не дает ему ускользнуть и настигает его на полдороге.
- Позвольте мне, - изрекает солидный гость, пытаясь издали привлечь
внимание своей супруги, - познакомить миссис Подснеп с хозяином дома. Она
будет весьма рада случаю, весьма рада! - Сам он так свеж и бодр, что эта
фраза тоже кажется ему неувядаемо свежей и вечнозеленой.
Тем временем миссис Подснеп, которой невозможно впасть в ошибку, ибо
миссис Вениринг единственная дама в комнате, кроме нее самой, старается по
мере сил оказывать поддержку своему супругу и, с сожалением глядя издали на
мистера Твемлоу, сочувственно замечает миссис Вениринг, во-первых, что ее
муж, должно быть, страдает разлитием желчи и, во-вторых, что малютка уже и
сейчас похожа на него как две капли воды.
Едва ли кому вообще может быть приятно, что его приняли за другого; тем
более мистеру Венирингу, который специально для этого вечера облачился в
крахмальную рубашку, достойную молодого Антиноя * (белого батиста, с
вышивкой, только что от швеи), отнюдь не лестно, что за него приняли
Твемлоу, сухопарого, морщинистого и по крайней мере тридцатью годами старше.
Миссис Вениринг тоже возмущена тем, что ее сочли за жену Твемлоу. Сам же
Твемлоу чувствует себя настолько выше Вениринга по воспитанию и положению в
обществе, что солидный гость кажется ему просто невежей и ослом.
Вениринг, видя такое затруднительное обстоятельство, сам подходит к
солидному гостю и, протянув руку, с улыбкой уверяет неисправимого путаника,
что очень рад его видеть, на что тот отвечает нимало не медля, со своей
неизменной наглостью:
- Благодарю вас! Извините, я что-то не припомню, где мы с вами
познакомились; но я все-таки очень рад этому случаю, очень рад!
Затем он набрасывается на Твемлоу, хотя тот упирается из последних сил,
и тащит его к миссис Подснеп, чтобы представить ей в качестве Вениринга; но
тут, с прибытием новых гостей, ошибка разъясняется. После чего Подснеп еще
раз пожимает руку Венирингу как Венирингу, а Твемлоу - как Твемлоу и, к
полному своему удовольствию, завершает все репликой по адресу последнего:
- Забавный случай, но все-таки я очень рад, очень рад!
После того как мистер Твемлоу пережил такое ужасное потрясение и имел
случай наблюдать превращение Бутса в Бруэра, а Бруэра в Бутса, и кроме того
видел, что из семерых гостей четверо наиболее осторожных входят в комнату,
блуждая глазами по сторонам, и наотрез отказываются решать на свой страх,
который тут Вениринг, пока он сам с ними не поздоровается, - после всех этих
испытаний колеблющийся разум Твемлоу крепнет, и сам Твемлоу готов поверить,
что он действительно старейший друг Вениринга. Как вдруг все рушится, и
разум Твемлоу помрачается снова: взор его встречает Вениринга под руку с
солидным гостем; они стоят рядышком, словно братья-близнецы, в малой
гостиной, у входа в оранжерею, слух Твемлоу ловит замечание миссис Вениринг
о том, что солидный гость уже согласился крестить их малютку.
- Кушать подано! - возглашает меланхолический лакей, как бы говоря:
"Грядите в столовую, несчастные сыны человеческие, и вкусите отравы!"
Твемлоу, который остался без дамы, плетется сзади, хватаясь за голову.
Бутс и Бруэр думают, что он захворал, и шепчутся: "Ослаб, должно быть. Еще
не завтракал". Но он только подавлен загадкой жизни.
После супа Твемлоу оживает и мирно беседует с Бутсом и Бруэром о
последнем номере "Придворных новостей". Когда подают рыбу, Вениринг
обращается к нему с вопросом: "В городе ли его кузен лорд Снигсворт?"
Твемлоу сообщает, что кузен сейчас за городом. "В Снигсворти-парке?" -
осведомляется Вениринг. "Да, в Снигсворти", - отвечает Твемлоу. Бутс и Бруэр
делают вывод, что такое знакомство надо поддерживать, а Вениринг убеждается,
что сделал ценное приобретение. Тем временем лакей обходит вокруг стола,
мрачный как химик, занимающийся анализом, и кажется, что, предлагая гостям
шабли, он думает про себя. "Кабы вы знали, из чего оно делается, вы бы его и
в рот не взяли".
Большое зеркало над буфетом отражает стол и сидящее за ним общество.
Отражает новый герб Венирингов: золотой с серебром верблюд в разных видах: и
матовый, без блеска, и полированный, с блеском. Геральдическая коллегия
отыскала для Вениринга крестоносца-предка, который носил на щите верблюда, -
или мог бы носить, если бы догадался об этом вовремя, - и теперь караван
тянется по всему столу, нагруженный цветами, фруктами, восковыми свечами и
становится на колени с грузом соли. Отражает Вениринга, брюнета лет сорока,
с волнистыми волосами, склонного к полноте, изворотливого, загадочного и
туманного - нечто вроде пророка под покрывалом, довольно представительного,
но только без пророчеств. Отражает миссис Вениринг, блондинку с орлиным
носом, орлиными пальцами и не слишком густыми волосами, блистающую шелками и
драгоценностями, восторженную, благосклонную, вполне уверенную в том, что
мантия пророка одним концом прикрывает и ее самое. Отражает Подснепа,
отлично упитанного, с двумя полосками светлой щетины по обеим сторонам лысой
головы, похожими более на щетки для волос, чем на самые волосы, с красными
прыщами на лбу и широкой полоской измятого воротничка на затылке. Отражает
миссис Подснеп, великолепный экземпляр с точки зрения профессора Оуэна: *
сплошной костяк, шея и ноздри, как у игрушечной лошадки, резкие черты,
величественная прическа, увешанная дарами Подснепа словно жертвенник.
Отражает Твемлоу, седого, сухонького, подверженного простудам, в точно таком
же воротничке и галстуке, как у первого джентльмена Европы *, с такими
втянутыми щеками, словно он сделал когда-то попытку уйти в себя, да так и
остался, не в силах двинуться дальше. Отражает пожилую молодую особу с
черными как смоль локонами и цветом лица, который очень выигрывает от пудры,
не без успеха пленяющую пожилого молодого человека, который отличается
излишне крупным носом, излишне рыжими бакенбардами, излишне тесным жилетом,
излишним блеском запонок, пуговиц, глаз, разговора и зубов. Отражает
престарелую очаровательницу леди Типлинз, справа от Вениринга, с серым
непомерной длины лицом, словно отраженным в столовой ложке, и крашеным
пробором, - весьма удобной дорогой к пучку фальшивых волос на затылке, -
покровительственно беседующую с миссис Вениринг напротив нее, которая с
радостью принимает это покровительство. Отражает некоего Мортимера, еще
одного из старейших друзей Вениринга, который до сих пор ни разу не бывал в
доме и больше бывать не собирается; его заманила сюда леди Типпинз (подруга
его детства) с тем, чтобы он приехал к этим людям и разговаривал, а он сидит
с безутешным видом по левую руку от миссис Вениринг и не желает
разговаривать. Отражает Мортимерова друга Юджина, который погребен заживо в
глубине кресла, за плечом пожилой молодой особы с эполетой из пудры, и
находит утешение единственно в шампанском, которое время от времени разносит
Химик. Наконец в зеркале отражаются Бруэр с Бутсом и остальные два Буфера,
которых разместили среди прочих гостей в виде затычек, на случай возможного
столкновения.
Обеды у Венирингов превосходные - иначе новые знакомые не стали бы к
ним ездить, - и все идет как полагается. Достойны внимания опыты,
производимые леди Типпинз над своим пищеварением, настолько сложные и
смелые, что если бы опубликовать их результаты, то это было бы благодеянием
для всего человечества. Нагрузившись провизией со всех концов земли, эта
крепкая старая шхуна достигает, наконец, Северного Полюса и, в то время как
убирают тарелочки из-под мороженого, произносит следующие слова:
- Уверяю вас, дорогой мой Вениринг...
(Бедняга Твемлоу подносит руку ко лбу, терзаемый опасениями, что самым
старым другом Венирингов, пожалуй, окажется леди Типпинз.)
- Уверяю вас, дорогой мой Вениринг, что это очень любопытное дело! Я не
прошу вас верить мне на слово, без самых надежных рекомендаций, как
говорится в рекламах. Вот моя рекомендация - Мортимер, ему все это известно.
Мортимер приподнимает усталые веки и слегка приоткрывает рот. Но тут по
его лицу проходит слабая улыбка, говорящая: "Какой смысл разговаривать!" - И
он снова опускает веки и закрывает рот.
- Ну, Мортимер, - произносит леди Типпинз, постукивая сложенным веером
по костяшкам левой руки, состоящей как будто из одних костяшек, - я требую,
чтобы вы рассказали решительно все, что вам известно об этом человеке с
Ямайки.
- Даю вам честное слово, я ничего не слыхал ни про какого человека с
Ямайки, разве только про того чернокожего, который человек и брат наш.
- Тогда с Тобаго *.
- И с Тобаго не слыхал.
- Разве только, - вмешивается Юджин так неожиданно, что пожилая молодая
особа, совсем про него забывшая, вздрагивает и убирает подальше от него
эполету из пудры, - разве только про нашего друга, который ничего и в рот не
брал, кроме кашки и желе, но доктор что-то там сказал, и тогда он уписал...
бараний бок, кажется.
За столом все оживляются, создается впечатление, что Юджин вот-вот
разговорится. Впечатление обманчивое, - он опять замыкается в молчание.
- Милая моя миссис Вениринг, - говорит леди Типпинз, - скажите па
милость, что может быть гнуснее такого поведения? Я везде вожу за собой
своих поклонников, по двое и по трое зараз с условием, чтобы они вели себя
преданно и покорно, а тут первый мой раб, глава всех прочих моих рабов,
вдруг взбунтовался и сбрасывает оковы при посторонних! Да еще другой мой
поклонник, правда, пока что неотесанный Кимон *, однако я не теряю надежды
сделать из него что-нибудь порядочное, вдруг прикидывается, будто не может
припомнить какие-то детские стишки! Нарочно, лишь бы рассердить меня, ведь
ему известно, что я их просто обожаю!
Леди Типпинз упорно держится этой зловещей выдумки насчет своих
поклонников. Ее всегда сопровождают один или два поклонника. Она ведет
список своих поклонников и то вписывает в него нового поклонника, то
вычеркивает старого поклонника, то заносит поклонника в черный список, то
переносит поклонника в золотой список, то подсчитывает своих поклонников, то
еще как-нибудь выставляет на вид свой список. Миссис Вениринг очарована
таким остроумием, сам Вениринг тоже. Быть может, оно действует еще сильнее
оттого, что какой-то клубок все время катается у леди Типпинз под кожей на
желтой шее, похожей на куриную ногу.
- С этой минуты я прогоняю коварного изменника, дорогая моя, и с этого
самого вечера вычеркиваю его имя из Купидона (так называется моя книжка). Но
я не отстану, пока мне не расскажут про человека неизвестно откуда, а так
как сама я потеряла всякое влияние, то попрошу вас, душенька, добейтесь
этого для меня. О коварный! - Это она говорит Мортимеру, постукивая зеленым
веером.
- Мы все очень интересуемся человеком неизвестно откуда, - замечает
Вениринг.
Тут все четыре Буфера, набравшись храбрости, говорят разом:
- Очень интересно!
- Это так волнует!
- Как драматично!
- Это человек ниоткуда?
И тут миссис Вениринг - так заражающе действуют обольстительные
кривлянья леди Типпинз, - сложив руки на манер просящего ребенка, обращается
к соседу слева и шепелявит:
- Плосу вас! Позалуста! Пло целовека ниоткуда!
Причем все четыре Буфера, словно движимые все разом какою-то
таинственной силой, восклицают:
- Как можно устоять!
- Клянусь жизнью, - томно говорит Мортимер, - чрезвычайно
затруднительно рассказывать, когда на тебя обращены глаза всей Европы, и я
утешаюсь единственно тем, что все вы будете в душе проклинать леди Типпинз,
когда сами увидите, что человек неизвестно откуда просто скучен, а это вы
непременно увидите. Конечно, жаль разрушать романтику, прикрепляя его к
определенному месту жительства, хотя я и позабыл, как оно называется, но,
может быть, кто-нибудь другой здесь припомнит, - там еще выделывают вино.
- Фабрика ваксы Дея и Мартина, - подсказывает Юджин.
- Нет, не то, - невозмутимо возражает Мортимер, - там делают портвейн.
А мой герой оттуда, где делают капское вино. Да ты послушай, старина, ведь
это не какая-нибудь статистика, а довольно любопытное дело.
Замечательно то, что за столом Венирингов никто из гостей не обращает
внимания на самих хозяев, и если есть что рассказать, предпочитают обычно
рассказывать кому-нибудь другому.
- Этот человек, по фамилии Гармон, - продолжает Мортимер, обращаясь к
Юджину, - был единственным сыном прожженного старого мошенника, который
нажил себе состояние на мусоре.
- В красном плисе и с колокольчиком? - спрашивает мрачный Юджин.
- И с лестницей и корзинкой *, если хочешь. Так или иначе, с течением
времени он разбогател на мусорных подрядах, - а жил он в ложбине между
горами, целиком составленными из мусора. На своем собственном небольшом
участке этот старый брюзга насыпал свой собственный горный хребет, наподобие
старого вулкана, а основой его геологической формации послужил мусор *.
Угольный мусор, овощной мусор, костяной мусор, битая посуда, крупный мусор,
просеянный мусор, - словом, мусор всех сортов.
Мимолетное воспоминание о миссис Вениринг заставляет Мортимера
адресоваться к ней со следующими пятью-шестью словами, потом, снова
забывшись, он обращает свою речь к Твемлоу, не находит в нем отклика и,
наконец, вступает в общение с Буферами, которые принимают его с восторгом.
- Душе, - кажется, я правильно выразился? - этого образцового
экземпляра доставляло высочайшее наслаждение проклинать своих близких
родственников и выгонять их из дому. Естественным образом, он начал с того,
что оказал внимание своей собственной жене, а затем, на досуге, смог
заняться и дочерью, равным образом признав ее права. Он выбрал для нее мужа,
считаясь единственно со своим собственным вкусом, но не с ней, и собирался
уже закрепить за дочерью, в виде приданого, не знаю сколько мусора, но
только неимоверно много. Когда дело дошло до этого, дочь почтительно
сообщила, что она уже обручена тайно с тем весьма популярным персонажем,
которого романисты и стихотворцы именуют "Другой", и что брак по выбору отца
обратит ее сердце в прах и самую жизнь в мусор, - словом, заставит ее
заняться делом отца в весьма широких масштабах. Немедленно вслед за этим
почтенный родитель - как говорят, в холодную зимнюю ночь, - проклял ее и
выгнал вон из дому.
Тут Химик (по-видимому, составивший себе весьма невыгодное мнение о
рассказе Мортимера) уделяет всем Буферам понемножку красного вина, и те,
опять-таки движимые все сразу некоей таинственной силой, медленно
просмаковав его с особенной гримасой наслаждения, восклицают хором:
- Продолжайте, пожалуйста!
- Денежные ресурсы Другого оказались, как это обычно бывает, крайне
ограниченны. Кажется, я нисколько не преувеличу, если скажу, что Другой
вечно сидел на мели. Тем не менее он женился на молодой особе, и они
поселились в скромном жилище, вероятно с крылечком, увитым жимолостью и
каприфолием, где и жили до самой ее смерти. На вопрос, какая причина смерти
была указана в свидетельстве, мог бы вам ответить только регистратор того
округа, где находилось скромное жилище, но ранние тревоги и горе, конечно,
тоже должны были сыграть сваю роль, хотя о них ничего не говорится в
графленых листках и печатных бланках. Несомненно, так же обстояло дело и с
Другим: утрата молодой жены настолько его потрясла, что если он и пережил
ее, то самое большее на год.
В ленивой речи Мортимера слышится некий намек на то, что если светское
общество бывает способно в иных случаях растрогаться, то и он, принадлежа к
светскому обществу, тоже может позволить себе эту слабость и растрогаться
тем, о чем он здесь рассказывал. Он прилагает все старания, чтобы это
скрыть, но безуспешно. На мрачного Юджина рассказ тоже производит
впечатление: когда зловещая Типпинз объявляет, что, если бы Другой не умер,
она отдала бы ему первое место в списке своих поклонников, а пожилая молодая
особа улыбается и пожимает эполетами, внимая пожилому молодому человеку,
который что-то шепчет ей на ухо, мрачность Юджина доходит до такой степени,
что он начинает свирепо играть фруктовым ножичком.
Мортимер продолжает:
- Теперь мы должны возвратиться, как говорят романисты (и, по-моему,
напрасно говорят), к человеку неизвестно откуда. Когда изгнали его сестру,
он, в то время мальчик лет четырнадцати, воспитывался на медные деньги в
Брюсселе и узнал об этом не сразу - от кого, не могу сказать точно,
вероятно, от нее самой, так как их мать уже умерла. Не теряя времени, он
бежал из Брюсселя и явился сюда. Должно быть, мальчик был находчивый и с
характером, если сумел добраться домой, не имея даже пяти су карманных денег
в неделю; однако это ему удалось, он явился к отцу неожиданно, как снег на
голову, и заступился за сестру. Почтенный родитель немедленно прибегает к
проклятию и выгоняет сына вон. Потрясенный и испуганный мальчик покидает
родину и, отправляясь на поиски счастья, садится на корабль, а в конце
концов оказывается на суше, там, где делают капское вино, владельцем
участка, фермером, плантатором - называйте как хотите.
В эту минуту в прихожей слышится какое-то шарканье, затем раздается
стук в дверь столовой. Химик идет к дверям, сердито пререкается с невидимым
посетителем, должно быть, смягчается, узнав причину стука, и выходит из
комнаты.
- И вот, совсем недавно, он вновь появляется на сцене после
четырнадцатилетнего отсутствия.
Один из Буферов неожиданно изумляет трех остальных и, обособившись от
них, спрашивает, проявляя некую индивидуальность:
- Каким образом появляется и почему?
- Да! Вот именно. Благодарю вас за напоминание. Почтенный родитель
умирает.
Тот же Буфер, осмелев от успеха, задает вопрос:
- Когда?
- Не так давно. Полгода или год тому назад.
Тот же Буфер бойко вопрошает:
- Отчего же? - Но мгновенно увядает, ибо остальные три Буфера глядят на
него холодно, и после этого вопроса уже решительно никто не хочет его
замечать.
- Почтенный родитель умирает, - снова повторяет Мортимер и, вспомнив
мимоходом, что за столом сидит некий Вениринг, впервые за все время
обращается к нему.
Польщенный Вениринг важно повторяет его слова, складывает руки на груди
и, разгладив морщины на челе, готовится беспристрастно выслушать все до
конца, но тут же замечает, что снова остался в одиночестве среди холодного
света.
- Находят его завещание, - продолжает Мортимер, встречая взгляд
лошади-качалки, миссис Подснеп. - Судя по дате, оно составлено вскоре после
побега сына. Один из мусорных хребтов, тот, что пониже, вместе с домиком у
его подножия, предназначается старому слуге и единственному душеприказчику,
а все остальное состояние - очень значительное - сыну. На тот случай, если б
он ожил, он завещает себя похоронить со всякими эксцентрическими церемониями
и предосторожностями, которыми я не намерен вам докучать, и это все, кроме
разве... - и он умолкает.
Тут возвращается Химик, и все смотрят на него. Не потому, что он
кому-нибудь нужен, но повинуясь хитрому велению природы, в силу которого
люди пользуются малейшим предлогом глядеть на что угодно, только не на того,
с кем беседуют.
- ...кроме разве того, что сын получит наследство только при условии,
если женится на девушке, которая была ребенком лет четырех или пяти, когда
писалось завещание, а теперь стала взрослой девушкой-невестой. Объявления и
расспросы выяснили, что человек неизвестно откуда и есть тот самый сын;
теперь он возвращается на родину, для того чтобы унаследовать большое
состояние и жениться - и, натурально, себя не помнит от изумления.
Миссис Подснеп интересуется, привлекательна ли молодая особа по
внешности? Мортимер ничего не может сообщить на этот счет. Мистер Подснеп
интересуется, что станет с большим состоянием, если условие относительно
женитьбы не будет выполнено? Мортимер отвечает, что в завещании имеется
особый пункт, по которому состояние в таком случае переходит к
вышеупомянутому слуге, минуя сына; а кроме того, если бы сына не оказалось в
живых, этот же слуга стал бы единственным наследником.
Миссис Вениринг только что разбудила всхрапнувшую леди Типпинз, ловко
направив через стол целый поезд тарелок и блюд к ее костяшкам, когда все,
кроме самого Мортимера, замечают, что Химик, возникнув за его спиной словно
привидение, подносит ему сложенную записку. Из любопытства миссис Вениринг
на минутку задерживается в столовой.
Мортимер, вопреки всем уловкам Химика, безмятежно смакует рюмку мадеры,
даже не подозревая о наличии документа, овладевшего всеобщим вниманием, пока
леди Типпинз (по привычке обеспамятев со сна) не припоминает наконец, где
она находится, и, снова обретя способность узнавать окружающих, обращается к
нему:
- Изменник, превзошедший Дон-Жуана, почему же вы не берете записку от
Командора?
После чего Химик сует ее прямо под нос Мортимеру, который оглядывается
на него и спрашивает:
- Что это такое?
Химик, наклонившись к нему, что-то шепчет.
- Кто? - спрашивает Мортимер.
Химик опять наклоняется и шепчет.
Мортимер, взглянув на него с изумлением, развертывает записку. Читает
ее раз, читает другой, перевертывает и, разглядев обратную сторону, читает в
третий раз.
- Записка получена как нельзя более кстати, - говорит Мортимер и с
изменившимся выражением лица оглядывает сидящих за столом, - это конец
истории моего героя.
- Давно женат? - догадывается один из гостей.
- Отказывается жениться? - догадывается другой.
- Приписка к завещанию, обнаруженная среди мусора? - догадывается
третий.
- Да нет, - говорит Мортимер. - Замечательно то, что все вы ошибаетесь.
Эта история гораздо обстоятельнее и, пожалуй, драматичнее, чем я думал. Он
утонул.
¶ГЛАВА III - Другой человек§
Дамские шлейфы уже исчезали из виду, поднимаясь из столовой в гостиную
по лестнице, когда Мортимер, выйдя вслед за ними, повернул в библиотеку,
полную новехоньких книг в новехоньких, густо позолоченных переплетах, и
выразил желание видеть посыльного, который принес записку. Посыльный
оказался мальчиком лет пятнадцати. Мортимер смотрел на мальчика, а мальчик
смотрел на процессию новеньких с иголочки кентерберийских пилигримов в
массивной золотой раме с резьбой, которая занимала гораздо больше места, чем
сама процессия.
- Чей это почерк?
- Мой, сэр.
- А кто тебе велел написать записку?
- Мой отец, Джесс Хэксем.
- Это он нашел тело?
- Да, сэр.
- Чем занимается твой отец?
Мальчик замялся и, глядя на пилигримов с упреком, словно по их вине
попал в затруднительное положение, ответил, разглаживая рукой складку на
правой штанине:
- Промышляет кое-чем на реке.
- Это далеко отсюда?
- Что далеко? - уклончиво переспросил мальчик, все так же глядя на
шествие пилигримов в Кентербери *.
- Ваш дом?
- Порядочно, сэр. Я приехал в кэбе и не отпустил его, он и сейчас
дожидается, чтобы ему заплатили. Если хотите, мы бы с ним и доехали, а потом
бы вы заплатили. Я сначала зашел к вам в контору, по адресу, который нашли у
него в кармане, а в конторе никого не было, один только мальчишка вроде
меня, он-то и послал меня сюда.
Мальчик представлял собою смесь еще не выветрившейся дикости с еще не
укоренившейся цивилизацией. Голос у него был грубый и хриплый, и лицо у него
было грубое, и щуплая фигура тоже была грубовата; но он казался опрятнее
других мальчиков его склада и глядел на корешки книг с живым любопытством,
которое относилось не к одним только переплетам. Тот, кто научился читать,
смотрит на книгу совсем не так, как неграмотный, даже если она не раскрыта и
стоит на полке.
- Не знаешь ли ты, мальчик, были приняты какие-нибудь меры, чтобы
вернуть его к жизни? - спросил Мортимер, разыскивая свою шляпу.
- Вы не стали бы спрашивать, сэр, если бы видели, в каком он состоянии.
Легче было бы вернуть к жизни воинство фараоново, которое потонуло в Чермном
море *. Если б Лазарь сохранился вдвое лучше, и то уж было бы чудо из чудес
*.
- Ого, мой юный друг! - воскликнул Мортимер, уже надев шляпу и
оборачиваясь к нему, - кажется, в Чермном море ты как у себя дома?
- Слыхал про него в школе, от учителя, - ответил мальчик.
- А про Лазаря?
- И про него тоже. Только отцу не говорите! Дома нам житья не будет,
если он узнает. Это все моя сестра устроила.
- У тебя, должно быть, хорошая сестра?
- Не плохая, - сказал мальчик, - только дальше азбуки ничего не знает,
да и тому я ее выучил.
Вошел мрачный Юджин, засунув руки в карманы, и застал конец разговора:
услышав, как пренебрежительно мальчик отзывается о сестре, он без всякой
церемонии взял его за подбородок и повернул к себе лицом, чтобы разглядеть
хорошенько.
- Ну, хватит, сэр! - сказал мальчик, вырываясь. - Теперь, я думаю, вы
где угодно меня узнаете.
Юджин, не удостоив его ответом, предложил Мортимеру:
- Я поеду с тобой, если хочешь.
И все втроем они уселись в тот экипаж, который привез мальчика: оба
друга (учившиеся когда-то в одной школе) внутри кэба, с сигарами в зубах, а
посыльный - на козлах, рядом с кучером.
- Нет, ты послушай, - говорил Мортимер дорогой, - я уже пять лет состою
в списке адвокатов при Верховном Канцлерском суде, а кроме того, в списке
поверенных при Суде Общего права и, если не считать бесплатных консультаций
раза два в месяц по завещанию леди Типпинз, которой решительно нечего
завещать, у меня не было и нет никаких дел, кроме вот этого романтического
случая.
- А я, - отвечал Юджин, - вот уже семь лет как "допущен к делам", а
никаких дел у меня еще не было и никогда не будет. Да если бы и
подвернулись, я бы не знал, как их вести.
- Вот на этот счет мне и самому далеко не ясно, много ли я выиграл
сравнительно с тобой, - невозмутимо возразил Мортимер.
- Ненавижу, - сказал Юджин, кладя ноги на противоположное сиденье, -
ненавижу свою профессию.
- Тебя не обеспокоит, если и я свои ноги положу рядом? - спросил
Мортимер. - Спасибо. Я тоже ненавижу свою профессию.
- Мне ее навязали, - мрачно сказал Юджин, - так уж считалось, что у нас
в семье должен быть юрист. Ну и получили сокровище.
- Мне эту профессию навязали, - сказал Мортимер, - потому что
считалось, что у нас в семье должен быть адвокат. И тоже получили сокровище.
- Нас четверо, и все наши фамилии написаны на дверях темной дыры,
именуемой "апартаментами", - сказал Юджин, - и каждый из нас владеет
четвертой частью конторского мальчика - Касим-бабы в пещере разбойников, - и
этот Касим-баба единственный порядочный человек из всей компании.
- Я живу в полном одиночестве, - сказал Мортимер, - подниматься ко мне
надо по ужасной лестнице; окна выходят на кладбище, и мне одному полагается
целый мальчишка, которому нечего делать, разве только любоваться этим
кладбищем, - и что из него выйдет в зрелом возрасте - решительно не
представляю себе. О чем он думает, сидя в этом грачином гнезде; замышляет
убийство или подвиг добродетели, получится ли из него после этих уединенных
размышлений что-нибудь на пользу ближним или, наоборот, во вред, - вот
единственная крупица интереса, какую можно усмотреть с профессиональной
точки зрения. Дай-ка мне огня! Спасибо.
- А идиоты еще толкуют насчет энергии, - сказал Юджин слегка в нос,
откинувшись назад, сложив на груди руки и раскуривая сигару с закрытыми
глазами. - Если есть во всем словаре на любую букву, от первой до последней,
такое слово, которого я терпеть не могу, - это именно "энергия". Такая дикая
условность, такая попугайная болтовня! Черт бы их взял! Что же мне,
выскочить, что ли, на улицу, схватить за шиворот первого встречного богача,
встряхнуть его хорошенько и приказать: "Судись немедленно, собака, и нанимай
меня в адвокаты, а не то тут же тебе крышка!" А ведь это и есть энергия.
- Именно так и я смотрю на дело. Но предоставь мне только удобный
случай, дай мне что-нибудь такое, к чему действительно стоит приложить руки,
и я покажу всем вам, что значит энергия.
- И я тоже, - сказал Юджин.
Очень возможно, что не менее десяти тысяч молодых людей произносили те
же полные оптимизма слова в пределах лондонского почтового округа в течение
того же самого вечера.
Колеса катились дальше; катились мимо Монумента *, мимо Тауэра, мимо
Доков; и дальше, мимо Рэтклифа, мимо Ротерхита * и дальше, мимо тех мест,
где скопились подонки человечества, словно смытый сверху мусор, и
задержались на берегу, готовые вот-вот рухнуть в реку под собственной
тяжестью и пойти ко дну. То среди кораблей, словно стоящих на суше, то среди
домов, словно плывущих но воде, - мимо бушпритов, заглядывающих в окна, и
окон, глядящих на корабли, катились колеса, пока не остановились на темном
углу, омываемом рекой, а во всех прочих смыслах совсем не мытом, где
мальчик, наконец, спрыгнул с козел и отворил дверцу.
- Дальше вам придется идти пешком, сэр, это всего несколько шагов. - Он
обращался к одному Мортимеру, как бы умышленно обходя Юджина.
- Черт знает какая глушь, - сказал Мортимер, поскользнувшись на камнях,
облитых помоями, как только мальчик свернул за угол.
- Вот тут, где светится окно, и живет мой отец, сэр.
Низкое строение, судя по внешнему виду, было когда-то мельницей. На лбу
у него торчала гнилая деревянная бородавка, должно быть на том месте, где
раньше находились крылья, но все строение трудно было разглядеть в ночной
темноте. Мальчик приподнял щеколду, и посетители сразу же вошли в низенькую
круглую комнату, где перед очагом, глядя на тлеющий в жаровне огонь, стоял
человек; тут же сидела девушка с шитьем в руках. Огонь пылал в ржавой
жаровне, не приспособленной для очага; простой светильник на столе, в
горлышке каменной бутылки, похожей на луковицу гиацинта, горел неровным
пламенем, пуская копоть. Один угол занимали деревянные нары или койка,
другой - деревянная лестница, ведущая наверх, такая крутая и неудобная, что
больше походила на корабельный трап. Два-три старых весла стояли
прислоненные к стенке, а дальше, на той же стене, висела кухонная полка,
выставлявшая напоказ самую незатейливую посуду. Потолок был не оштукатурен,
и те же доски служили полом для верхней комнаты. Очень старые, узловатые,
все в щелях и заплатах, они придавали комнате мрачный вид; потолок, стены и
пол, запачканные мукой, в застарелых пятнах плесени и сурика или другой
краски, оставшейся еще с тех времен, когда помещение служило складом,
казались в равной степени проеденными гнилью.
- Отец, вот этот джентльмен.
Человек у тлеющего огня повернулся и, подняв взъерошенную голову, стал
похож на хищную птицу.
- Вы Мортимер Лайтвуд, эсквайр, так, что ли, сэр?
- Да, мое имя Мортимер Лайтвуд. То, что вы нашли... оно здесь? -
спросил Мортимер, с некоторой робостью поглядывая на койку.
- Нельзя сказать, чтобы здесь, а неподалеку. Я все делаю, как
полагается. Я уведомил полицию, полиция его и забрала. Одной минуты не было
потеряно, ни с той, ни с другой стороны. Полиция уж и бумагу на этот счет
напечатала, вот что там про него говорится.
Взяв со стола бутылку с горящим в ней фитилем, он поднес ее к стене,
где висело полицейское объявление с заголовком: "Найдено тело". Оба приятеля
читали наклеенное на стену объявление, а Старик тем временем разглядывал их
самих, держа светильник в руке.
- Сколько я вижу, на этом несчастном нашли только документы, - сказал
Лайтвуд, переводя взгляд с описания найденного тела на того, кто его нашел.
- Одни документы.
Тут девушка встала и вышла за дверь с работой в руках.
- Денег при нем не оказалось, - продолжал Мортимер, - кроме трех пенсов
в заднем кармане сюртука.
- Три. Монетки. По пенни, - сказал Старик Хэксем, ставя точки после
каждого слова.
- Карманы брюк пустые и вывернуты наизнанку.
Старик Хэкеем кивнул.
- Это бывает. Приливом, что ли, выворачивает, не могу вам сказать. Вот
и здесь, - он поднес светильник к другому такому же объявлению, - тоже
карманы пустые и тоже вывернуты. И у этой тоже. И у того. Читать я не умею,
да мне оно и ни к чему, я и так помню всех по порядку. Вот этот был матрос,
на руке у него было два якоря, флаг и буквы Г. Т. Ф. Поглядите, так ли.
- Совершенно верно.
- А вот это была молодая женщина в серых башмаках, белье помечено
крестом. Поглядите, так ли.
- Совершенно верно.
- Вот у этого была страшная рана над самым глазом. Вот это две
сестрички, которые связались вместе платком. Вот это старый пьяница, в
ночных туфлях и колпаке, - потом оказалось, что он вызвался нырнуть в воду,
если ему наперед выставят четверть пинты рому, и в первый и последний раз в
жизни сдержал свое слово. Видите, у меня почти вся комната ими заклеена, а я
всех наперечет знаю. На это у меня учености хватит!
Он провел вдоль всего ряда светильником, словно это был символ его
просвещенного разума, затем поставил бутылку на стол, зорко вглядываясь в
посетителей. У него была одна особенность, свойственная некоторым хищным
птицам: когда он хмурил брови, взъерошенный хохол надо лбом топорщился
сильнее.
- Неужели вы сами всех нашли? - спросил Юджин. На что стервятник
ответил с расстановкой:
- А вы кто такой будете, ну-ка?
- Это мой друг, - вмешался Мортимер, - мистер Юджин Рэйберн.
- Мистер Юджин Рэйберн, вот как? А что мистеру Юджину Рэйберну от меня
надо?
- Я вас просто спросил, сами ли вы всех нашли?
- А я вам просто и отвечаю: всех нашел сам.
- Как вы полагаете, многие ли из них были предварительно ограблены и
убиты?
- Ничего я на этот счет не полагаю. Я не из тех, которые полагают. Кабы
вы только тем и жили, что добудете на реке, так не очень-то полагали бы.
Проводить вас, что ли?
Как только он отворил дверь, повинуясь кивку Лайтвуда, перед ними
появилось очень бледное и встревоженное лицо, лицо сильно взволнованного
человека.
- Нашли чье-нибудь тело? - спросил Старик Хэксел. - Или никак не могут
найти? Что случилось?
- Я заблудился! - ответил человек, торопливо и взволнованно.
- Заблудились?
- Я... я здесь чужой и не знаю дороги... Я... мне надо разыскать дом,
где находится то, что здесь описано. Возможно, я его опознаю.
Он задыхался и говорил с трудом, однако показал им экземпляр только что
отпечатанного объявления, того самого, которое еще не просохло на стене.
Быть может, по новизне бумаги или по ее общему виду Хэксем, со свойственной
ему точностью наблюдения, сразу догадался, о чем идет речь:
- Вот этот джентльмен, мистер Лайтвуд, прибыл по тому же делу.
- Мистер Лайтвуд?
Наступило молчание, Мортимер и незнакомец смотрели друг на друга. Ни
один из них не знал другого в лицо.
- Кажется, сэр, - нарушая неловкое молчание, сказал Мортимер с присущим
ему непринужденным и самоуверенным видом, - вы сделали мне честь, упомянув
мое имя?
- Я только повторил его вслед за этим человеком.
- Вы сказали, что не знаете Лондона?
- Совсем не знаю.
- Вы ищете некоего мистера Гармона?
- Нет.
- Тогда я, кажется, могу вас уверить, что вы напрасно себя утруждаете и
не найдете того, что опасаетесь найти. Не хотите ли пойти вместе с нами?
Несколько поворотов по грязным переулкам, словно выброшенным на берег
последним дурно пахнущим приливом, привели их к яркому фонарю у ворот
полицейского участка и там дежурный инспектор с пером и линейкой в руках
заполнял какие-то книги так спокойно и прилежно, словно это было в
монастырской келье, на вершине горы, и никакая пьяная фурия не билась с
воплями в дверь камеры где-то в глубине здания за самой его спиной. С тем же
видом отшельника, погруженного в благочестивые размышления, он оторвался от
своих книг и слегка кивнул Хэксему, окинув его недоверчивым взглядом,
который явно говорил: "Ага, тебя-то мы знаем, смотри, когда-нибудь
доиграешься!" - и дал понять мистеру Лайтвуду с друзьями, что он сию минуту
ими займется. После чего он очень аккуратно и методически закончил свою
работу (так спокойно, словно разрисовывал требник), ничем не выказывая, что
его сколько-нибудь беспокоит соседство женщины, которая еще яростнее билась
в дверь, с воплями покушаясь на чью-то печенку.
- Потайной фонарь! - приказал дежурный инспектор, доставая ключи.
Услужливый приспешник подал ему фонарь.
- Прошу вас, господа.
Одним из ключей он отпер прохладный грот в конце двора, и все вошли, но
очень скоро снова вышли оттуда, причем молчали все, кроме Юджина, который
шепотом сказал Мортимеру:
- Немногим хуже леди Типпинз.
Итак, назад, в чисто выбеленную монастырскую келью, куда с прежней
силой доносились чьи-то вопли насчет печенки, как и в то время, когда они
безмолвно созерцали безмолвный труп, - а там перешли и к существу дела,
итоги которому подвел отец настоятель.
Нет указаний, каким образом тело попало в реку. Очень часто таких
указаний не бывает. Слишком много прошло времени, чтобы можно было узнать,
когда получены ранения - до или после смерти: один авторитетный хирург
высказал мнение, что до; другой авторитетный хирург - что после. Стюард того
корабля, на котором джентльмен возвращался на родину, был здесь для
опознания и мог дать присягу, что это он самый и есть. Мог бы дать присягу и
насчет платья. А кроме того, видите ли, имеются и документы. Каким образом
он совершенно исчез из виду, сойдя с корабля, пока его не нашли в реке? Что
ж! Возможно, имелась в виду какая-нибудь затея. Возможно, что был не в курсе
дела, считал, что опасности никакой, а затея оказалась роковой для него.
Следствие завтра, виновных, конечно, не обнаружат.
- Как видно, вашего друга это подкосило, совсем подкосило, - заметил
инспектор, покончив с подведением итогов. - Плохо на него подействовало,
понятно! - Он сказал это тихим голосом, бросив проницательный взгляд (отнюдь
не первый) в сторону предполагаемого друга. Мистер Лайтвуд объяснил, что они
даже не знакомы.
- Вот как? - сказал инспектор, настораживаясь. - А где же вы его
подцепили?
Мистер Лайтвуд объяснил и это.
Инспектор, адресовав эти несколько слов незнакомцу и покончив с
подведением итогов, оперся локтями на конторку и приставил пальцы правой
руки к пальцам левой. Несколько повысив голос, инспектор прибавил, оставаясь
совершенно неподвижным и следя за незнакомцем только глазами:
- Вам дурно, сэр? Вы, видно, не привыкли к нашей работе?
Незнакомец, который стоял, опустив голову и опершись на каминную полку,
оглянулся и ответил:
- Да. Ужасное зрелище!
- Я слышал, вы тоже пришли для опознания, сэр?
- Да.
- И что же, опознали?
- Нет. Ужасное зрелище. О! Ужасное, ужасное!
- А кто бы это мог быть, о ком вы думали? - спросил инспектор. -
Опишите нам его, сэр. Быть может, мы помогли бы вам?
- Нет, нет, - сказал незнакомец, - это было бы совершенно бесполезно.
Всего хорошего!
Инспектор не двинулся с места, не отдал никакого приказания, однако
помощник прислонился спиной к дверце, положив на верхнюю перекладину левую
руку, а в правой держа фонарь, взятый им у инспектора, и как бы невзначай
направил его свет прямо в лицо незнакомцу.
- Вы искали друга или вы искали врага, иначе вы сюда не пришли бы, сами
знаете. Ну, как же в таком случае не спросить, кто это был? - Так говорил
инспектор.
- Извините меня, я ничего не могу вам сказать. Вы лучше всякого другого
поймете, что люди разве только в самом крайнем случае идут на то, чтобы
предать гласности свои семейные раздоры и несчастья. Задавая этот вопрос, вы
действовали по долгу службы, бесспорно - но вы должны согласиться с тем, что
я имею право не отвечать на него. Всего хорошего.
И он снова повернулся к дверце, где немой статуей стоял приспешник, не
сводя глаз со своего начальства.
- По крайней мере, - сказал инспектор, - вы не откажетесь оставить мне
визитную карточку, сэр?
- Не отказался бы, но со мной ее нет. - Отвечая инспектору, он
покраснел и очень смутился.
- По крайней мере, - продолжал инспектор, не меняя ни голоса, ни
манеры, - вы не откажетесь записать вашу фамилию и адрес?
- Разумеется.
Инспектор окунул перо в чернильницу и ловко положил его на листок
бумаги возле себя, после чего принял прежнюю позу. Незнакомец подошел к
конторке и написал дрожащей рукой - а пока он стоял, наклонившись, инспектор
сбоку пристально разглядывал каждый волосок на его голове - "Мистер Джулиус
Хэнфорд, Биржевая кофейня, Плейс-Ярд, Вестминстер".
- Вы, я полагаю, остановились там, сэр?
- Да, остановился.
- Значит, приехали из провинции?
- А? Да... из провинции.
- Всего хорошего, сэр.
Приспешник, сняв с дверцы руку, отворил ее, и мистер Джулиус Хэнфорд
вышел на улицу.
- Дежурный, - сказал инспектор. - Возьмите эту записку, незаметно
следите за ним, не упуская из виду, установите, живет ли он там, и узнайте о
нем все, что можно.
Приспешник ушел, и инспектор, снова превратившись в безмятежного
настоятеля сего монастыря, окунул перо в чернильницу и снова занялся своими
книгами. Оба друга, которые наблюдали инспектора, интересуясь больше его
профессиональной манерой, нежели подозрительным поведением мистера Джулиуса
Хэнфорда, перед уходом спросили, как он думает, имеются ли тут налицо
какие-нибудь признаки преступления?
Настоятель сдержанно ответил, что не может сказать наверное. Если это
убийство, его мог совершить кто угодно. Для ограбления или карманной кражи
нужно иметь опыт.
Другое дело - убийство. Уж нам-то это известно. Видели десятки людей,
приходивших для опознания, и ни один из них не вел себя так странно.
Впрочем, может просто желудок, а нервы тут ни при чем. Если желудок, очень
странно. Но, разумеется, мало ли бывает странностей. Жаль, что в суеверии,
будто бы на теле выступает кровь, если до него дотронется кто следует, нет
ни слова правды - труп никогда ничего не скажет. Вот от такой, как эта,
крику не оберешься, видно, теперь на всю ночь завела (намекая на стук и
вопли насчет печенки), а от трупа ровно ничего не добьешься, как бы оно там
ни было.
До следствия, назначенного на завтра, ничего больше не оставалось
делать, поэтому друзья вместе отправились домой, и Старик Хэксем с сыном
тоже отправились своей дорогой. Но, дойдя до угла, Хэксем велел мальчику
идти домой, а сам, "выпивки ради", завернул в трактир с красными
занавесками, разбухший словно от водянки.
Мальчик повернул щеколду и увидел, что его сестра сидит перед огнем с
работой. Она подняла голову, когда он вошел и заговорил с ней.
- Куда ты выходила, Лиззи?
- Я вышла на улицу.
- И совсем ни к чему. Ничего такого не было.
- Один из джентльменов, тот, что при мне молчал, все время очень
пристально смотрел на меня. А я боялась, как бы он не понял по лицу, о чем я
думаю. Ну, будет об этом, Чарли. Меня из-за другого всю в дрожь бросило:
когда ты признался отцу, что немножко умеешь писать.
- Вот оно что! Ну, да я притворился, будто так плохо пишу, что никто и
не разберет. Отец стоял рядом и глядел, и был пуще всего тем доволен, что я
еле-еле пишу да еще размазываю написанное пальцем.
Девушка отложила работу и, придвинув свой стул ближе к стулу Чарли,
сидевшего перед огнем, ласково положила руку ему на плечо.
- Тебе теперь надо еще усердней учиться, Чарли: ведь ты постараешься?
- Постараюсь? Вот это мне нравится! Разве я не стараюсь?
- Да, Чарли, да. Я знаю, как ты много работаешь. И я тоже понемножку
работаю, все хочу что-нибудь придумать (даже ночью просыпаюсь от мыслей!),
как-нибудь исхитриться, чтобы сколотить шиллинг-другой, сделать так, чтобы
отец поверил, будто ты уже начинаешь зарабатывать кое-что на реке.
- Ты у отца любимица, он тебе в чем угодно поверит.
- Хорошо, если бы так, Чарли! Если б я могла его уверить, что от ученья
худа не будет, что от этого нам всем только станет лучше, я бы с радостью
умерла!
- Не говори глупостей, Лиззи, ты не умрешь!
Она скрестила руки у него на плече, положив на них смуглую нежную щеку,
и продолжала задумчиво, глядя на огонь:
- По вечерам, Чарли, когда ты в школе, а отец уходит...
- К "Шести Веселым Грузчикам", - перебил ее брат, кивнув головой в
сторону таверны.
- Да. И вот, когда я сижу и гляжу на огонь, то среди горящих углей мне
видится... вот как раз там, где они ярче всего пылают...
- Это газ, - сказал мальчик, - он выходит из кусочка леса, который был
занесен илом и залит водой еще во времена Ноева ковчега. Смотри-ка! Если я
возьму кочергу - вот так - и разгребу уголь...
- Не трогай, Чарли, а то все сгорит сразу. Видишь, как тускло огонь
тлеет под пеплом, то вспыхивая, то угасая, вот об этом я и говорю. Когда я
гляжу на него по вечерам, Чарли, то вижу там словно картины.
- Покажи мне какую-нибудь картину, - попросил мальчик. - Скажи, куда
надо глядеть.
- Что ты! На это нужны мои глаза.
- Тогда живей рассказывай, что твои глаза там видят.
- Ну вот, я вижу нас с тобой, Чарли, когда ты был еще совсем крошкой и
не знал матери...
- Не говори, что я не знал матери, - прервал ее мальчик, - я знал
сестричку, которая была мне и матерью и сестрой.
Он обнял ее и прижался к ней, а девушка радостно засмеялась, и на ее
глазах выступили светлые слезы.
- Я вижу нас с тобой, Чарли, еще в то время, когда отец, уходя на
работу, запирал от нас дом, из боязни, как бы мы не устроили пожара или не
выпали из окна, - и вот мы сидим на пороге, сидим на чужих крылечках, сидим
на берегу реки или бродим по улице, чтобы как-нибудь провести время. Таскать
тебя на руках довольно тяжело, Чарли, и мне частенько приходится отдыхать.
Бывало, то нам хочется спать, и мы прикорнем где-нибудь в уголку, то нам
хочется есть, то мы чего-нибудь боимся, а что всего больше нас донимало, так
это холод. Помнишь, Чарли?
- Помню, что я прятался под чью-то шаль, и мне было тепло, - ответил
мальчик, крепче прижав ее к себе.
- Бывало, идет дождь, и мы залезем куда-нибудь под лодку, или уже
темно, и мы идем туда, где горит газ, и сидим, смотрим, как по улице идут
люди. Но вот приходит с работы отец и берет нас домой. И после улицы дома
кажется так уютно! А отец снимает с меня башмаки, греет и вытирает мне ноги
у огня, а потом, когда ты уснешь, сажает меня рядом с собой, и мы долго
сидим так, пока он курит трубку, и я знаю, что у отца тяжелая рука, но меня
она всегда касается легко, что у него грубый голос, но со мной он никогда не
говорит сердито. И вот я вырастаю, отец уже начинает доверять мне и работает
со мною вместе, и, как бы он ни гневался, он ни разу меня не ударил.
Внимательно слушавший мальчик что-то проворчал, словно говоря: "Ну,
меня-то он бьет частенько!"
- Это все картины того, что прошло, Чарли.
- Ну, а теперь скорей, - сказал мальчик, - давай такую картину, чтобы
показала нашу судьбу: погадай нам.
- Хорошо. Я вижу себя: живу я по-прежнему с отцом, не оставляю его,
потому что он меня любит и я его тоже. Прочесть книжку я не сумею, потому
что если б я училась, отец подумал бы, что я его хочу бросить, и перестал бы
меня слушать. Он не так меня слушает, как мне хотелось бы - сколько я ни
бьюсь, не могу положить конец всему, что меня пугает. Но я по-прежнему
надеюсь и верю, что придет для этого время. А до тех пор... я знаю, что во
многом я для него поддержка и опора и что, если бы я не была ему хорошей
дочерью, он бы совсем сбился с пути - в отместку или с досады, а может, от
того и другого вместе.
- Погадай теперь немножко и про меня, покажи мне, что будет.
- Я к этому и вела, Чарли, - сказала девушка, которая за все это время
ни разу не шевельнулась и только теперь грустно покачала головой, - все
другие картины только подготовка к этой. Вот я вижу тебя...
- Где я, Лиззи?
- Все там же, в ямке, где всего жарче горит.
- Кажется, чего только нет в этой ямке, где всего жарче горит, - сказал
мальчик, переводя взгляд с ее глаз на жаровню, длинные, тонкие ножки которой
неприятно напоминали скелет.
- Я вижу тебя, Чарли: ты пробиваешь себе дорогу в школе, потихоньку от
отца, получаешь награды, учишься все лучше и лучше; и становишься... как это
ты назвал, когда в первый раз говорил про это со мной?
- Ха-ха! Предсказывает судьбу, а не знает, как оно называется! -
воскликнул мальчик, по-видимому довольный тем, что ямка, где всего жарче
горит, оказалась отнюдь не всезнающей. - Помощник учителя.
- Ты становишься помощником учителя, а сам учишься все лучше и лучше, и
вот, наконец, ты уже настоящий учитель, которого все уважают, чудо учености.
Но отец давно уже узнал твою тайну, и это разлучило тебя с отцом и со мной.
- Нет, не разлучило!
- Да, Чарли, разлучило. Я вижу ясно, яснее видеть нельзя, что у тебя
другая дорога, не та, что у нас, и даже если бы отец простил тебя за то, что
ты пошел своей дорогой (а он никогда не простит), наша жизнь бросила бы тень
на твою. Но я вижу еще, Чарли...
- Все так же ясно, что ясней видеть нельзя? - шутливо спросил мальчик.
- Да, все так же. Что это большое дело - пробить себе дорогу в жизни,
отделиться от отца, начать новую, лучшую жизнь. И вот я вижу себя, Чарли, я
осталась одна с отцом, слежу, чтоб он не сбился с пути, стараюсь, чтоб он
больше меня слушал, и надеюсь, что какой-нибудь счастливый случай, или
болезнь, или еще что-нибудь, поможет мне сделать так, чтобы он изменился к
лучшему.
- Ты сказала, что не сумеешь прочесть книжку, Лиззи. Ямка в угле, где
всего ярче горит, - вот, по-моему, твоя библиотека.
- Как я была бы рада, если б умела читать настоящие книжки. Я очень
чувствую, что мне не хватает образования, Чарли. Но еще больней мне было бы,
если б оно разъединило меня с отцом... Тс-с... Слышишь? Отец идет!
Было уже за полночь, и стервятник отправился прямо на насест. Наутро,
часам к двенадцати, он опять явился к "Шести Веселым Грузчикам" для того,
чтобы выступить перед следователем и понятыми в роли свидетеля, отнюдь для
него не новой.
Мистер Мортимер Лайтвуд выступал не только в роли свидетеля, но еще и
во второй роли - известного ходатая по делам, наблюдавшего за следствием в
интересах покойного, что и было, как водится, напечатано в газетах.
Инспектор тоже наблюдал за следствием, но держал свои наблюдения про себя.
Мистер Джулиус Хэнфорд, который дал верный адрес и о котором в гостинице
было известно только то, что он аккуратно платит по счету и ведет весьма
уединенный образ жизни, - не был вызван повесткой н присутствовал
единственно в сокрытых от света мыслях господина инспектора.
Дело вызвало интерес среди публики, когда мистер Мортимер Лайтвуд в
своих показаниях коснулся тех обстоятельств, при которых покойный мистер
Джон Гармоп возвратился в Англию; Вениринг, Твемлоу, Подснеп и все Буферы на
несколько дней присвоили себе эти обстоятельства, развозя их по обедам, и
противоречили один другому, не умея согласовать свои рассказы. Делу придали
интерес также и показания корабельного стюарда Джоба Поттерсона н одного из
пассажиров, некоего Джейкоба Киббла, которые подтвердили, что покойный Джон
Гармоп привез с собой деньги, вырученные от продажи земельного участка, и
что в чемоданчике, с которым он сошел на берег, лежало свыше семисот фунтов
наличными. Кроме того, вызвали большой интерес и замечательные опыты Джесса
Хэксема, выудившего из Темзы столько мертвых тел, что один восхищенный
читатель "Таймса", подписавшийся "Другом Похорон" (вероятно, гробовщик),
прислал в его пользу восемнадцать почтовых марок и пять писем редактору
"Таймса", начинавшихся: "Уважаемый сэр..." Рассмотрев вышеприведенные
свидетельские показания, следствие установило, что тело покойного мистера
Джона Гармона было найдено в Темзе сильно поврежденным и в состоянии
значительного разложения и что вышереченный мистер Джон Гармон скончался при
весьма подозрительных обстоятельствах. Но каким именно образом и от чьей
руки, следствие, не располагая достаточными данными, установить не могло. В
добавление следователь рекомендовал министерству внутренних дел (господин
инспектор нашел такую меру в высшей степени разумной) предложить награду за
разгадку этой тайны. Спустя двое суток была объявлена награда в сто фунтов,
вместе с полным прощением вины тому лицу или лицам, причастному, или
причастным к преступлению, - и так далее, как оно следует по форме.
Это объявление прибавило инспектору хлопот, заставив его
останавливаться в раздумье на спусках к реке и на плотинах, заглядывать в
лодки и вообще раскидывать умом и сопоставлять одно обстоятельство с другим.
Но, смотря по успеху, с каким люди сопоставляют одно с другим, у них
получается либо женщина и рыба по отдельности, либо целая русалка. А у
инспектора при всем старании не получалось ничего, кроме русалки, в которую
никакой суд не поверил бы.
Так, подобно водам, которые вынесли его на свет, убийство Гармона, -
как оно стало именоваться в народе, - убывало и прибывало, поднималось и
опускалось, то среди дворцов, то среди хижин, то в городе, то в деревне, то
среди лордов и знатных господ, то среди рабочих, молотобойцев и грузчиков,
пока, наконец, после долгого покачивания в стоячей воде, его не вынесло в
открытое море.
¶ГЛАВА IV - Семейство Р. Уильфера§
Имя Реджинальд Уилфер звучит довольно величественно, при первом
знакомстве с ним наводя на мысль о бронзовых надгробиях в сельских церквах,
о надписях на цветных витражах и, вообще, о некиих де Уилферах, которые
явились к нам вместе с Вильгельмом Завоевателем *. Ведь в генеалогии
замечателен тот факт, что никакие Де к нам ни с кем другим не являлись.
Однако предки Реджинальда Уилфера были такого заурядного происхождения
и образа жизни, что в течение ряда поколений это семейство весьма скромно
кормилось около доков, акцизного управления и таможни, а теперешний Р.
Уилфер был бедный конторщик. Настолько бедный, что, имея ограниченное
жалование и неограниченное число детей, он ни разу в жизни не мог достичь
скромного предела своих мечтаний, а именно: одеться с головы до пят во все
новое сразу, включая сапоги и шляпу. Его черная шляпа успевала порыжеть,
прежде чем он обзаводился деньгами на новый сюртук, брюки белели по швам и
на коленках раньше, чем он собирался купить себе пару сапог, сапоги
изнашивались прежде, чем он мог позволить себе новые брюки, и к тому
времени, как он снова добирался до шляпы, блестящему модному цилиндру
приходилось увенчивать собой ветхие руины разных периодов.
Если бы традиционный вербный херувим мог предстать перед нами взрослым
и одетым, то его фотография вполне заменила бы портрет Р. Уилфера. По
внешности Р. Уилфер был так пухлощек, моложав и наивен, что к нему всегда
относились свысока, а то и попросту командовали им. Посторонний человек,
заглянув в его бедное жилье часов около десяти вечера, непременно удивился
бы, что он так поздно сидит за ужином. Своей пухлостью и малым ростом он до
такой степени напоминал мальчишку, что попадись он на Чипсайде * своему
бывшему учителю, тот вряд ли удержался бы от искушения высечь его тут же на
месте. Словом, это был традиционный херувим во взрослом состоянии, как было
уже сказано, несколько седоватый и явно в стесненных обстоятельствах.
По своей застенчивости он не любил признаваться в том, что его зовут
Реджинальдом, так как это имя казалось ему слишком высокопарным и вычурным.
Подписываясь, он ставил одно начальное Р. и разве только избранным друзьям,
и то под строгим секретом, сообщал, что, собственно, оно значит. Из этого в
окрестностях Минсинг-лейна возникло шутливое обыкновение давать ему прозвища
из прилагательных и существительных, начинающихся с Р. Одни из них более или
менее соответствовали его характеру, как, например: Рохля, Разиня, Размазня,
Растяпа, Работяга, Резонер и т. д., у других же вся соль заключалась в том,
что они были совершенно к нему неприложимы, как, например: Ракалья,
Разбитной, Ражий, Развеселый. Но излюбленным было прозвище "Рамти",
сочиненное в минуту вдохновения одним охотником до пирушек, служившим по
аптечной части, и входившее в припев к хоровой песне, сольное исполнение
которой привело этого джентльмена в храм славы, а весь припев, весьма
выразительный, звучал так:
Рамти и-ти-ти, рау, дау, дау,
Пойте все ти-ли-ли, бау, вау, вау.
Вот почему даже в деловых записках его именовали "Многоуважаемый
Рамти", а он, отвечая на эти записки, степенно подписывался: "Преданный Вам
Р. Уилфер".
Он служил конторщиком на складе медикаментов Чикси, Вениринга и
Стоблса. Прежних его хозяев, Чикси и Стоблса, поглотил Вениринг, бывший их
коммивояжер или агент по поручениям, который ознаменовал свое восшествие на
престол тем, что украсил помещение фирмы зеркальными окнами, лакированными
перегородками красного дерева и блестящей дверной доской невиданных
размеров.
Однажды вечером Р. Уилфер запер свою конторку и, положив в карман
связку ключей, словно любимую игрушку, отправился домой. Дом его находился к
северу от Лондона, в районе Холлоуэя, в те времена отделенного от города
полями и рощами. Между Бэтл-Бриджем и той частью Холлоуэя, где он жил,
простиралась пригородная Сахара, где обжигали кирпич и черепицу, вываривали
кости, выбивали ковры, драли собак и где подрядчики сваливали в кучи шлак и
мусор. Проходя своей дорогой по краю этой пустыни, Р. Уилфер вздохнул и
покачал головой, глядя на огонь заводских печей, зловещими пятнами
проступавший сквозь туман.
- Ах, боже мой! - произнес он. - Все идет не так, как полагается.
И, высказав такое мнение о человеческой жизни, почерпнутое не только из
своего личного опыта, он ускорил шаги, стремясь к своей цели.
Миссис Уилфер была, как и следовало ожидать, женщина высокого роста и
угловатого сложения. Поскольку ее супруг и повелитель был похож на херувима,
она, конечно, должна была отличаться величественностью, сообразно тому
правилу, что в браке соединяются противоположности. Она очень любила
покрывать голову носовым платком, связывая его концы под подбородком. Этот
головной убор в соединении с перчатками, надеваемыми в комнате, она, видимо,
считала своего рода броней против несчастий (и неизменно облекалась в нее,
будучи не в духе или ожидая неприятностей), а также чем-то вроде парадного
костюма. И потому душа ее супруга невольно ушла в пятки, как только он
увидел, что миссис Уилфер, оставив свечу в маленькой прихожей, спускается с
крыльца в этом героическом одеянии и идет через палисадник отпереть ему
калитку.
Со входной дверью что-то было не в порядке, и Р. Уилфер, остановившись
на крыльце, воззрился на нее с восклицанием:
- О-го?
- Да, - сказала миссис Уилфер, - мастер сам пришел с клещами, снял
вывеску и унес. Он говорит, что потерял всякую надежду получить за нее
деньги, а так как ему заказали еще одну доску с надписью "Пансион для
девиц", оно выйдет даже лучше (поскольку она вычищена) для всех
заинтересованных в этом деле.
- Может быть, оно и действительно лучше, милая: как по-твоему?
- Вы здесь хозяин, Р. У., - возразила его жена. - Пусть будет
по-вашему, а не по-моему. Может, было бы еще лучше, если б он унес и самую
дверь.
- Милая, без двери нам никак нельзя.
- Неужели нельзя?
- Что ты, душа моя! Как же это можно?
- Пускай будет по-вашему, Р. У., - а не по-моему. - И с этими покорными
словами послушная жена проследовала впереди мужа вниз по лестнице в
полуподвальную комнатку, не то кухню, не то гостиную, где девушка лет
девятнадцати, очень красивая и стройная, по с раздраженным и недовольным
выражением лица и плеч (которые у девиц ее возраста отлично умеют выражать
недовольство), играла в шашки с другой девушкой, самой младшей из всего
потомства Уилферов. Чтобы не загромождать страницы, перечисляя всех Уилферов
по отдельности, и покончить с ними разом, довольно будет сказать здесь, что
остальные, как принято выражаться, уже разлетелись по белу свету и что их
было очень много. Так много, что, когда кто-нибудь из почтительных детей
приходил повидаться с отцом, Р. Уилфер, казалось, говорил сам себе,
произведя сначала умственный подсчет: "Вот и еще один!" - прежде чем
прибавить вслух: - Как поживаешь, Джон? (или Сьюзен, - смотря по
обстоятельствам).
- Ну, поросятки, как вы себя чувствуете нынче вечером? - сказал Р.
Уилфер. - Вот о чем я думал, милая, - обратился он к миссис Уилфер, которая
уже уселась в углу, сложив руки в перчатках одну поверх другой, - я думал,
что если мы так удачно сдали наш второй этаж, то поместить учениц все равно
будет негде, хотя бы даже ученицы...
- Молочник говорил, что знает двух девиц самого лучшего круга, которые
как раз ищут подходящее заведение, и взял мою карточку, - прервала его
миссис Уилфер монотонным и строгим голосом, словно читая вслух парламентский
акт. - Белла, скажи твоему отцу, когда это было, не в прошлый ли
понедельник?
- Да, но больше мы про это ничего не слыхали, - сказала Белла, старшая
из дочерей.
- Кроме того, милая, - упорствовал муж, - если тебе некуда поместить
этих молодых особ...
- Извините меня, - снова прервала его миссис Уилфер, - они не просто
молодые особы. Две молодые леди самого лучшего круга. Скажи твоему отцу,
Белла, так или не так говорил молочник.
- Милая, это совершенно все равно.
- Нет, не все равно, - отвечала миссис Уилфер по-прежнему внушительно и
монотонно. - Уж вы меня извините!
- Я хочу сказать, душа моя, что в смысле места это все равно. В смысле
места. Если тебе некуда девать двух молодых особ, хотя бы они и были самого
высшего круга, в чем я нисколько не сомневаюсь, то куда же ты их поместишь?
Дальше этого я не иду и смотрю на дело исключительно с точки зрения этих
юных существ, моя милая, с чем ты и сама должна согласиться, душа моя, -
уговаривал ее муж примирительным, заискивающим и вместе убедительным тоном.
- Мне больше не о чем говорить, - возразила миссис Уилфер, кротко
взмахнув перчатками в знак отречения. - Пусть будет по-вашему, Р. У., а не
по-моему.
Тут мисс Белла, потеряв три шашки разом и огорчившись тем, что Лавиния
прошла в дамки, так подтолкнула шашечную доску, что она слетела со стола
вместе с шашками, и ее сестра, опустившись на колени, принялась подбирать
их.
- Бедняжка Белла! - вздохнула миссис Уилфер.
- А может быть, и бедняжка Лавиния, душа моя? - подсказал Р. Уилфер.
- Извините меня, нет! - отрезала миссис Уилфер.
Достойная женщина отличалась, между прочим, изумительной способностью
потворствовать своей хандре и тщеславию, превознося собственное семейство, к
чему она в этом случае приступила немедленно.
- Нет, Р. У., Лавиния не знала тех испытаний, какие пришлось вынести
Белле. Испытание, которое пришлось вынести вашей дочери Белле, быть может,
не имеет себе равных, и в этом испытании она проявила, мне кажется, истинное
величие души. Взгляните на вашу дочь Беллу в черном платье, которое носит
она одна из всей нашей семьи, припомните обстоятельства, которые заставили
ее надеть это платье, и так как вам известно, что эти обстоятельства
подтвердились, то вам остается только преклонить голову на подушку и
воскликнуть: "Бедняжка Лавиния!"
Тут мисс Лавиния, стоя под столом на коленях, объявила, что она не
желает, чтобы папа или кто другой называл ее бедняжкой.
- Ну, конечно, ты этого не желаешь, милочка, - возразила ее мамаша, -
потому что у тебя здоровый мужественный дух. И у твоей сестры Цецилии
здоровый мужественный дух, только в другом роде, дух чистейшей преданности,
прекрасный дух! В ее самопожертвовании проявляется чистая, женственная
натура, которой трудно найти равную и которую невозможно превзойти. У меня в
кармане лежит письмо от твоей сестры Цецилии, полученное нынче утром - всего
через три месяца после ее свадьбы, - бедная девочка! она пишет, что к ее
мужу совершенно неожиданно приезжает тетушка, которая оказалась в стесненных
обстоятельствах, и им придется дать ей приют под своим кровом... "Но я
останусь ому верна, - она так трогательно пишет, - я его не покину, мама, я
не должна забывать, что он мой муж. Пусть приезжает его тетушка!" Если все
это вас не трогает, если вы не видите тут женской преданности... - и
почтенная дама, не в силах говорить далее, взмахнула перчатками, поправила
носовой платок на голове и еще крепче стянула узел под подбородком. Белла,
которая сидела на коврике перед камином, задумчиво глядя карими глазами на
огонь и стараясь засунуть в рот целую горсть каштановых кудрей, засмеялась
при этих словах, потом надула губки и чуть не заплакала.
- Хотя ты мне не сочувствуешь, па, я все-таки уверена, что несчастней
меня нет девушки на свете. Ты знаешь, как мы бедны (возможно, он это знал,
имея на то некоторые основания!) и как передо мной промелькнуло богатство и
тут же растаяло в воздухе, а теперь я хожу в этом нелепом трауре - ненавижу
его! - вроде вдовы, которая никогда не была замужем. А ты меня все-таки не
жалеешь. Нет, жалеешь, жалеешь!
Эта неожиданная перемена настроения была вызвана переменой в лице ее
папаши. Она чуть не стянула его со стула, чтобы поцеловать и похлопать по
щекам, заставив сначала принять позу, весьма способствующую удушению.
- Но ты же сам знаешь, па, ты должен мне сочувствовать.
- Я и сочувствую, душа моя.
- Да, а я говорю, что так и следует. Если б только меня оставили в
покое и ничего мне не говорили, тогда бы еще можно было терпеть. Но этот
противный мистер Лайтвуд счел своим долгом, как он сам говорит, написать мне
письмо и сообщить о том, что меня ожидает, и, значит, мне нужно было
отделаться от Джорджа Самсона.
Тут в разговор вмешалась Лавиния, вынырнув на поверхность с последней
шашкой в руке.
- Белла, ты никогда не любила Джорджа Самсона.
- А разве я говорю, что любила, мисс? - И Белла снова надула губки,
засунув локоны в рог. - Джордж Самсон очень меня любил и восхищался мною и
выносил все, что только я с ним ни проделывала!
- Ты была с ним довольно-таки невежлива, - снова прервала ее Лавиния.
- А разве я говорю, что не была, мисс? Я не собираюсь проливать слезы
из-за Джорджа Самсона. Я говорю только, что Джордж Самсон был все же лучше,
чем ничего.
- Ты даже этого не дала ему понять, - снова прервала ее Лавиния.
- Ты еще совсем девчонка, и притом глупенькая, - возразила Белла, -
иначе не позволяла бы себе таких детских выходок. Что же, по-твоему, мне
надо было делать? Не говори о том, чего не понимаешь, подожди, пока
подрастешь. Ты только доказываешь этим свою наивность! - И то всхлипывая, то
покусывая локоны, то умолкая, чтобы взглянуть, много ли откушено, она
продолжала: - Это позор! Еще никто не бывал в таком затруднительном
положении! Я бы не принимала ничего так близко к сердцу, если б все это не
было так смешно. Смешно и то, что едет какой-то незнакомец жениться на мне,
хочет он этого или нет. Смешно подумать, какая это была бы стеснительная
встреча, и ведь ни один из нас не посмел бы даже заикнуться о том, что у
него имеется своя сердечная склонность. Смешно подумать, что мне он мог бы и
не понравиться. Да и как бы он мог понравиться, когда меня ему завещали
точно дюжину ложек, и все это было состряпано и приготовлено заранее, как
сушеные апельсинные корки. Действительно, что уж тут говорить о флердоранже!
Я опять повторяю, что это позор! Деньги могли бы все сгладить, потому что я
люблю деньги и мне нужны деньги, ужасно нужны! Я ненавижу бедность, а мы
унизительно бедны, оскорбительно бедны, бедны до нищеты, до неприличия. Ну
вот я и осталась со всем, что тут есть нелепого и смешного, да еще вдобавок
в этом нелепом трауре! И если люди знали правду в то время, когда весь город
только и говорил, что про убийство Гармона, и все допытывались, не
самоубийство ли это, то всякие бесстыдники в клубах и других местах уж,
верно, издевались надо мною и говорили, что этот несчастный предпочел
броситься в реку, лишь бы не жениться на мне. Уж, верно, позволяли себе
такие шуточки, и не удивительно! Я опять говорю, что мое положение очень
тяжелое и что я самая несчастная девушка па свете. Подумать только, что ты
вроде вдовы, а даже и не была замужем. Подумать только, что ты как была
бедной, так и осталась, да еще должна носить траур по ком-то, кого даже и не
видала, а если б видела, то невзлюбила бы сразу, потому что ведь все это
вышло из-за него!
Тут причитания молодой особы были прерваны постукиванием руки в
полуоткрытую дверь комнаты. Рука успела постучаться уже два или три раза, но
никто не слышал стука.
- Кто там? - спросила миссис Уилфер самым строгим парламентским тоном.
- Войдите!
Вошел джентльмен, и мисс Белла с коротким и резким восклицанием
вскочила с коврика и перекинула всю массу локонов туда, где им полагалось
быть, то есть на шею.
- Служанка запирала дверь своим ключом и направила меня в эту комнату,
сказав, что меня ожидают. Быть может, лучше было бы попросить, чтобы она обо
мне доложила.
- Извините меня, - возразила миссис Уилфер. - Зачем же? Это мои дочери.
Р. У., это тот джентльмен, что снял у вас второй этаж. Он был так любезен,
что согласился зайти вечером, когда вы будете дома.
Брюнет, самое большее лет тридцати. Лицо выразительное, даже можно
сказать красивое. Совершенно не умеет себя вести. Дурные, очень дурные
манеры. Держится крайне принужденно, натянуто, застенчиво, очень волнуется.
Только взглянул на Беллу и сейчас же опустил глаза, обращаясь к хозяину
дома.
- Мистер Уилфер, так как я очень доволен и комнатами, и их
расположением, и ценою, то не лучше ли нам будет сейчас же составить условие
в две-три строчки, и я уплачу наличными, чтобы скрепить нашу сделку? Я хочу
немедленно перевезти свою мебель.
В продолжение этой краткой речи, херувим раза два или три указывал
пухлой ручкой на стул, и в конце концов джентльмен уселся, нерешительно
положив руку на край стола, а другой рукой нерешительно поднося свой цилиндр
ко рту и водя им взад и вперед.
- Джентльмен предполагает снимать ваши апартаменты поквартально, Р. У.,
- сказала миссис Уилфер. - С тем чтобы обе стороны предупреждали о выезде за
три месяца.
- Не знаю, стоит ли говорить о рекомендациях? - намекнул домохозяин,
думая, что это само собою разумеется.
- Полагаю, что рекомендаций не понадобится, - возразил джентльмен после
некоторого молчания, - да по правде сказать, для меня это и не совсем
удобно, так как в Лондоне я человек новый. Я не требую рекомендаций от вас,
быть может, и вы их от меня не потребуете. Это будет справедливо для нас
обоих. Ведь я даже больше вам доверяю, потому что готов заплатить вперед
сколько потребуется и оставляю в залог свою мебель. Тогда как у меня, если б
вы оказались в стесненных обстоятельствах, - это, конечно, только
предположение...
Р. Уилфер виновато покраснел, и миссис Уилфер из своего угла (она
всегда величественно восседала в углу) пришла ему на помощь, произнеся на
самых низких нотах:
- Разумеется.
- ...пропала бы... пропала бы моя мебель.
- Ну, что ж, - радостно согласился Р. Уилфер, - деньги и имущество,
конечно, самая лучшая рекомендация.
- Ты думаешь, самая лучшая, па? - негромко спросила мисс Белла, грея
ножку на каминной решетке и не оборачиваясь.
- Одна из самых лучших, душа моя.
- А мне лично кажется, что было бы очень нетрудно прибавить к этому
обычную рекомендацию. - сказала мисс Белла, встряхнув кудрями.
Джентльмен выслушал ее с заметным вниманием, хотя не поднимая глаз и не
меняя позы. Он сидел неподвижно и молча до тех пор, пока будущий его
домохозяин не принес бумагу и чернила, чтобы оформить сделку. Он сидел
неподвижно и молча все время, пока будущий домохозяин писал.
Когда условие было написано в двух экземплярах (причем домохозяин
трудился над ним словно пишущий херувим с одного из тех полотен старых
мастеров, которые принято называть сомнительными, тогда как на самом деле
сомневаться тут не в чем), обе стороны его подписали, а Белла смотрела на
них в качестве презирающей все это свидетельницы. Расписались, с одной
стороны, Р. Уилфер, а с другой - Джон Роксмит, эсквайр.
Когда пришел черед Беллы расписываться, мистер Роксмит, который
поднялся с места и стоял, в нерешимости опираясь рукой на стол, посмотрел на
нее украдкой, но очень внимательно. Он смотрел на красивую фигуру Беллы,
которая склонилась над бумагой и спросила: "Где мне расписаться, па? Вот
здесь, в уголке?" Он смотрел на красивые каштановые волосы, оттеняющие
кокетливое личико; смотрел на свободный и твердый росчерк подписи, очень
смелый для женщины, - потом оба они взглянули друг на друга.
- Очень признателен вам, мисс Уилфер.
- Признательны?
- Я доставил вам столько затруднений.
- Тем, что попросили расписаться? Да, конечно. Но ведь я дочь вашего
хозяина, сэр.
Больше ничего не оставалось, как только уплатить восемь соверенов в
завершение сделки, положить условие в карман, назначить время, когда жилец
перевезет мебель и переедет сам, а затем уйти; и мистер Роксмит проделал все
это как нельзя более неловко, после чего был выпровожен своим хозяином на
свежий воздух. Когда Р. Уилфер с подсвечником в руке возвратился в лоно
своего семейства, он нашел это лоно взволнованным.
- Па, - сказала Белла, - к нам въехал убийца под видом жильца!
- Па. - сказала Лавиния, - к нам въехал грабитель!
- Видно же, что он не смеет никому в глаза посмотреть, - сказала Белла.
- Это просто неслыханно.
- Милые мои, - возразил их отец, - он очень застенчив, и я бы сказал,
особенно застенчив в обществе девиц вашего возраста.
- Какие глупости, наш возраст! - сердито воскликнула Белла. - Какое ему
дело до нашего возраста?
- А кроме того, мы не одних лет: какого именно возраста? - спросила
Лавиния.
- Напрасно ты беспокоишься, Лавви, - отрезала мисс Белла, - ты сначала
дорасти до таких лет, чтобы можно было задавать подобные вопросы. Вот что я
тебе скажу, па: между мной и мистером Роксмитом возникла естественная
антипатия и глубокое недоверие, и так просто дело не кончится!
- Душа моя, и вы, девочки! - сказал херувим-патриарх. - Из разговора
между мной и мистером Роксмитом возникло что-то вроде восьми соверенов, и
дело кончится ужином, если вы со мной согласны.
Это сообщило весьма ловкий и счастливый оборот разговору, так как пиры
были редкостью в хозяйстве Уилферов, где неизменное появление голландского
сыра в десять часов вечера нередко комментировалось пухлыми плечиками мисс
Беллы. Действительно, скромный голландец и сам, кажется, понимал, что ему
недостает разнообразия, и обычно появлялся перед семейством Уилферов весь в
слезах.
Обсудив сравнительные достоинства телячьих котлет, сладкого мяса и
омаров, они вынесли решение в пользу телячьих котлет. Миссис Уилфер
торжественно разоблачилась, сняв перчатки и платок, и, жертвуя собой,
взялась за сковородку, а Р. Уилфер самолично отправился за провизией. Скоро
он возвратился, неся котлеты в свежем капустном листе, где они застенчиво
обнимались с добрым ломтем ветчины. Сковородка на огне, не теряя времени,
начала издавать мелодические звуки, словно наигрывая танцевальную музыку, -
по крайней мере так казалось при взгляде на полные бутылки на столе,
отражавшие игру пламени в своих налитых виноградным соком боках.
Скатерть была постелена Лавинией. Белла, в качестве общепризнанного
украшения семьи, прежде всего старательно взбила обеими руками свои кудри,
затем, усевшись в самое удобное кресло, стала распоряжаться приготовлением
ужина, командуя то матери: "Поджарьте, как можно румянее, ма!" - то сестре -
"Поставьте солонку как следует, мисс, не будьте такой неряхой!"
Тем временем ее отец, сидя перед своим прибором в ожидании ужина и
позвякивая золотыми мистера Роксчита, заметил, что шесть из этих золотых
явились как раз вовремя для уплаты домохозяину, и поставил их столбиком на
белой скатерти, чтобы полюбоваться ими.
- Терпеть не могу нашего хозяина! - сказала Белла.
Но, заметив, что физиономия отца вытянулась, она подошла к нему, села
рядом и принялась взбивать ему волосы черенком вилки. Такая уж была привычка
у этой избалованной девушки, причесывать всех своих родных, быть может
потому, что у нее самой были прелестные волосы и она ими много занималась.
- Ты заслужил, чтобы у тебя был свой собственный дом, правда, бедный
мой па?
- Не больше, чем кто-нибудь другой, моя милая.
- Во всяком случае, мне дом нужен больше, чем ком-нибудь другому, -
сказала Белла, взяв его за подбородок и зачесывая кверху его льняные кудри,
- и мне жалко, что эти деньги перейдут к чудовищу, которое и без того
заглотало целую уйму, когда нам всем всего не хватает. А если ты скажешь
(тебе хочется это сказать, я знаю, что хочется), что "это неразумно и
недобросовестно, Белла", так я тебе отвечу: "Может быть, па, и даже очень
возможно, но это происходит от бедности, оттого, что мне надоело и
опротивело быть бедной", - вот в чем дело. Вот теперь ты очень мил, па;
зачем ты не всегда так причесываешься? А вот и котлеты. Если они не очень
румяные, мама, так я их есть не стану, пускай одна котлетка дожарится
получше, специально для меня.
Котлеты, однако, достаточно подрумянились, даже на вкус Беллы, и эта
молодая особа снизошла до того, чтобы отведать и котлет, не отправляя их
обратно на сковородку, и содержимого двух бутылок, в одной из которых был
шотландский эль, а в другой ром. Запах рома, усиленный кипятком и лимонной
коркой, сначала разлился по комнате, а потом сосредоточился у пылающего
камина настолько, что ветер, покружившись вокруг печной трубы словно большая
пчела, полетел далее, нагруженный этим восхитительным ароматом.
- Папа, - сказала Белла, прихлебывая душистую смесь и грея перед огнем
ножку, - как ты думаешь, зачем старый мистер Гармон поставил меня в такое
дурацкое положение (чтобы не говорить о нем самом, потому что он умер)?
- Трудно сказать, душа моя. Как я уже тебе рассказывал бог знает
сколько раз, с тех пор как нашли его завещание, сомневаюсь, обменялся ли я
со стариком хотя бы десятью словами. Если ему взбрело в голову нас удивить,
то это ему удалось. Он нас удивил, это верно.
- А я топала и визжала, когда он впервые обратил на меня внимание? -
спросила Белла, глядя на свою ножку.
- Ты топала, милая, и визжала тоненьким голоском и колотила меня своим
капором, который нарочно сорвала с головы, - отвечал ее отец с таким
удовольствием, словно воспоминание придавало особый вкус рому, - это было в
одно воскресное утро, когда я повел тебя гулять, и ты капризничала оттого,
что я шел не туда, куда тебе хотелось, а старик, сидя рядом на скамеечке,
сказал тогда: "Вот милая девочка, очень милая девочка; девочка с большими
задатками. Такая ты и была, душа моя.
- А потом он спросил, как меня зовут, да, папа?
- Потом он спросил, как тебя зовут, милая, и меня тоже; а потом по
утрам в воскресенье мы его часто встречали, если шли гулять в ту сторону,
и... вот, право, и все.
Ром с водой тоже вышел весь, и Р. У., откинув голову назад и держа
перевернутый стакан на носу, деликатно намекнул этим, что он все выпил и что
со стороны миссис Уилфер было бы чистейшим милосердием налить ему еще. Но
вместо того героическая женщина кратко напомнила, что пора спать, убрала
бутылки, и все семейство отправилось ко сну - миссис Уилфер в сопровождении
херувима, подобно суровой святой на картине, или просто почтенной матроне,
изображенной аллегорически.
- А завтра в это время мистер Роксмит будет уже здесь, - сказала
Лавиния, когда девушки остались одни у себя в комнате, - и того и жди, что
перережет нам горло.
- И все-таки не надо загораживать от меня свечку, - возразила Белла. -
Вот еще одно последствие бедности. Подумать только, что девушке с такими
чудными волосами приходится убирать их при одной тусклой свечке, перед
маленьким зеркальцем!
- А все-таки Джорджа Самсона ты поймала этими самыми волосами, как тебе
ни плохо их причесывать!
- Ах ты дрянная девчонка! Поймала Джорджа Самсона! Не ваше дело об этом
разговаривать, мисс, погодите, пока придет ваше время кого-нибудь поймать,
как вы выражаетесь.
- А может, оно уже пришло, - пробормотала Лавви, тряхнув головою.
- Что ты сказала? - очень резко спросила Белла. - Что вы сказали, мисс?
Лавви не пожелала ни повторить, ни объяснить свои слова, и Белла,
расчесывая волосы, постепенно перешла на монолог о том, какое это несчастье
родиться в бедности, когда девушке нечего надеть, не в чем выйти на улицу,
негде даже причесаться, потому что вместо туалетного столика торчит какой-то
дрянной ящик, да еще приходится пускать в дом подозрительных жильцов. Дойдя
до предела, она сделала особенно сильное ударение на этой последней жалобе,
а могла бы сделать и еще сильнее, если бы знала, что у мистера Джулиуса
Хэнфорда имеется двойник и что этого двойника зовут мистер Джон Роксмит.
¶ГЛАВА V - "Приют Боффина"§
Напротив одного из лондонских домов, который выходил на угол
Кэвендиш-сквера, несколько лет подряд сидел человек с деревянной ногой, в
зимнее время грея другую ногу в корзинке, и добывал себе пропитание
следующим образом: ежедневно, в восемь часов утра, он ковылял к своему углу,
неся вешалку, стул, козлы, доску, корзину и зонтик, связанные вместе.
Разобрав все это, он устраивал из козел и доски прилавок, доставал из
корзины десяток яблок и горсточку-другую конфет и пряников, после чего
обращал корзину в грелку для ноги, развешивал на вешалке полный набор
грошовых романсов, ставил за ней стул, словно за ширмой, и усаживался там на
весь день. В любую погоду он неизменно был на своем посту и неизменно
прислонял спинку стула к одному и тому же фонарному столбу. В дождливую
погоду он раскрывал зонтик над своим товаром, - не над собой; в сухую погоду
он свертывал полинялый зонтик, обвязывал его веревочкой и клал под козлы,
словно переросший кочан салата, который, утратив сочность и цвет, увеличился
зато в размере.
В правах на этот угол инвалид утвердился как-то незаметно, в силу
давности. С самого начала, еще будучи не уверен в себе, он занял тот угол,
куда выходила эта сторона дома, и за все время не сдвинулся с него ни на
дюйм. Ветреный угол в зимнее время, пыльный угол в летнее время, неудобный
угол в самое лучшее время года.
Когда посредине улицы было тихо, бесприютные клочки соломы и бумаги
крутились на углу вихрем, а когда везде было сухо - бочка с водой, словно
пьяная, толкалась и плескалась, разводя на этом углу сырость и грязь.
Над прилавком у него висела маленькая вывеска, не больше подноса, на
которой было мелко написано его собственной рукой:
Поручения принимаются
с точностью От
Дам и Джентльменов
Остаюсь
Ваш покорн. слуга
Сайлас Вегг.
С течением времени он убедил самого себя не только в гом, что состоит в
должности посыльного при угловом доме (хотя за весь год его посылали не
больше пяти раз, и то по поручению кого-нибудь из прислуги), но также и в
том, что он и сам старый слуга в этом доме, находится от него в вассальной
зависимости и связан с ним узами преданности и чести. Поэтому он называл
угловой дом не иначе как "наш дом", и хотя только воображал, будто знает,
что там делается, и то шиворот-навыворот, все же настаивал, будто пользуется
там доверенностью. Из тех же соображений, завидев в окне кого-нибудь из
жильцов, он никогда не упускал случая поклониться. Однако он так мало знал
обитателей дома, что даже имена для них придумал сам, как, например: "Мисс
Элизабет", "маленький Джордж", "тетушка Джейн", "дядюшка Паркер", - не имея
на то решительно никаких оснований, особенно в последнем случае, - и потому,
весьма естественно, настаивал на своем с большим упорством.
Ему представлялось, будто он знает и самый дом не хуже чем его жильцов
со всеми их делами. Он никогда не бывал в доме, не заходил даже во двор хотя
бы на длину толстой черной водопроводной трубы, которая тянулась от кухонной
двери по сырым каменным плитам и больше походила на прочно присосавшуюся к
дому пиявку. Но это не мешало Веггу расположить все в доме по собственному
плану. Дом был большой, грязный, со множеством мутных боковых окон и
пустующих надворных построек, и Вегг немало ломал голову, придумывая, чем
объяснить каждую деталь его внешности. Однако он отлично справился с этой
задачей н пришел к убеждению, что знает дом как свои пять пальцев, так что
не заблудится в нем даже с закрытыми глазами, - от наглухо заколоченных
мансард под высокой кровлей, до двух чугунных гасильников перед парадной
дверью, которые словно приглашали весело настроенных гостей сначала угасить
в себе все живое, а потом уже войти.
Положительно, ларек Сайласа Вегга был самым неприглядным из всех
лондонских ларьков, торгующих пустяками. При виде яблок лицо у покупателя
сводило судорогой, при виде апельсинов начинались колики в желудке, при виде
орехов ломило зубы. Вегг всегда держал на прилавке малопривлекательную кучку
этого товара, прикрытую деревянной меркой, которая не имела видимой
внутренности и которой полагалось вмещать товара на пенни, в количестве,
установленном Великой Хартией вольностей. От восточного ли ветра или от иной
причины, - угол был восточный, - и ларек, и товар, и сам продавец казались
высохшими, словно пустыня Сахара. Вегг был человек угловатый, жесткий, с
лицом словно вырубленным из очень твердого дерева и столь же выразительным,
как трещотка ночного сторожа. Когда он смеялся, что-то дергалось у него в
лице, и трещотка приходила в действие. Сказать по правде, это был до такой
степени деревянный человек, что деревянная нога выросла у него как бы сама
собою, и наблюдателю, не лишенному фантазии, могло прийти в голову, что еще
полгода - и обе ноги у Вегга станут деревянными, если за это время ничто не
воспрепятствует естественному развитию его организма.
Мистер Вегг был наблюдательный человек, или, как он сам выражался,
"глаз у него был довольно-таки примечательный". Сидя на стуле, прислоненном
к фонарному столбу, он ежедневно раскланивался с постоянными прохожими и
немало кичился соответственными оттенками своих поклонов. Так, пастора он
встречал поклоном, составленным из мирской почтительности с самым легким
намеком на благоговейные размышления в храме божием; доктору кланялся
дружески, как человеку близко знакомому с состоянием его организма, что со
всем уважением и подтверждал поклон; перед знатными господами он рад был
пресмыкаться, а для дядюшки Паркера, который служил в армии (по крайней мере
так решил Вегг), он по-военному прикладывал руку к шляпе, чего застегнутый
на все пуговицы краснолицый старик с сердитыми глазами, по-видимому, не
желал замечать.
Один только предмет из всех товаров Вегга не был жестким - это имбирный
пряник. Однажды днем, продав какому-то несчастному мальчику размокшую
пряничную лошадку (едва ли годную для употребления) и липкую птичью клетку,
стоявшую на прилавке, он достал из-под стула жестянку, чтобы заменить эти
ужасающие образцы своего товара, и уже собирался снять с нее крышку, как
вдруг остановился и сказал про себя: "Ага! Опять ты здесь!"
Эти слова относились к коренастому, сутуловатому и кривобокому старичку
с креповой нашивкой на рукаве, с толстой тростью и в сюртуке горохового
цвета, который, смешно подпрыгивая, словно иноходью подбегал к углу. На нем
были башмаки на толстой подошве, толстые кожаные гетры и толстые перчатки,
как у садовника. И по костюму и по сложению он смахивал на носорога - и вся
кожа у него была в складках - складки на щеках, на лбу, на веках, около рта,
на ушах; зато из-под кустистых бровей и широкополой шляпы смотрели очень
живые, зоркие и детски любопытные серые глаза. В общем, какой-то чудак с
виду.
- Опять ты здесь, - повторил мистер Вегг в раздумье. - А кто же ты
такой будешь? Живешь процентами с капитала или еще чем-нибудь? Недавно
поселился в наших местах или же зашел из другого околотка? Да еще есть ли у
тебя средства, стоит ли гнуть спину и тратить на тебя поклон? Так и быть,
рискну! Не пожалею поклона!
И мистер Вегг поклонился, поставив жестянку на место и выложив новую
пряничную приманку для других доверчивых мальчиков. Его поклон был замечен.
- Доброго утра, сэр! Здравствуйте, здравствуйте! ("Зовет меня "сэр", -
подумал про себя мистер Вегг. - Нет, куда он годится. Пропал мой поклон!")
- Здравствуйте, здравствуйте, доброго утра! ("Видать, довольно-таки
общительный старикашка", - так же про себя подумал мистер Вегг.)
- Доброго утра и вам, сэр!
- Вы разве помните меня? - задорно, хотя и очень добродушно, спросил
его новый знакомый, с разбега останавливаясь перед ларьком.
- Я видел, сэр, как вы несколько раз прошли мимо нашего дома на прошлой
неделе.
- Нашего дома? - повторил старик. - То есть, вот этого?
- Да, вот этого самого, - подтвердил мистер Вегг, кивнув головой, когда
старик указал на угловой дом толстым пальцем в перчатке.
- Вот как! А сколько же вам платят? - настойчиво и с любопытством
расспрашивал старичок, перекидывая свою узловатую палку на левую руку,
словно грудного младенца.
- Для нашего дома я работаю сдельно, - сухо и сдержанно отвечал Сайлас,
- пока что мне еще не положили определенного жалованья.
- Вот как! Пока что не положили определенного жалованья? Да! Пока что
не положили определенного жалованья. Вот как! Всего хорошего, всего
хорошего! Прощайте!
"Сдается, будто у старикашки не все дома", - вопреки прежнему
благоприятному мнению подумал Сайлас, глядя, как старик удаляется иноходью.
Но не прошло и минуты, как он опять был тут как тут с вопросом:
- А откуда у вас деревянная нога?
Мистер Вегг ответил довольно сухо, так как вопрос касался личности:
- Несчастный случай.
- Ну, и каково вам теперь?
- Что ж! Она у меня не зябнет, - буркнул в ответ мистер Вегг,
выведенный из себя странностью вопроса.
- Она у него не зябнет, - сообщил старик своей узловатой палке, крепче
прижимая ее к боку, - она у него - Ха-ха-ха! - не зябнет! Слыхали
когда-нибудь фамилию Боффин?
- Нет, - отвечал мистер Вегг, которого бесил этот допрос. - Никогда не
слыхал фамилию Боффин.
- Нравится она вам?
- Н-нет, - возразил мистер Вегг, закипая от бешенства, - не могу
сказать, чтобы нравилась.
- Почему же она вам не нравится?
- Не знаю почему, - ответил мистер Вегг, приходя уже в совершенную
ярость, - не нравится - вот и все!
- Ну, так я вам сейчас скажу одно словечко, и вы об этом пожалеете, -
улыбаясь, сказал незнакомец. - Это моя фамилия Боффин.
- Ничего не могу поделать, - отрезал мистер Вегг таким тоном, в котором
подразумевалось обидное добавление: - "А если б и мог, так не стал бы".
- Ну, попробуем еще разок, - сказал мистер Боффин, все так же улыбаясь.
- Нравится вам имя Никодимус? Подумайте-ка хорошенько. Ник, или Нодди.
- Нет, сэр, - возразил мистер Вегг, садясь на свой стул с видом кроткой
покорности судьбе, сочетающейся с меланхолической прямотой, - мне бы не
хотелось, чтобы меня называли этим именем люди, которых я уважаю; но, может
быть, не у всех имеются такого рода возражения. А почему - не знаю, -
прибавил Вегг, предвидя новый вопрос.
- Нодди Боффин, - повторил старик. - Нодди. Это мое имя. Нодди - или
Ник - Боффин. А вас как зовут?
- Сайлас Вегг. Не знаю, почему Сайлас, и не знаю, почему Вегг, -
ответил мистер Вегг, по-прежнему осторожно.
- Ну, Вегг, - сказал мистер Боффин, еще крепче прижимая к себе свою
палку, - я хочу сделать вам одно предложение. Помните, когда вы меня в
первый раз увидели?
Деревянная нога посмотрел на него задумчивым взглядом, несколько
смягчившимся в предвидении возможной поживы.
- Позвольте подумать. Я не вполне уверен, хотя вообще глаз у меня
довольно-таки примечательный. Не в понедельник ли утром? - еще тогда мясник
приходил в наш дом насчет заказа и купил у меня один романс, - мне еще
пришлось напеть ему мотив, потому что он не знал, как это поется.
- Правильно, Вегг, правильно! Только он купил не один романс.
- Да, верно, сэр, он купил несколько штук и, не желая тратить деньги на
всякую дрянь, советовался со мной насчет выбора, - мы вместе с ним
просмотрели всю коллекцию. Да, да, верно! Вот так он стоял, а вот так я
стоял, а вот тут вы, мистер Боффин, на том самом месте, где теперь стоите, и
с той же самой палкой в той же самой руке, и вот точно так же спиной к нам.
Да, да, верно! - прибавил мистер Вегг, заглядывая за спину мистера Боффина,
чтобы увидеть его сзади и проверить это последнее, поистине необычайное
совпадение, что спина "та самая".
- Как по-вашему, что я тогда делал, Вегг?
- Я бы сказал, сэр, что вы, может быть, разглядывали улицу?
- Нет, Вегг. Я подслушивал.
- В самом деле, сэр? - с сомнением спросил мистер Вегг.
- Не с каким-нибудь дурным умыслом, Вегг, потому что вы пели мяснику:
ведь не стали бы вы напевать секреты мяснику посреди улицы.
- Пока еще не приходилось, сколько припомню, - осторожно ответил мистер
Вегг. - А вообще, дело возможное. Как знать, мало ли что человеку может
прийти в голову со временем. (Это для того, чтобы не упустить самой малейшей
возможности извлечь выгоды из признания мистера Боффина.)
- Так вот, - повторил Боффин, - я подслушивал ваш с ним разговор. А
сколько вы?.. Да нет ли у вас другого стула? Одышка замучила.
- Другого у меня нет, но вы садитесь, пожалуйста, на этот, - предложил
Вегг, уступая ему стул. - Я и постою с удовольствием.
- Бог ты мой, как приятно тут посидеть! - воскликнул мистер Боффин,
усевшись на стул и по-прежнему прижимая к себе палку, словно младенца, -
какое тут славное местечко! Тут с обеих сторон эти) романсы, будто шоры из
книжных листков. Одно удовольствие!
- Если я не ошибаюсь, сэр, - деликатно намекнул мистер Вегг, опершись
рукой на прилавок и нагнувшись к разглагольствующему Боффину, - вы упомянули
о каком-то предложении?
- Сейчас дойдем и до этого. Да-да! Сейчас дойдем и до этого! Я хотел
сказать, что если я слушал вас тогда утром, то слушал с восторгом, даже
прямо-таки с благоговением. А про себя думал: "Вот человек с деревянной
ногой, литературный человек..."
- Н-не совсем так, сэр, - сказал мистер Вэгг.
- Да ведь вы знаете все эти романсы и по названиям и на голоса, так что
если вам вздумается вдруг прочесть или пропеть любой из них, то стоит только
надеть очки - вот и все! - воскликнул мистер Боффин. - Так вас и вижу за
этим делом!
- Ну что ж, сэр, - подтвердил мистер Вегг, с достоинством наклоняя
голову, - в таком случае можно сказать и литературный.
- "Литературный человек с деревянной ногой - и все печатное перед ним
открыто!" Вот что я думал тогда утром, - продолжал мистер Боффин, наклоняясь
вперед, чтобы описать правой рукой возможно большую дугу, не наткнувшись на
вешалку с романсами, - "все печатное перед ним открыто!" Ведь так оно и
есть, правда?
- Что ж, сказать вам без утайки, сэр, - скромно согласился мистер Вегг,
- какую бы печатную страницу вы мне ни показали, думаю, что я с ней
расправлюсь в два счета, лишь бы печать была английская.
- Не сходя с места? - спросил мистер Боффин.
- Не сходя с места.
- Так я и думал! Тогда сообразите вот что. Я хоть и не на деревянной
ноге, а все печатное для меня закрыто.
- Неужели, сэр? - отозвался мистер Вегг в приливе самодовольства. -
Плохо учились?
- Плохо учился! - с расстановкой повторил мистер Боффин. - Совсем не то
слово. Ну, конечно, если вы мне покажете букву "Б", так я ее узнаю, это та
самая буква, с которой начинается "Боффин".
- Ну-ну, сэр, - вставил мистер Вегг поощрения ради, - это все-таки
кое-что.
- Кое-что, но ей-же-ей немного, - ответил мистер Боффин.
- Может, это меньше, чем хотелось бы человеку любознательному, -
согласился мистер Вегг.
- Так вот, послушайте. Дела я бросил и живу на покое. Вместе с миссис
Боффин - Генриетти Боффин - ее отца звали Генри, а мать - Хетти, вот оно и
получилось Гекристти, - и живем мы с ней в достатке, на те деньги, что нам
завещал покойный хозяин.
- Так он скончался, сэр?
- А я что говорю; покойный хозяин. Так вот, теперь мне уже поздно
начинать рыться и копаться во всяких там азбуках и грамматиках. Дело к
старости, не хочется себя утруждать. А хочется мне почитать что-нибудь, да
чтобы печать была покрасивее, покрупнее, какую-нибудь этакую книгу получше,
да чтоб томов было побольше, как в профессии лорд-мэра (он, должно быть,
хотел сказать "в процессии" *, но сходство слов его подвело), такую, чтобы
пришлась и по вкусу и по мысли и чтобы читать ее можно было не торопясь,
подольше. А как же мне добраться до чтения, Вегг? Платить, - тут он толкнул
Вегга в грудь набалдашником своей толстой палки, - платить такому человеку,
который это дело знает как свои пять пальцев, платить по стольку-то в час,
скажем, по два пенса, чтобы он приходил ко мне и читал вслух.
- Гм! Разумеется, это лестно слышать, сэр, - ответил Вегг, начиная
видеть себя в совершенно новом свете. - Гм! Вот это и есть то предложение, о
котором вы говорили, сэр?
- Да. Нравится оно вам?
- Надо подумать, мистер Боффин.
- Мне не хочется стеснять литературного человека с деревянной ногой, -
великодушно сказал мистер Боффин, - не хочется слишком его стеснять. Мы не
поссоримся из-за лишних полпенни в час. Часы вы назначите сами, какие вам
удобно, после того как освободитесь от занятий в вашем доме. Я живу недалеко
от Мэйдн-лейна, ближе к Холлоуэю; стоит вам после занятий пройти немного на
восток, а там свернуть к северу - вот вы и на месте. Два с половиной пенса в
час, - продолжал Боффин, доставая из кармана кусок мела и поднимаясь со
стула, чтобы по своему способу произвести вычисление на его сиденье, - две
длинных и одна короткая - это будет два с половиной пенса, две коротких -
это все равно что одна длинная, да два раза по две длинных - это будет
четыре длинных - всего пять длинных; шесть вечеров в неделю по пяти длинных
за вечер; сложить все вместе - получается тридцать длинных. Кругленькая
сумма! Полкроны! Указав на этот солидный и вполне удовлетворительный итог,
мистер Боффин стер его, поплевав на перчатку, и уселся на следы мела.
- Полкроны, - в раздумье произнес мистер Вегг. - Да! Это не так много,
сэр. Полкроны.
- В неделю, знаете ли.
- В неделю. Да! А ведь сколько придется затратить умственных усилий.
Стихи вы тоже имеете в виду? - сосредоточенно осведомился мистер Вегг.
- А разве стихи будут дороже? - спросил мистер -Чоффин.
- Конечно, дороже, - подтвердил мистер Вегг. - Если человек со всем
своим усердием долбит стихи вечер за вечером, так он вправе ожидать
добавочной платы, ведь они действуют на голову расслабляюще.
- Сказать вам по правде, Вегг, стихов я не имел в виду, разве только
вот в каком отношении: если вам вдруг вздумается угостить меня и миссис
Боффин каким-нибудь романсом, вот тогда мы с вами ударимся в поэзию.
- Понимаю, сэр. Но поскольку я не настоящий музыкант, не певец по
профессии, мне бы не хотелось брать за это деньги. Так что если б мне
случилось удариться в поэзию, то я просил бы вас в это время рассматривать
меня как друга.
Глаза мистера Боффина просияли, и он с чувством пожал руку мистера
Вегга, говоря, что он даже и не рассчитывал на это и очень рад.
- Что вы думаете насчет условий, Вегг? - спросил мистер Боффин, не
скрывая тревоги.
Сайлас, намеренно поддерживавший эту тревогу суровой сдержанностью тона
и уже начинавший понимать, с кем имеет дело, ответил с таким выражением,
будто его слова свидетельствовали о необычайной широте и величии его души.
- Мистер Боффин, я никогда не торгуюсь.
- Так я и думал! - с восхищением сказал мистер Боффин.
- Да, сэр. Никогда не запрашивал и не стану запрашивать. А потому я
сразу пойду вам навстречу и скажу прямо и честно: согласен за двойную цену!
Мистер Боффин, казалось, вовсе не ожидал такого заключения, но
согласился, заметив:
- Вам лучше знать, чего это стоит, Вегг, - и снова пожал ему руку.
- Могли бы вы начать нынче вечером? - спросил он, помолчав.
- Да, сэр, - ответил мистер Вегг, заботясь о том, чтобы все рвение
проявлял исключительно мистер Боффин. - С моей стороны препятствий нет, если
вам так желательно. У вас имеется необходимое орудие - то есть книга, - сэр?
- Я ее купил на распродаже, - сказал мистер Боффин. - Восемь томов,
красные с золотом. В каждом томе алая лента, чтоб закладывать месте, на
котором остановишься. Вы знаете эту книжку?
- А как она называется, сэр? - осведомился Сайлас.
- Я думал, может, вы и так ее знаете, - несколько разочаровавшись,
сказал мистер Боффин. - Она называется "Упадок... и... разрушение русской
империи". (Мистер Боффин одолевал эти камни преткновения медленно и с
большой осторожностью.)
- Ах, вот как! - Я мистер Вегг кивнул головой, словно узнавая старого
друга.
- Вы ее знаете, Вегг?
- Последнее время мне как-то не приходилось в нее заглядывать, -
отвечал мистер Вегг, - был занят другими делами, мистер Боффин. Ну, а насчет
того, знаю ли я ее? Еще бы, сэр! Знал еще тогда, когда был не выше вот этой
трости. Знал еще тогда, когда мой старший брат ушел из дому и поступил в
солдаты. Как говорится в романсе, написанном на этот случай, мистер Боффин:
Пред хижиной стояла дева *, мистер Боффин,
Свой белый шарф держа в руках,
Порывы ветра налетали, сэр,
Он развевался, словно флаг.
Она свою мольбу шептала,
Но бог ее не услыхал:
Мой старший брат, на саблю опираясь, мистер Боффин.
Украдкой слезы утирал.
Под сильным впечатлением этого семейного события, а также дружеского
расположения мистера Вегга, которое выразилось в том, что он так скоро
ударился в поэзию, мистер Боффин снова пожал руку деревянному пройдохе и
попросил его назначить час. Мистер Вегг обещал прийти в восемь.
- Тот дом, где я живу, называется "Приют", - сказал мистер Боффин. -
"Приют Боффина" - так его окрестила миссис Боффин, когда он стал нашим
собственным домом и мы в него переехали. Идите к Мэйдн-лейну, через
Бэтл-Бридж; не дойдя с милю, или милю с четвертью, - это как хотите, -
спросите "Приют", и если окажется, что никто этого названия не знает (да оно
и не похоже, чтобы знали), то спросите Гармонову тюрьму, или Гармонию, тогда
вам всякий укажет. А я буду вас ждать с нетерпением, Вегг, прямо-таки с
радостью. - сказал мистер Боффин, восторженно хлопая его по плечу. - Не
успокоюсь, пока вы не придете. Вот теперь мне откроется все печатное! Придет
нынче вечером литературный человек - на деревянной ноге, - мистер Боффин
бросил восхищенный взгляд на это украшение, словно оно помогало ему оценить
достоинства мистера Вегга, - и с ним я начну новую жизнь. Вашу руку, Вегг!
Еще раз до свидания! Всего хорошего, всего хорошего!
Старик убежал иноходью, а мистер Вегг, оставшись один у своего ларька,
забрался за ширму, извлек носовой платок, жесткий как власяница, и с
глубокомысленным видом ухватил себя за нос. Держась за нос, он задумчиво
поглядывал вниз по улице, вслед удаляющейся фигуре мистера Боффина.
Физиономия мистера Вегга выражала глубочайшую серьезность. Ибо, размышляя
про себя о том, что это старичок редкой простоты, что такую возможность было
бы грешно упустить и что тут можно нажить и побольше, чем они только что
подсчитали вдвоем, он нисколько не уронил себя: он не допускал даже и мысли,
что новое занятие вовсе не по его части или что в этом занятии есть хоть
что-нибудь недостойное и смешное. Мистер Вегг не на шутку поссорился бы со
всяким, кому вздумалось бы усомниться в его близком знакомстве с восемью
томами "Упадка и разрушения". Глубина его серьезности была необычайной,
знаменательной и неизмеримой, не потому, что он сколько-нибудь сомневался в
своих силах, но потому, что он провидел необходимость пресекать такого рода
сомнения, если б они возникли у других. Этим он показал, что принадлежит к
весьма многочисленному разряду самозванцев, которые готовы обманывать не
только ближних, но и самих себя.
Помимо всего прочего, мистер Вегг преисполнился гордостью: ему льстило,
что он призван выполнять официальную роль истолкователя всякого рода тайн.
Это отнюдь не побуждало его отпускать товар более щедро, наоборот: если бы
деревянная мерка могла вместить в этот день меньше орехов, чем обычно, он не
преминул бы этим воспользоваться. Но когда настала ночь и сквозь свое
покрывало заметила Вегга, ковыляющего к "Приюту Боффинз", он ощутил некий
подъем настроения.
Без путеводной нити "Приют Боффина" было так же трудно найти, как и
приют прекрасной Розамунды *. Добравшись до указанного места, Сайлас Вегг
раз двадцать спросил, где здесь находится "Приют", но без малейшего успеха,
пока не вспомнил про Гармонову тюрьму. Это вызвало мгновенную перемену в
настроении охрипшего джентльмена с тележкой и ослом, уже дошедшего до
полного недоумения.
- Да вы про что? Про дом старика Гармона, что ли? - спросил охрипший
джентльмен с тележкой, подгоняя своего осла морковью вместо кнута. - Так бы
сразу и говорили! Мы с Эддардом как раз мимо поедем! Садитесь.
Мистер Вегг не заставил себя упрашивать, и охрипший джентльмен обратил
его внимание на третьего из присутствующих:
- Ну-ка, поглядите на уши Эддарда. Как это вы сначала сказали?
Повторите шепотом. Мистер Вегг прошептал:
- "Приют Боффина".
- Эддард! (Глядите ему на уши!) Пошел к "Приюту Боффина". (Эдуард и
ухом не повел, словно не слышал.) Эддард! (Глядите ему на уши!) Пошел к
Старому Гармону!
Эдуард мгновенно навострил уши торчком и поскакал таким карьером, что
слова мистера Вегга слетали у него с языка в самом вывихнутом состоянии.
- Разве - тут была тюрьма? - спросил мистер Вегг, цепляясь за тележку.
- Не то чтоб настоящая тюрьма, куда можно бы засадить нас с вами, -
отвечал его проводник, - а так прозвали из-за того, что старик Гармон жил
тут один, как сыч.
- А поче-му она назы-вает-ся "Гар-мония"?
- Потому что он никогда ни с кем не соглашался. Вроде как в насмешку
прозвали: Гармонова тюрьма, Гармония. Для красного словца.
- Знаете ли вы мист-ера-Б-боф-фина? - спросил Вегг.
- Еще бы не знать! Его тут все знают. Вот и Эддард знает. (Глядите на
его уши!) Нодди Боффин, Эддард!
Действие этого имени оказалось настолько потрясающим, что голова
Эдуарда на время скрылась из виду, задние копыта взметнулись кверху, и
тележка помчалась с такими толчками, что у мистера Вегга пропало всякое
желание узнать, следует ли считать эту выходку данью уважения Боффину или
наоборот, - все его внимание было сосредоточено на том, как бы не вылететь
из тележки.
Вскоре Эдуард остановился перед воротами, и Вегг, благоразумно не теряя
времени, поспешил соскочить с тележки сзади. Как только он стал на ноги, его
возница крикнул, помахав морковью: "Ужинать, Эддард!" И Эдуард, тележка,
задние копыта и сам возница, казалось, поднялись на воздух и скрылись из
виду, словно в театральном апофеозе.
Толкнув полуотворенною калитку, мистер Вегг заглянул в огороженное
пространство, где высились чуть не до небес какие-то темные холмы и где при
лунном свете белела дорожка к "Приюту", обозначенная красоты ради двумя
полосами фаянсовых черепков среди золы. Белая фигура, двигавшаяся навстречу
ему по этой дорожке, оказалась отнюдь не призраком, но самим мистером
Боффином, который, готовясь к занятиям наукой, оделся полегче и попроще - в
белую блузу. Он весьма сердечно приветствовал своего литературного друга,
затем повел его в "Приют" и там представил миссис Боффин, тучной даме с
румяным веселым лицом, одетой (к великому ужасу мистера Вегга) в открытое
бальное платье из черного атласа и в черной бархатной шляпе с перьями.
- Миссис Боффин, Вегг, у меня большая модница. Она женщина видная, так
что всякой моде сделает честь. Сам я пока еще не привык к модной жизни,
разве когда-нибудь потом привыкну. Генриетт, старушка, вот это и есть тот
джентльмен, который взялся крушить русскую империю.
- И уж, верно, это пойдет вам обоим на пользу, - ответила миссис
Боффин.
Комната была самая странная, и, на взгляд Сайласа Вегга, по обстановке
больше походила на богато убранную распивочную. У камина, по одному с каждой
стороны, стояли два ларя и перед каждым из них - по столу. На одном из этих
столов были разложены в один ряд, наподобие гальванической батареи, те самые
восемь томов; на другом - оплетенные соломой пузатые бутылки заманчивой
наружности словно привставали на цыпочках, чтобы подмигнуть мистеру Веггу
из-за стоящих впереди стаканов и сахарницы с рафинадом. На огне кипел
чайник, перед огнем дремала кошка. Между ларями, перед камином, стояли
диван, ножная скамеечка и столик - центральное место, отведенное миссис
Боффин. Эта обстановка гостиной, крикливая и пестрая, но отнюдь не дешевая,
выглядела довольно странно рядом с ларями и ярким газовым рожком, свисавшим
с потолка. На полу лежал цветастый ковер, но его яркая растительность не
доходила до камина и обрывалась у ножной скамеечки миссис Боффин, уступая
место опилкам и песку. Восхищенный взгляд мистера Вегга подметил, кроме
того, что эта цветущая область выставляла напоказ только такие бесплодные
украшения, как птичьи чучела и восковые плоды под стеклянным колпаком, тогда
как на территории, лишенной растительности, этот недостаток восполняли
полки, где среди прочих твердых тел усматривались едва початый пирог и
большой кусок холодной говядины. Сама комната была просторная, хотя и
низкая; старинные тяжелые рамы окон и массивные балки прогнувшегося потолка
говорили о том, что это был некогда богатый загородный особняк, стоявший
поодаль от других.
- Вам здесь нравится, Вегг? - спросил мистер Боффин со свойственным ему
задором.
- Я в восторге, сэр, - ответил Вегг. - Особенно уютно у этого очага,
сэр.
- Понимаете, в чем дело, Вегг?
- Вообще говоря, понимаю, сэр, - начал Вегг, медленно и с видом
знатока, склонив голов} набок, как делают люди уклончивые, но мистер Боффин
прервал его:
- Нет, вы не понимаете, Вегг, так я вам объясню, в чем дело. Тут все
устроено по взаимному согласию между мной и миссис Боффин. Миссис Боффин,
как я уже вам говорил, гонится за модой, а я пока еще нет. Я ни за тем не
гонюсь, кроме уюта и удобства такого рода, чтобы мне они доставляли
удовольствие. Ну вот. Что же было бы хорошего, если б мы с миссис Боффин
поссорились из-за этого? Мы с ней никогда не ссорились до того, как "Приют
Боффина" стал нашим собственным и мы в него переехали. Зачем же нам
ссориться теперь, когда "Приют Боффина" стал нашим собственным и мы в него
переехали? Вот миссис Боффин и живет на своей половине комнаты так, как ей
хочется, а я живу на моей половине так, как мне хочется. И потому у нас
имеются сразу и Общительность (без миссис Боффин я бы повесился с тоски), и
Мода, и Уют. Если я когда-нибудь тоже сделаюсь модником, то миссис Боффин
будет мало-помалу продвигаться вперед. Если миссис Боффин надоест гоняться
за модой, тогда ковер миссис Боффин отодвинется назад. Если же мы оба будем
жить по-старому, ну что ж, тогда все у нас останется по-старому - поди
поцелуй меня, старушка.
Миссис Боффин, все так же сияя улыбкой, охотно согласилась и, подойдя к
своему супругу, продела пухлую ручку под его руку. Мода, в виде черной
бархатной шляпы с перьями, пыталась воспрепятствовать поцелую, но была
заслуженно помята при этой попытке.
- Теперь, Вегг, вы с нами более или менее знакомы, - сказал мистер
Боффин, утирая губы, словно после чего-то очень вкусного. - Прелесть что за
местечко, этот наш "Приют", но к нему не сразу привыкнешь. Это такое место,
что вы каждый день будете открывать в нем новые достоинства, одно за другим.
Тут на верхушку каждой насыпи ведет извилистая дорожка, и с этой дорожки вид
на двор и его окрестности меняется каждую минуту. А как взойдешь наверх, то
открывается такой вид на соседние постройки, которому - ну просто нет
равных. Владения покойного батюшки миссис Боффин (производство собачьих
галет) у вас как на ладони, будто они ваши собственные. А на верху Большой
Насыпи устроена решетчатая беседка, и не моя будет вина, если вы этим летом
не прочитаете нам с миссис Боффин уйму книжек в этой самой беседке, а может,
как друг, ударитесь и в поэзию. Ну, а с чего же мы начнем чтение?
- Благодарю вас, сэр, - ответил Вегг, словно чтение было для него вовсе
не новым делом. - Как обыкновенно, начнем с джина.
- Смачивает горло, правда, Вегг? - в своем простодушном усердии спросил
мистер Боффин.
- Н-нет, сэр, - холодно возразил Вегг, - я бы выразился иначе, сэр. Я
сказал бы - смягчает горло. Смягчает. - вот какое слово я употребил бы, сэр.
Тупое чванство и хитрость Вегга росли с минуты на минуту, наравне с
восторженностью его жертвы. Хотя перед его корыстолюбивой душонкой уже
носились видения, каким способом можно будет извлечь прибыль из этого
знакомства, они отнюдь не мешали главной его мысли, свойственной всем
тупоголовым мошенникам, - как бы не продешевить и не уронить себя.
Мода миссис Боффин - божество менее жестокосердое, чем тот кумир,
которого обычно чтут под этим именем, позволила ей приготовить стаканчик
смеси для литературного гостя и даже спросить, по вкусу ли ему напиток.
Когда Вегг удостоил ее милостивым ответом и уселся на литературный ларь,
мистер Боффин тоже уселся на ларь напротив него и, сияя глазами,
приготовился слушать.
- Жалко лишать вас трубочки, Вегг, - сказал он, набивая трубку для
себя, - да ведь нельзя же делать два дела разом! О! Еще про одно я забыл вам
сказать. Когда вы придете сюда вечером и осмотритесь по сторонам, то если
увидите на полке что-нибудь подходящее, прямо так и говорите.
Вегг, который уже надел было очки, немедленно снял их и заметил игриво:
- Вы угадали мою мысль, сэр. Если мои глаза меня но обманывают, то не
вижу ли я там пирог? Не может быть, чтобы это был пирог.
- Да, это пирог, - ответил мистер Боффин, бросая несколько
разочарованный взгляд на "Упадок и разрушение".
- Может, я не разбираюсь в запахах, сэр, или это действительно пирог с
яблоками?
- Эго пирог с телятиной и ветчиной, - сказал мистер Боффин.
- В самом деле, сэр? А ведь, пожалуй, нет вкуснее пирога, чем с
ветчиной и телятиной, - заметил мистер Вегг, прочувствованно кивая головой.
- Не хотите ли съесть кусочек, Вегг?
- Благодарю вас, мистер Боффин. Пожалуй, съем, раз вы приглашаете. В
другой компании я бы отказался при гаком положении дел, но я вас, сэр!.. А
ведь сочное мясо, да если оно еще слегка присолено, как полагается ветчине,
смягчает орган, даже очень смягчает орган.
Какой именно орган - мистер Вегг не сказал, - он говорил вообще и в
положительном смысле.
Пирог сняли с полки, и почтенному мистеру Боффину пришлось вооружиться
терпением, пока Вегг не прикончил всего пирога, вооружившись ножом и вилкой.
Он только воспользовался этим обстоятельством и сообщил Веггу, что, хотя
мода этого и не одобряет, он (мистер Боффин) считает долгом гостеприимства
держать на вигу все, что есть в кладовой; вместо того чтобы говорить гостю
довольно-таки отвлеченно: "Внизу имеются такие-то припасы, ко принести ли
вам чего-нибудь наверх?" - действуешь более смело и практически, показывая
на полки: "Посмотрите сами и берите, если вам что-нибудь понравится".
Но вот, наконец, мистер Вегг отодвинул тарелку и надел очки; а мистер
Боффин закурил трубку, радостно тараща глаза на открывающийся перед ним мир;
а миссис Поффин, по-модному, прилегла на диван - если сможет, будет слушать,
а если окажется, что не сможет, - будет дремать.
- Гм! - начал Вегг. - Это мистер Боффин н миссис Боффин, есть первая
замолчал.
- В чем дело, Вегг?
- Знаете ли, сэр, мне вспоминается, - с видом вкрадчивой откровенности
сказал Вегг (снова уставившись на книгу), - что нынче утром вы сделали одну
маленькою ошибочку, а я хотел было вас поправить, да как-то вылетело из
головы. Кажется, вы сказали: "Русской империи", сэр?
- Она и есть русская, правильно, Вегг?
- Нет, сэр, римская. Римская!
- А в чем же тут разница, Вегг?
- Разница, сэр? - Мистер Вегг запнулся, дело грозило полным крахом, но
вдруг его осенила блестящая мысль. - В чем разница, сэр? Тут вы ставите меня
в затруднительное положение, мистер Боффин. Достаточно будет сказать, что
разговор насчет разницы нам лучше отложить до другого раза, когда миссис
Боффин не будет украшать собой наше общество. А в присутствии миссис Боффин,
сэр, нам лучше этот предмет оставить.
Таким образом мистер Вегг весьма галантно вывернулся из затруднения, и
не только вывернулся, но, постоянно повторяя с рыцарской деликатностью: "В
присутствии миссис Боффин, сэр, нам лучше это оставить!" - перенес всю
невыгоду положения на Боффина, который почувствовал, что провинился не на
шутку.
Затем мистер Вегг сухо и непреклонно вступил в отправление своих
обязанностей; он шел напролом и не разбирая дороги, какое бы препятствие ему
ни встретилось; брал приступом трудные термины - и биографические и
географические: несколько задержался перед Адрианом*, Траяном * и
Антонинами*, споткнулся на Полибин (он произносил Полли Бий, так что мистер
Боффин принял этого древнегреческого историка за римскую деву, а миссис
Боффин обвинила именно его во всем том, из-за чего разговор отложили до
другого раза); был выбит из седла Титом Антонином Пием; * снова взобрался на
коня и бойко галопировал с Августом; * и, наконец, одержал победу вместе с
Коммодом *, который, как решил мистер Боффин, судя по имени, был
англичанином, но вел себя недостойно своего английского происхождения, и
окончательно опозорил свое имя, правя римским народом. Смертью этого
персонажа мистер Вегг и закончил свое первое чтение, но еще задолго до конца
свеча миссис Боффин претерпела несколько полных затмений, скрываясь за
черным бархатным диском, что могло бы вызвать пожарную тревогу, если бы
миссис Боффин каждый раз не приводил в чувство сильный запах жженых перьев,
неизменно сопровождавший это явление. Мистер Вегг, который читал
механически, нисколько не задумываясь над текстом, вышел из борьбы свежим и
бодрым; но мистер Боффин, который вскоре отложил недокуренную трубку и уже
до самого конца сидел, сосредоточившись взглядом и мыслями на чудовищных
преступлениях римлян, пострадал настолько серьезно, что у него едва хватило
сил пожелать своему литературному другу спокойной ночи: он с трудом
выговорил: "До завтра".
- Комод, - вздохнул мистер Боффин, запирая за Веггом ворота и глядя на
луну. - Комод семьсот тридцать пять раз выступал в зверинце, и все в одной
роли! Умопомрачение! да мало того, еще целую сотню львов выпустили на него
сразу в том же зверинце! Мало того, этот же Комод побивает всю сотню одним
махом! Мало того, там еще этот Каракатица (вот уж по шерсти и кличка!) за
семь месяцев сожрал на шесть миллионов всякой еды, считая на английские
деньги! Хорошо Веггу читать, но, ей-богу, даже такому старому хрычу, как я,
страшно все это слушать! Пускай они там своего Комода удушили, - нам-то ведь
от этого не легче!
В задумчивости шагая к "Приюту", мистер Боффин прибавил, качая головою:
- Не думал я нынче утром, что в книжках бывают такие страсти. Ну, да уж
делать нечего, придется терпеть, раз взялся за дело!
¶ГЛАВА VI - По течению§
Трактир "Шесть Веселых Грузчиков" (о котором было сказано выше, что он
словно разбух от водянки) давно уже одряхлел, но все еще бодрился. Во всем
его теле не осталось ни одной здоровой косточки - полы покривились, потолки
прогнулись, однако трактир все еще держался, и было ясно, что он переживет
много зданий, гораздо лучше построенных, много трактиров, гораздо более
щеголеватых с виду. Снаружи он казался длинной, покосившейся набок кучей
деревянною хлама - с разбухшими окнами, нагроможденными одно на другое,
словно пирамида апельсинов на лотке, готовая развалиться, с шаткой
деревянной галереей, нависшей над самой рекой, да и весь дом, вместе с
жалобно поскрипывающим флагштоком на крыше, навис над водой в позе
трусливого пловца, который так долго простоял на берегу, что, кажется,
никогда уже не решится прыгнуть в воду
Это описание относится к фасаду "Шести Веселых Грузчиков", выходящему
на реку. Задняя сторона трактира (хотя там и находился главный вход) была
так стиснута и сдавлена, что по отношению к фасаду напоминала ручку утюга,
поставленного на широкий конец. Эта ручка упиралась в дальний конец двора,
заваленного мусором, а двор так энергично наступал на пятки "Шести Веселым
Грузчикам", что для самой харчевни, за ее порогом, уже не оставалось ни
дюйма свободного места. Потому (а также и потому, что во время прилива дом
чуть-чуть не пускался вплавь), когда у "Грузчиков" шла стирка, белье,
подвергнутое этой операции, сушилось на веревках, протянутых в спальнях и
других комнатах для гостей.
Дерево перегородок, балок, полов и дверей в "Шести Веселых Грузчиках")
на старости лет, казалось, было одержимо смутными воспоминаниями о своей
юности. Во многих местах оно покривилось или раскололось, как бывает со
старыми деревьями, сучки местами выпали, но там и сям дерево изгибалось, как
будто раскидывая ветви. Впадая во второе детство, оно становилось болтливым
и повествовало о заре своего существования. Недаром завсегдатаи трактира
утверждали, что, когда свет падал прямо в окно и ярко освещал прожилки
дерева, особенно же старый ореховый буфет в углу распивочной, - на нем можно
было различить настоящие миниатюрные теса и крохотные деревья, как две капли
воды похожие на их предка - старое ореховое дерево, одетое тенистой листвой.
Распивочная в "Шести Веселых Грузчиках" была такова, что при взгляде на
нее невольно смягчалось человеческое сердце. Места в ней было немногим
больше чем в извозчичьей карете, однако ни у кого не являлось желания, чтобы
она была просторнее - так плотно заставлено было все свободное место
пузатыми бочоночками, бутылками с подкрепительными напитками, блиставшими
гроздьями винограда на этикетках, лимонами в веревочных сетках, сухарями в
корзинках и благовоспитанными пивными насосами, которые низко кланялись,
когда посетителям наливали пиво; сырами в уютном уголке и столиком самой
хозяйки, всегда накрытым скатертью, в еще более уютном уголке перед камином.
Это убежище было отделено от внешнего мира стеклянною перегородкой с окном и
свинцовым подоконником, чтобы гостю было куда поставить кружку с пивом: но
уют комнаты таким широким потоком изливался через это окно, что, хотя все
гости пили, стоя на сквозняке, в темном коридорчике, где их, входя и выходя,
толкали другие посетители, этих гостей, по-видимому, не покидало
заблуждение, что они находятся в самом буфете.
Что касается прочего, то и распивочная и зал "Шести Веселых Грузчиков"
выходили окнами на реку, и на этих окнах висели красные занавески, цвет
которых гармонировал с носами завсегдатаев; там имелись специальные жестяные
сосуды в виде сахарной головы, которые сами зарывались острым концом в
горячие уголья, подогревая эль; там можно было приготовить восхитительные
напитки: "медведь", "флип" и "собачий нос". Первый из этих певучих напитков
был специальностью "Грузчиков", о чем говорила надпись на дверях, деликатно
взывая к чувствам потребителя: "Трактир с подачей раннего Медведя".
Очевидно, этот напиток полагалось принимать внутрь спозаранку, хотя трудно
сказать, почему именно: потом ли, что ранняя птичка скорей червячка поймает,
а ранний медведь скорее поймает потребителя, или же по другим соображениям
диетического порядка. Остается только прибавить, что в ручке утюга, напротив
буфета, находилась маленькая, похожая на треугольную шляпу, комнатка, куда
не проникал ни один луч света, будь то свет солнца, луны или звезд, но
которую суеверные посетители считали святилищем уединения и верхом комфорта
- при газовом освещении - и на дверях которой стояло поэтому завлекательное
название "Уют".
Мисс Поттерсон, единственная владелица и хозяйка "Грузчиков", царила
тут безраздельно, сидя на троне, то есть в буфете, и надо было уж в самом
деле допиться до чертиков, чтобы осмелиться ей противоречить. Ее звали мисс
Аби Поттерсон, как утверждала она сама; и умные головы (из числа приречных
жителей, не блиставшие ясностью мыслей, как и сама река не блистала чистотой
воды), уважая хозяйку за твердость характера и уменье обращаться с людьми,
полагали, что это имя было дано ей в честь Вестминстерского аббатства. Но
имя Аби было только сокращенным от Абигэйль, и его дали мисс Поттерсон при
крещении в лаймхаузской церкви, лет шестьдесят с небольшим тому назад.
- Имей в виду, Райдергуд, - говорила мисс Поттерсон, угрожающе подняв
указательный палец, - "Грузчики" в тебе совсем не нуждаются, им куда больше
нужно твое место, чем твоя компания. Но даже если бы тебе здесь были рады,
чего пока еще нет, все равно нынче вечером ты не получил бы ни капли после
вот этой кружки пива. Так что пей и наслаждайся.
- Но ведь если я веду себя как следует, мисс Поттерсон, вы не можете
отказать мне в кружке пива; сами знаете, мисс, - Райдергуд держался очень
покорно и робко.
- Так-таки не могу? - сказала мисс Аби крайне выразительно.
- Не можете, мисс Поттерсон, потому что закон, Знаете ли...
- Я тут закон, любезный, - возразила мисс Аби, - и могу тебе это
доказать, ежели ты сомневаешься.
- Я вовсе не говорил, что сомневаюсь, мисс Аби.
- Тем лучше для тебя.
Аби-властительница бросила в кассу трехпенсовик клиента и, усевшись на
стул перед огнем, снова взялась за газету. Это была высокая, прямая женщина,
благообразная, несмотря на суровое выражение лица, и больше походившая на
учительницу, нежели на хозяйку "Шести Веселых Грузчиков". Клиент по ту
сторону дверцы был береговой житель; глядя исподлобья, он стоял перед мисс
Поттерсон, как стоит провинившийся ученик перед учительницей.
- Очень уж вы строги ко мне, мисс Поттерсон!
Мисс Поттерсон, нахмурив брови, продолжала читать газету и не обращала
на клиента никакого внимания, пока он не прошептал:
- Мисс Поттерсон! Сударыня! Можно сказать вам одно слово по секрету?
Только тогда мисс Поттерсон снизошла до просителя и, покосившись на
него, увидела, что он усердно ей кланяется, приложив руку к низкому лбу,
словно просит разрешения кинуться головой вперед и проскочить за дверцу,
прямо в распивочную.
- Ну? - произнесла мисс Поттерсон весьма лаконически. - Говори свое
словечко! Что ж ты молчишь?
- Мисс Поттерсон! Сударыня! Что я вас спрошу - извините меня, - ведь
вам не по душе моя репутация?
- Разумеется, - ответила мисс Поттерсон.
- Если вы, может, боитесь...
- Тебя-то я нисколько не боюсь, если ты это имел в виду, - оборвала его
мисс Поттерсон.
- Что вы, мисс Аби, я совсем не то имел в виду, извините великодушно!
- Так что же тогда?
- Вы, право, уж очень ко мне строги! Я вас хотел спросить вот о чем:
может, вы опасаетесь или, может, верите разным слухам и наговорам насчет
того, что будто бы вашим гостям надо глядеть в оба и поберегать карманы,
когда я тут бываю?
- Зачем тебе это нужно знать?
- Как же, мисс Аби, я к вам со всем почтением и не хочу вас обидеть;
только мне хотелось бы понять, почему таким, как я, нельзя ходить к "Веселым
Грузчикам", а таким, как Старик Хэксем, - можно?
Лицо хозяйки омрачилось тенью какой-то заботы и словно смущения, но она
ответила:
- Хэксем не побывал там, где ты был.
- Это вы про тюрьму, мисс? Все может быть. А может, ему там самое
место? Мало ли в чем его подозревают, может, за ним водятся дела и похуже,
чем за мной?
- Кто же его подозревает?
- Мало ли кто. А один так уж наверно. Я его подозреваю.
- Ну, это еще не бог знает какая важность, - сказала мисс
Аби-Поттерсон, презрительно хмуря брови.
- Я же был его компаньоном. Обратите внимание, мисс, я был его
компаньоном. Вот почему мне все его ходы и выходы известны лучше, чем
всякому другому. Заметьте себе это. Я тот человек, который был его
компаньоном, и я же его подозреваю.
- Тогда ты и себя обвиняешь, - намекнула мисс Аби, и ее лице омрачилось
еще больше.
- Нисколько, мисс Аби. Ведь как оно получается? Получается вот каким
образом: когда я был его компаньоном, так все не мог ему угодить. А почему я
не мог ему угодить? Потому что мне все не везло, потому что находок у меня
было не так много. А у него? Ему всегда везло. Заметьте себе. Ему всегда
везло! Да! Много есть таких промыслов, мисс Аби, где главное - удача, а
много и таких, где нужно уменье, одной удачи тут мало.
- Кто же сомневается в том, что Хэксем умеет разыскивать свои находки?
- спросила мисс Аби.
- Умеет приготовить себе находку, - ответил Райдергуд, зловеще кивая
головой.
Мисс Аби, нахмурившись, взглянула на него, а он покосился на нее,
зловеще ухмыляясь.
- Если вы бываете на реке с каждым приливом и отливом и если вам
желательно выудить из реки мужчину или женщину, то вам будет очень на руку,
мисс Аби, если вы сперва стукнете этого мужчину или женщину по голове, а
потом спихнете в воду.
- Боже милостивый! - невольно вырвалось у мисс Аби.
- Заметьте себе! - подхватил Райдергуд, перегибаясь через прилавок,
чтобы слова легче доходили до его слушательницы, - он говорил так глухо,
словно горло ему заткнули лодочной шваброй. - Я это говорю, мисс Аби! И
заметьте себе! Я его выслежу, мисс Аби! И заметьте себе! Я его притяну к
ответу, притяну, хотя бы и через двадцать лет! Кто он такой, чтоб ему делали
снисхождение ради его дочери? А у меня разве нет дочери?
С этим красноречивым монологом, к концу которого он, как видно, совсем
захмелел и уже не мог скрыть своего озлобления, мистер Райдергуд взял свою
кружку пива и, пошатываясь, направился в распивочную.
Старика Хэксема там не было, зато налицо был целый выводок питомцев
мисс Аби, которые проявляли величайшее послушание, когда требовалось
обстоятельствами. Как только часы пробили десять, мисс Аби появилась в
дверях и произнесла, обращаясь к субъекту в порыжелой куртке:
- Джордж Джоунс, тебе пора домой! Я обещала твоей жене, что ты придешь
домой вовремя! - Джоунс покорно встал с места, попрощался со всем обществом
и ушел. В половине одиннадцатого мисс Аби снова заглянула в дверь и, как
только она сказала: - Уильям Уильямс, Боб Глемор и Джонатан, вам всем пора
домой! - Уильям, Боб и Джонатан не менее покорно пожелали всем доброй ночи и
испарились. Еще удивительнее было то, что некий тип в клеенчатой шляпе и с
распухшим носом, после долгих колебаний заказал еще стакан джина с водой, и
когда мисс Аби, вместо того чтобы выслать ему этот стакан, вышла сама и
сказала: - Капитан Джой, вы уже выпили, что полагается, а больше пить вам
вредно, - то капитан только крепко потер колени и посмотрел на огонь, но не
промолвил ни слова, зато остальная компания хором поддержала мисс Поттерсон:
"Да, да, капитан, мисс Аби правду говорит; послушайтесь ее совета, капитан!"
Бдительность мисс Аби ни в коей мере не была ослаблена такой покорностью, но
даже еще усилилась: обведя взглядом почтительные лица своих учеников и
обнаружив еще двух молодых людей, нуждавшихся в назидании, она немедленно
преподала им это назидание: - Том Тутл, молодому человеку, который через
месяц женится, пора уже идти домой и ложиться спать. И напрасно вы его
толкаете под бок, мистер Джек Маллинз, я и вам то же самое скажу: ведь я
знаю, что завтра вам надо с раннего утра на работу! Спокойной ночи, будьте
оба умниками!
После этой речи Тутл, краснея, взглядывает на Маллинза, а Маллинз - на
Тутла, словно спрашивая, кому первому подниматься с места, и в конце концов
оба встают одновременно и выходят в сопровождении мисс Поттерсон, а вся
компания гогочет им вслед, чего не посмела бы сделать в присутствия хозяйки.
В таком заведении кабатчик-подручный в сером фартуке и с туго
закатанными до плеч рукавами служит только напоминанием о том, что гостя
можно выпроводить силой, и это напоминание существует только для порядка и
ради формы. В самую минуту закрытия, не позже и не раньше, все оставшиеся
гости встали и вышли один за другим, чинно и благородно; мисс Аби стояла в
дверях, совершая церемонию смотра и роспуска. Все попрощались с мисс Аби, и
мисс Аби попрощалась со всеми, кроме Райдергуда. Умудренный опытом
подручный, присутствовавший во время церемонии как лицо официальное, в
глубине души пришел к убеждению, что этот человек на веки вечные предан
анафеме и изгнан из общества "Шести Веселых Грузчиков".
- Ну, Боб Глиддери, - приказала мисс Поттерсон этому мальчишке, -
сбегай-ка к Хэксему и скажи его дочери Лиззи, что мне надо с ней поговорить.
Боб Глиддери сбегал туда и обратно с образцовой быстротой. Лиззи пришла
вслед за ним, как раз в ту минуту, когда одна из двух служанок "Веселых
Грузчиков" ставила на маленький столик перед огнем ужин мисс Поттерсон:
горячие сосиски с картофельным пюре.
- Входи и садись со мной, девушка, - пригласила мисс Аби. - Может быть,
съешь кусочек чего-нибудь?
- Нет, спасибо, мисс. Я сыта.
- Кажется, и я тоже сыта, - сказала мисс Аби, отталкивая нетронутую
тарелку, - и даже больше того. Я очень расстроена, Лиззи.
- Мне очень жаль это слышать, мисс.
- А зачем же ты так себя ведешь, скажи на милость? - сердито спросила
мисс Поттерсон.
- Я, мисс?
- Ну-ну, не удивляйся. Мне бы надо было объяснить сначала, в чем дело,
да у меня уж такой обычай - прямо брать быка за рога. Я всегда была горячка.
Эй, Боб, Глиддери! Заложи дверь на цепочку, да ступай вниз ужинать.
Боб скатился вниз с необыкновенным проворством, которое объяснялось
скорее боязнью "горячки", чем желанием ужинать, и было слышно, как его
сапоги загремели вниз по лестнице, к самому ложу реки.
- Лиззи Хэксем, Лиззи Хэксем, - начала мисс Поттерсон, - сколько раз я
тебе давала возможность избавиться от твоего папаши, уйти из дому и
устроиться на хорошее место?
- Очень часто, мисс.
- Очень часто, да! И все без толку, с тобой говорить все равно что с
трубой самого большого океанского парохода, который проходит мимо
"Грузчиков".
- Что вы, мисс, ведь это была бы неблагодарность, а я вам очень
благодарна.
- Ей-богу, мне даже самой совестно, что я так с тобой вожусь, -
обиженно сказала мисс Аби, - а ведь, наверно, не стала бы возиться, не будь
ты так красива. Ну, зачем ты не урод?
На этот затруднительный вопрос Лиззи ответила только извиняющимся
взглядом.
- Однако ты не урод, - значит нечего и толковать про это. Приходится
брать тебя такой, какая ты есть. Я так и делаю. А ты, должно быть, все еще
упрямишься?
- Не упрямлюсь, мисс, что вы!
- По-твоему, это называется твердостью характера?
- Да, мисс. Уж так я решила.
- Не было еще на свете упрямца, который сознался бы, что он л прям! -
заметила мисс Аби, сердито потирая нос. - Я бы созналась, будь я упряма, но
я вспыльчива, а это совсем другое дело. Лиззи Хэксем, Лиззи Хэксем, подумай
хорошенько! Знаешь ли ты самое дурное про своего отца?
- Знаю ли я самое дурное? - повторила Лиззи, широко раскрывая глаза.
- Знаешь ли ты, в чем подозревают твоего отца? Знаешь ли ты, какие
ходят на его счет слухи?
Лиззи подумала о том, чем промышлял каждодневно ее отец, и медленно
опустила глаза, подавленная этой мыслью.
- Скажи мне, Лиззи? Знаешь ты это или нет? - настаивала мисс Аби.
- Прошу вас, скажите, в чем его подозревают, мисс, - после некоторого
молчания произнесла Лиззи, не поднимая глаз.
- Нелегко это сказать родной дочери, но сказать надо. Так вот,
некоторые думают, что твой отец помог умереть кое-кому из тех, кого он нашел
в реке.
Лиззи, услышав о подозрениях, которые она считала ложными, а не о том,
что было правдой и что она боялась услышать, почувствовала такое облегчение,
что мисс Поттерсон изумилась, глядя на нее. Лиззи быстро подняла глаза,
покачала головой и чуть-чуть не засмеялась торжествующе.
- Плохо знает отца тот, кто так говорит. "Уж очень спокойно она к этому
откосится, - подумала мисс Аби, - даже чересчур спокойно!"
- А может быть, - тут у Лиззи мелькнуло одно воспоминание, - может
быть, так говорит тот, кто сердит на отца; тот, кто угрожал отцу? Уж не
Райдергуд ли, мисс?
- Да, это он.
- Да! Он работал вместе с отцом, отец порвал с ним, вот он и мстит ему
теперь. Отец порвал с ним при мне, и Райдергуд очень разозлился. А кроме
того... Мисс Аби! Обещаете вы никому не передавать того, что я вам скажу,
без самой уважительной причины? - Она произнесла это шепотом, на ухо мисс
Поттерсон,
- Обещаю, - ответила та.
- Это было в ту ночь, когда узнали про убийство Гармона; отец сам же и
нашел тело, чуть повыше моста. А пониже, как раз за мостом, когда мы уже
гребли домой, из темноты вынырнул Райдергуд на своей лодке. И сколько раз
после того, когда люди столько положили трудов, чтобы найти виновника, и так
ничего и не нашли, сколько раз я думала про себя: уж не Райдергуд ли убил,
не нарочно ли он подстроил так, чтобы отец сам нашел тело? Даже и подумать
такое показалось мне тогда нехорошо, как-то бесчеловечно, а теперь, когда он
пытается взвалить вину на отца, мне сдается, что так все и было. Да неужели
это правда? Неужели это убийство навело меня на такую мысль?
Она задала этот вопрос, обращаясь скорее к огню в камине, чем к хозяйке
"Шести Веселых Грузчиков", и обвела маленькую распивочную тревожным
взглядом.
Но мисс Поттерсон, как опытная учительница, привыкшая никогда не
теряться и наставлять на путь истинный своих учеников, сейчас же представила
Лиззи все дело в другом свете, более близком к действительности.
- Бедная, обманутая девушка, - сказала она, - как же ты сама не видишь,
что если уж подозревать в чем-либо одного, то вместе с ним надо подозревать
в том же и другого? Они ведь работали вместе. И одно время все что ни
делали, - делали сообща. Положим даже, что так все и было, как ты думаешь,
но ведь если они вместе что-нибудь сделали, то другой не мог не участвовать
в этом?
- Вы не знаете отца, мисс, если так говорите. Право же, право, вы его
совсем не знаете!
- Лиззи, Лиззи, - сказала мисс Поттерсон. - Оставь его. Тебе вовсе не
нужно с ним порывать, только уходи от него. Живи отдельно - не из-за того, о
чем я тебе нынче говорила - не нам об этом судить, будем надеяться, что это
ошибка, а потому, что я тебе и раньше это предлагала. Не важно из-за чего -
из-за твоей красоты или чего другого. Но ты мне нравишься, и я хочу тебе
помочь. Лиззи, поступай ко мне на службу. Не губи себя напрасно, девушка,
послушайся меня, тебе же лучше будет жить честно и счастливо.
Мисс Аби дала волю своим добрым чувствам и заметно смягчилась,
уговаривая Лиззи; даже голос ее звучал мягко, она даже обняла девушку за
талию. Но та отвечала только:
- Спасибо вам, мисс, спасибо! Я не могу. Мне это никак нельзя. Даже и
думать об этом нечего. Чем хуже отцу приходится, тем больше я ему нужна.
Тут мисс Аби, как бывает обычно с суровыми людьми, когда они
смягчаются, вдруг спохватилась, что она слишком уж расчувствовалась, и,
решив, что ей следует наверстать это упущение, стала вдруг очень холодна.
- Я сделала все, что могла, - сказала она, - теперь живи, как сама
знаешь. Помни только: как постелешь, так и уснешь. А отцу твоему передай
одно, - чтобы он больше сюда не ходил.
- О мисс, неужели вы запретите ему ходить в единственное место, где
ему, я знаю, ничего не грозит?
- "Грузчикам" надо заботиться и о себе, а не только о других, -
возразила мисс Аби. - Мне было очень нелегко навести здесь порядок и сделать
это заведение таким, каким оно теперь стало, а для того, чтобы поддерживать
в нем порядок, нужно работать день и ночь не покладая рук. Я не могу
допустить, чтобы на репутации "Грузчиков" осталось пятно, чтобы про нас
пошла дурная слава. Я запретила Райдергуду ходить сюда, запрещаю и Хэксему.
И тому и другому одинаково. От тебя и от Райдергуда я знаю, что они оба на
подозрении, и не берусь решать, который из них виноват. Обоих одинаково
мазнули дегтем, а я не хочу, чтобы мое заведение тоже мазали дегтем. И
больше я знать ничего не знаю.
- Прощайте, мисс! - грустно сказала Лиззи.
- Г-м! Прощай! - отвечала мисс Аби, мотнув головой.
- Поверьте мне, мисс Аби, я все равно благодарна вам от всей души.
- Мало ли чему я верю, Лиззи, - возразила с достоинством величавая Аби,
- постараюсь поверить и этому.
Мисс Поттерсон так и не ужинала в тот вечер и выпила только полстакана
горячего негуса с портвейном, вместо обычной порции. А прислуга женского
пола, - две сестрицы, похожие на кукол, - коренастые, курносые, с круто
завитыми черными локонами, вытаращенными черными глазами и плоскими, как
блин, красными лицами, обменялись замечаниями насчет того, что хозяйку нынче
кто-то погладил против шерсти. Мальчишка же говорил впоследствии, что еще
никогда не получал такой трепки на сон грядущий, - разве только в те
времена, когда еще покойная мамаша загоняла его в кровать кочергой.
Лиззи вышла, и за со спиной загремела цепь, накладываемая на дверь;
звук рассеял то облегчение, которое она почувствовала в первую минуту. Ночь
была непроглядно темная, с резким ветром. Мрачно встретил ее пустынный берег
реки; а кроме того, все еще стояли в ушах звон железной цепи и скрип болтов,
задвигаемых рукою мисс Поттерсон, - звук, символизирующий изгнание из
общества. Как только Лиззи очутилась под хмурым ночным небом, ею овладело
чувство, что тень убийства легла и на нее; и как волны прилива разбивались у
ее ног, приходя неизвестно откуда, так и эта мысль возникла из незримой
бездны и поразила ее в самое сердце.
Что ее отца подозревают напрасно, она была уверена. Уверена. Уверена. И
все же, сколько она ни повторяла про себя это слово, сколько ни пыталась
рассуждать, доказывая себе самой, что она права, ей это не удавалось.
Райдергуд совершил преступление и заманил в ловушку ее отца, Райдергуд не
совершал преступления, но по своей злобе решил пустить в ход против отца те
обстоятельства дела, которые легко было перетолковать и которые оказались у
него в руках. Как бы ни представляла она себе это дело, и в том и в другом
случае с одинаковой быстротой возникала ужасная возможность: ее отца могут
счесть в конце концов виновным, несмотря на то, что он не виновен.
Ей приходилось слышать, как люди платили жизнью за пролитие крови, в
котором они впоследствии оказывались не повинны, а эти несчастные прежде
всего не заблуждались так опасно, как ее отец. Именно с тех пор, при самом
благополучном толковании дела, на него стали показывать пальцем, люди начали
его избегать, пополз недоброжелательный шепот. Все это началось с той самой
ночи. И когда большая черная река с ее унылыми берегами стала незрима для
нее во мраке, Лиззи все еще стояла на берегу реки, силясь проникнуть
взглядом за черную завесу горя, чтобы увидеть за нею жизнь, чувствуя себя
чуждой н добру и злу, но зная, что жизнь простирается перед нею туманной
пеленой, вплоть до великого океана - смерти.
Одно было ясно для девушки. С младенческих лет привыкнув сразу делать
то, что можно было сделать - прятаться ли от непогоды, бороться ли с холодом
и голодом, да и мало ли что еще, - она очнулась от задумчивости и побежала
домой.
В комнате было тихо, на столе горела лампа. В углу, на койке, спал ее
брат. Лиззи нагнулась, тихонько поцеловала его и подошла к столу.
"Мисс Аби уже заперлась, да и по приливу судя, теперь должно быть уже
час ночи. Прилив начался. Отец в Чизвике, и вряд ли захочет вернуться раньше
отлива, а это будет в половине пятого. Я разбужу Чарли в шесть. Отсюда
услышу, как пробьют церковные часы".
Двигаясь очень тихо, она поставила стул перед скудным огнем и села,
плотно закутавшись в шаль.
- Сейчас не видно той ямки, Чарли, где жарче всего горит. Бедный Чарли!
Часы пробили два, пробили три, пробили четыре, а она все сидела с
терпением, свойственным всем женщинам, и с решимостью, свойственной ее
характеру. Когда пятый час утра был уже на исходе, она сняла башмаки, чтобы
хождением по комнате не разбудить Чарли, бережливо подбросила угля в огонь,
поставила вскипятить воду и накрыла стол к завтраку. Потом она поднялась по
лестнице с лампой в руках, опять сошла вниз и начала сновать по комнате,
собирая небольшой узелок. Из своего кармана, с каминной доски, из-под
опрокинутой миски на самой верхней полке она собрала, наконец, несколько
полупенсов, еще меньше пенсов и совсем мало шиллингов, и принялась усердно и
бесшумно пересчитывать их, откладывая в сторону маленькую кучку. Она была
погружена в это занятие, когда брат проснулся и сел на постели.
- 0-го! - окликнул он ее, так что она вздрогнула.
- Ты меня испугал, Чарли!
- Испугал! А ты разве меня не испугала, - я только что проснулся,
смотрю, ты сидишь тут, словно призрак какой-нибудь скряги, глухой ночью.
- Сейчас не глухая ночь, Чарли. Почти шесть утра.
- Разве? А ты что поднялась, Лиззи?
- Все гадала на тебя, Чарли.
- Немного же ты мне нагадала, если это все, - сказал мальчик - Для чего
ты откладываешь в сторону эту кучку?
- Для тебя, Чарли.
- Что это значит?
- Вставай, Чарли, умойся и оденься, тогда я тебе все расскажу.
На Чарли всегда действовали ее спокойные манеры и ее тихий, ясный
голос. Он быстро окунул голову в таз с водой, вынырнул оттуда и, утираясь,
посмотрел на сестру из-за летавшего вихрем полотенца.
- Я не видывал такой девушки, как ты, - говорил он, растирая самого
себя полотенцем с бешеной энергией, словно своего злейшего врага. - Что ты
затеваешь, Лиз?
- Ты уже готов. Чарли?
- Можешь наливать. Ого! И узел готов?
- И узел, Чарли.
- Неужели и узел тоже для меня?
- Да, Чарли, тоже.
Став серьезнее и двигаясь медленнее, мальчик привел себя в порядок,
вышел и сел завтракать за маленький столик, не отводя изумленных глаз от
лица сестры.
- Видишь ли, милый Чарли, я решила, что теперь тебе самая пора уходить
от нас. Помимо того, что все, надо думать, когда-нибудь переменится к
лучшему, не пройдет еще и месяца, ты сам будешь счастливее и учиться будешь
лучше. Быть может, не пройдет даже и недели.
- Откуда ты знаешь, что я буду счастливей?
- Сама не знаю хорошенько, а все-таки знаю.
Хотя с виду Лиззи держалась по-прежнему спокойно и говорила все так же
тихо, она боялась взглянуть на брата, не надеясь на свои силы, и не
поднимала глаз, занимаясь разными мелочами: резала для брата хлеб,
намазывала маслом, наливала чай.
- Отца ты предоставь мне, Чарли, я постараюсь сделать все, что могу; а
тебе надо уходить.
- Ты со мной не церемонишься, я вижу. - проворчал мальчик, в сердцах
отталкивая кусок хлеба с маслом. Сестра ничего не ответила.
- Вот что я тебе скажу, - начал он и тут же сердито всхлипнул, - ты
просто себялюбивая девчонка, думаешь, что на троих не хватит, вот тебе и
надо сбыть меня с рук.
- Если ты так думаешь, Чарли, ну что ж, тогда я сама готова думать, что
я себялюбивая девчонка, что на троих нам не хватит и что мне надо сбыть тебя
с рук.
И только когда мальчик бросился к ней и повис у нее на шее, она не
могла больше сдерживаться. Не могла больше сдерживаться и заплакала над ним.
- Не плачь, не плачь, Лиззи! Я и сам рад, что ухожу, я и сам рад. Я
знаю, ты потому отсылаешь меня, что хочешь мне добра.
- Ах, Чарли, видит бог, что хочу!
- Да, да. Не слушай меня, забудь, что я говорил. Поцелуй меня.
Наступило молчание. Потом она высвободилась из рук Чарли, чтобы
вытереть глаза, и снова заговорила с ним твердо, спокойно и убежденно.
- Теперь послушай меня, милый Чарли. Оба мы знаем, что это нужно, и я
одна знаю, что нужно сделать это сейчас, - есть на это причина. Иди прямо в
школу и скажи, что мы с тобой так решили, что мы не могли сладить с отцом -
он против того, чтобы ты учился, что отец не будет никого беспокоить, но
больше уже не примет тебя обратно. Ты и сейчас гордость школы, а потом они
тобой еще больше станут гордиться и помогут тебе получить стипендию. Покажи
там, что ты принес из одежды и сколько с тобой денег, и скажи им, что я тебе
пришлю еще. Если никаким другим способом мне не удастся достать денег, я
попрошу взаймы у двух джентльменов, что приходили к нам в ту ночь.
- Слушай! - с живостью окликнул ее брат. - Не бери только денег у того,
который держал меня за подбородок! Не бери денег у этого Рэйберна!
Она кивнула головой, зажав ладонью его рот, чтобы он молчал и слушал,
и, быть может, щеки и лоб у нее слегка порозовели.
- А самое главное вот что, Чарли! Об отце всегда отзывайся хорошо: не
забудь этого. Старайся всегда быть справедливым к отцу, отдавай ему должное.
Отец не учился сам, потому и тебе не дает учиться - этого ты отрицать не
можешь, но больше никаких наговоров на него не слушай, и смотри же, говори
всегда, - ведь ты это знаешь, - что твоя сестра очень его любит. А если тебе
придется услышать про отца такое, чего ты еще никогда не слыхал, то все это
неправда. Слышишь? Все это неправда.
Мальчик взглянул на нее удивленно и с сомнением, но она продолжала, не
обращая на это внимания.
- Самое главное, не забывай: все это неправда. Больше мне нечего
сказать тебе, Чарли, разве только одно: учись, будь хорошим, да вспоминай
про старую жизнь так, словно она приснилась тебе во сне вчерашней ночью.
Прощай, мой голубчик!
Такая юная, она сумела вложить в эти прощальные слова любовь, которая
больше походила на материнскую, чем на сестринскую любовь, и перед которой
мальчик не мог не дрогнуть. С рыданиями прижав сестру к своей груди, он
схватил узелок и выбежал за дверь, вытирая глаза рукавом.
Медленно близился белый лик зимнего дня, окутанный морозною мглою, и
призраки судов на реке медленно преображались в черные силуэты. Диск солнца,
красный, как кровь, выплывая из-за восточных болот, из-за темного леса мачт
и верфей, казалось, заключал в себе руины сожженного им леса.
Лиззи, поджидавшая отца, завидела его лодку издали и вышла на пристань,
чтобы и он ее заметил.
В лодке у него ничего не было, и он двигался быстро. Кучка человеческих
амфибий, которые каким-то таинственным образом извлекают средства к
существованию из вод прилива, по-видимому, только тем, что глядят на эти
воды, собралась у пристани. Как только лодка Хэксема причалила, они
отвернулись и разбрелись кто куда. Лнззи поняла, что люди начали избегать ее
отца.
Старик тоже это понял, как только ступил ногой на берег и осмотрелся.
Но он сейчас же занялся делом: вытащил лодку на берег, привязал ее, достал
из лодки весла, руль и веревки. С помощью Лиззи он понес все это к своему
жилищу.
- Садись поближе к огню, отец, пока я приготовлю тебе завтрак. Все уже
есть, только тебя и дожидается. Ты, верно, прозяб?
- Что ж, Лиззи, мне не так-то жарко, это верно. А руки у меня так
болят, словно были гвоздями прибиты к веслам. Смотри, как покраснели! - Он
протянул к ней руки, но, быть может, цвет этих рук, а может быть, и
выражение лица дочери поразили его; он повернулся к ней боком и стал греть
руки у огня.
- Надеюсь, ты не был на реке в такую холодную ночь, отец?
- Нет, милая. Я был на барже, грелся у жаровни с угольями. А где
мальчишка?
- К чаю тебе осталось немножко бренди; выпей чаю, пока я поджарю этот
кусочек мяса. Если река станет, то-то будет горе для всех, правда, отец?
- Да, уж горя у нас всегда довольно, - сказал Старик, наливая в чашку
бренди из короткогорлой черной бутылки и стараясь лить как можно медленнее,
чтобы показалось больше, - беда и горе всегда висят над нами, словно сажа в
воздухе. Разве мальчишка до сих пор не встал?
- Вот и мясо готово, отец. Ешь скорее, пока оно не остыло и еще мягкое.
А когда позавтракаешь, мы сядем с тобой к огню и поговорим.
Но он понял, что Лиззи уклоняется от прямого ответа и, быстро взглянув
на койку, дернул дочь за уголок фартука и спросил:
- Куда девался мальчишка?
- Отец, садись завтракать, я сяду рядом с тобой и все тебе расскажу.
Он взглянул на нее, помешал чай и сделал два-три глотка, потом отрезал
карманным ножом кусочек мяса и сказал, прожевывая:
- Ну, говори! Куда девался мальчишка?
- Не сердись, отец. Кажется, у него большие способности к учению...
- Бессовестный щенок! - воскликнул родитель, потрясая ножом в воздухе.
- ...к этому у него способности есть, а к чему-нибудь другому нету, вот
он и решил учиться...
- Бессовестный щенок! - повторил родитель, все так же потрясая ножом.
- ...он знает, что у тебя лишних денег нет, отец, и не хочет быть тебе
в тягость, оттого и надумал идти искать себе счастья в ученье. Он ушел нынче
утром, отец, и очень плакал, уходя; он ушел в надежде, что ты когда-нибудь
простишь его.
- Пусть лучше никогда не приходит ко мне просить прощенья, - сказал
отец, потрясая ножом, чтобы подчеркнуть свои слова. - Пусть никогда мне на
глаза не показывается, даже и близко не подходит. Родной отец ему нехорош!
Он от родного отца отрекся. Так и отец тоже от него отрекается на веки
вечные, от щенка этакого!
Он оттолкнул от себя тарелку. Как все грубые и сильные люди в гневе,
чувствуя потребность пустить в ход силу, он зажал нож в кулаке и ударял им
по столу в конце каждой фразы, как ударял бы просто кулаком, если бы в нем
ничего не было.
- Ушел - и отлично. И гораздо лучше, что он ушел, а не остался. Только,
чтоб уж больше не возвращался сюда. Чтоб ноги его тут больше не было. И ты
не смей больше за него заступаться, чтобы я ни слова от тебя не слышал, не
то отец и от тебя отступится и все, что говорит про него, скажет и про тебя.
Вот теперь мне понятно, почему все эти людишки глядеть на меня но хотят.
Небось говорят один другому: "Вот идет человек, от которого родной сын
отрекся!" Лиззи...
Но тут она прервала его речь криком. Взглянув на нее, он увидел, что
она с изменившимся лицом пятится к стене, закрывая глаза ладонью.
- Перестань, отец! Не могу я видеть, как ты ударяешь ножом. Брось его!
Он в изумлении посмотрел на свой нож, все еще не разжимая кулака.
- Отец, мне страшно. Брось ножик, брось!
Испуганный выражением ее лица и криком, растерявшись от неожиданности,
он отшвырнул нож и поднялся с места, протягивая к ней разжатые руки.
- Что ты, Лиззи? Неужели ты подумала, что я могу ударить тебя ножом?
- Нет, отец, нет, ты никогда меня не тронешь.
- А разве я кого-нибудь трогал?
- Никого, милый. Я стану на колени и поклянусь, что я верю в это.
Положа руку на сердце, я верю, что никого! Но так было страшно смотреть!
похоже было... - и тут она снова закрыла лицо руками, - похоже было, что...
- На что похоже?
Воспоминание о том, как он был страшен вот только что, тяжелые
испытания вчерашней ночи и нынешнего утра оказались ей не под силу - она
замертво упала к его ногам, так ничего и не ответив.
До сих пор он никогда не видел, чтобы Лиззи падала в обморок. Он поднял
ее очень бережно, с нежностью, называл ее лучшей из дочерей и "бедной
крошкой", положил ее голову к себе на колени и пытался привести ее в
чувство. Когда это ему не удалось, он бережно опустил голову Лиззи на пол,
взял подушку, подсунул ее под черные косы Лиззи и стал искать на столе, не
осталось ли хоть глотка бренди. Оказалось, что нет ни капли - тогда он
поспешно схватил пустую бутылку и выбежал из дому.
Возвратился он так же поспешно и все с той же пустой бутылкой. Став на
колени возле дочери, он положил ее голову к себе на плечо и, окунув пальцы в
воду, смочил ее губы; при этом он говорил со злобой, озираясь то через
правое, то через левое плечо:
- Чума у нас в доме, что ли? Или какая зараза прилипла ко мне? Что за
беда стряслась над нами? И кто виноват в этой беде?
¶ГЛАВА VII - Мистер Вегг заботится о себе самом§
Сайлас Вегг, собираясь походом на Римскую империю, идет на нее через
Клеркенуэл *. Время - ранний вечер, погода - сырая и холодная. Располагая
досугом, мистер Вегг делает небольшой крюк: теперь, имея еще один источник
дохода, он свертывает свою ширму пораньше; а кроме того, из уважения к
самому себе он считает необходимым, чтобы в "Приюте" его поджидали с
нетерпением.
"Пускай Боффин подождет немножко - и пылу прибавится и ценить больше
будет", - думает Сайлас, ковыляя путем-дорогой, и прищуривает сначала правый
глаз, а потом левый, что, пожалуй, уже и лишнее: природа и без того
постаралась и прищурила ему оба глаза больше, чем следует.
- Если я с ним полажу так, как рассчитываю поладить, - рассуждает
Сайлас, ковыляя дальше, - то мне, пожалуй, не годится оставлять это место. А
то получается несолидно.
Подбодренный этой мыслью, он ковыляет быстрей и заглядывает далеко
вперед, что нередко бывает с честолюбивыми людьми, планы которых
откладываются на неопределенное время.
Будучи осведомлен, что около церкви в Клеркенуэле нашло себе прибежище
целое население ювелиров, мистер Вегг чувствует к этому району особенный
интерес и некоторое уважение. Однако его чувства несколько хромают с точки
зрения строгой морали, как хромает и сам мистер Вегг: они подсказывают ему
мысль о шапке-невидимке, в которой мистер Вегг мог бы беспрепятственно
удрать, унося с собой золотые часы и драгоценные камни, и решительно
отказываются от всякого сожаления к людям, которые лишились бы этих
ценностей.
Однако не к этим мастерским, где искусные ремесленники оправляют
жемчуга и брильянты в серебро и золото и где к их рукам прилипает столько
золота, что даже обогащенная вода, в которой они моют руки, идет в продажу,
- не к этим мастерским ковыляет мистер Вегг, а к убогим лавчонкам, где
бедняки покупают себе что есть, что пить и чем прикрываться от холода, - к
мастерским итальянцев, торгующих рамками, к лавчонкам цирюльников,
перекупщиков, торговцев собаками и певчими птицами. Из всех этих лавчонок,
втиснутых в узкий и грязный переулок, мистер Вегг выбирает одну с темным
окном, где тускло горит сальная свеча среди хаоса каких-то странных
предметов, смутно напоминающих клочки кожи и обломки палочек, - а впрочем,
ничего как следует разобрать невозможно, кроме самой свечи в старом жестяном
подсвечнике да двух лягушек в спирту, сражающихся на рапирах. Ковыляя еще
энергичнее, мистер Вегг вступает на темное, грязное крыльцо, толкает
грязную, темную боковую дверцу, подающуюся очень туго, и входит в темную,
грязную мастерскую. Темнота такая, что ничего нельзя разглядеть за маленьким
прилавком, кроме другой сальной свечи в жестяном подсвечнике, рядом с лицом
человека, который сидит на стуле, низко нагнувшись над чем-то.
Мистер Вегг кивает этому лицу.
- Добрый вечер!
Когда человек поднимает голову, оказывается, что лицо у него желтое, с
подслеповатыми глазами - над ним торчат вихры пропыленных рыжеватых волос.
Его обладатель сидит без галстука, расстегнув измятый воротник рубашки,
чтобы легче было работать. Поэтому же он работает без куртки; поверх
пожелтевшей рубашки на нем один только просторный жилет. Глаза у него
красные, утомленные, как у гравера, но он не гравер; выражением лица и
сутуловатостью он похож на сапожника, но он и не сапожник.
- Добрый вечер, мистер Венус. Не узнаете?
Что-то смутно припоминается мистеру Венусу; он встает, поднимает свечу
над прилавком, потом, опустив ее, освещает обе ноги мистера Вегга,
натуральную и искусственную.
- Ну, еще бы! - произносит он после этого. - Как поживаете?..
- Вегг, если припомните, - объясняет тот.
- Да, да, - говорит Венус. - Ампутирована в госпитале?
- Совершенно верно, - отвечает мистер Вегг.
- Да, да, - говорит Венус. - Как поживаете? Садитесь к огню, грейте...
грейте ту, другую.
Маленький прилавок так короток, что оставляет свободным доступ к
камину, который пришелся бы позади прилавка, будь тот несколько длиннее.
Мистер Вегг садится на ящик перед огнем и вдыхает теплый, приятный
запах, - отнюдь не похожий на запах мастерской. - "Потому что здесь, -
решает мистер Вегг про себя, для верности принюхавшись как следует, - должно
пахнуть плесенью, клеем, перьями, погребом, кожей, лаком и... (нюхнув еще
раз) пожалуй, сильней всего старыми мехами".
- Чай у меня заварен и лепешки подогреты, мистер Вегг, - не желаете ли
присоединиться?
Руководящим жизненным правилом мистера Вегга было ни от чего не
отказываться, и он ответил, что желает. Но в маленькой лавчонке до того
темно, до того много черных полок, подставок, углов и закоулков, что он
видит чашку мистера Венуса только потому, что та стоит рядом со свечкой, но
не видит, из какого таинственного хранилища мистер Венус достает вторую
чашку для гостя, и замечает ее только тогда, когда она оказывается под самым
его носом. В то же время мистер Вегг замечает хорошенькую мертвую птичку,
лежащую на прилавке: грудь у нее насквозь проколота длинной острой
проволокой; головкой, свернутой набок, она касается блюдца мистера Венуса.
Словно это Красногрудый Робин*, о котором поется в песенке, а мистер Венус -
воробей с луком и стрелами, а мистер Вегг - муравей с круглыми глазами.
Мистер Венус ныряет под прилавок и достает вторую, еще неразогретую
лепешку, вытаскивает стрелу из груди Робина и поджаривает лепешку на острие
этого смертоносного орудия. Когда лепешка подрумянилась, он ныряет снова и
достает масло, чем и завершаются его приготовления к чаю.
Мистер Вегг, как человек хитрый и притом уверенный, что ужин от него не
уйдет, отказывается от лепешки в пользу хозяина, для того чтобы смазать тому
механизм, если можно так выразиться, то есть для того, чтобы он смягчился и
настроился более гостеприимно. Лепешки исчезают мало-помалу, черные полки и
углы яснее выступают из темноты, и мистер Вегг различает, - правда, не сразу
и не очень ясно, - что на каминной полке напротив него стоит индийский
младенец в банке, головой вниз и свернувшись в три погибели, словно
собирается перекувырнуться, и перекувырнулся бы, будь банка пошире.
Когда, по его мнению, колеса мистера Венуса уже достаточно смазаны,
мистер Вегг подходит, наконец, к занимающему его предмету и спрашивает,
слегка потирая руки, что выражает некоторую нерешительность:
- А как шли мои дела в это время, мистер Венус?
- Очень плохо, - нелюбезно отвечает мистер Венус.
- Как? Разве я все еще тут? - с удивлением спрашивает Вегг.
- Пока еще тут.
Втайне Вегг, по-видимому, очень доволен, но, скрывая свои чувства, он
замечает:
- Странно! Чему вы это приписываете?
- Не знаю, чему и приписать, мистер Вегг, - отвечает Венус,
изможденный, меланхолического склада человек, слабым, жалобно-ворчливым
голосом: - Не могу вас вставить ни в один сборный экземпляр. Сколько ни
стараюсь, никак вас не приладишь. Всякий, кто хоть сколько-нибудь смыслит в
деле, сразу отметит вас и скажет: "Не годится! Не подходит!"
- Ну, хорошо, мистер Венус, но ведь, черт возьми, не может же быть,
чтобы так получалось только со мной одним, то есть лично у меня, -
протестует мистер Вегг с некоторым раздражением. - Это, надо полагать, часто
бывает со сборными экземплярами.
- С ребрами всегда так, это верно. Но не с другими костями. Когда я
берусь за сборку, то наперед знаю, что в отношении ребер никак нельзя
следовать природе, если давать разные ребра; у каждого человека свои ребра,
и ничьи чужие ему не подойдут; а все остальное я могу брать откуда угодно.
Вот только что я отослал один заказ в художественное училище - ну, красавец,
совершенный красавец. Одна нога от бельгийца, другая от англичанина, а
остальное - еще от восьмерых человек. Вот и говори после этого, что нельзя
делать сборные скелеты! И вы в конце концов должны куда-нибудь пригодиться,
мистер Вегг!
Сайлас разглядывает свою единственную ногу настолько пристально,
насколько это возможно при таком тусклом освещении, и, после некоторого
молчания, брюзгливо замечает, что "надо полагать, у других тоже что-нибудь
неладно. А почему же это происходит, как вы думаете?"
- Не знаю почему. Встаньте-ка на минуту! Подержите свечу.
Мистер Венус берет из угла рядом со своим стулом кость ноги, прекрасно
отчищенную и на диво искусно соединенную со стопой. Эти кости он сравнивает
с ногой мистера Вегга, а тот глядит на них так, словно ему примеряют
ботфорты для верховой езды.
- Нет, не знаю, отчего так выходит, а все же оно так. У вас кривизна в
этой кости, сколько могу судить. Других таких, как вы, мне еще никогда не
попадалось.
Мистер Вегг, недоверчиво взглянув на свою ногу и подозрительно на тот
образец, с которым ее сравнивали, делает вывод:
- Ставлю фунт, что нога не английская!
- Нетрудно и выиграть, когда у нас помешаны на всем иностранном!
Конечно, не английская: нога принадлежит вот этому французскому джентльмену.
Он кивает на темный угол за спиной мистера Вегга, и тот, слегка
вздрогнув, оглядывается на "французского джентльмена" и в конце концов
различает в темноте на полке одни только его ребра, собранные очень искусно,
словно панцирь или корсет.
- Гм! - произносит мистер Вегг, испытывая такое чувство, будто ему
кого-то представляют, - там у себя, во Франции, ты, верно, был не хуже
других, но никто не будет возражать, надеюсь, если я скажу, что не родился
еще тот француз, на которого мне хотелось бы походить!
В эту минуту грязную дверь сильно толкают снаружи, и в мастерскую
вваливается мальчуган, который говорит, дав сначала двери захлопнуться:
- Я за чучелом канарейки.
- Три шиллинга девять пенсов, - отвечает Венус. - Деньги принес?
Мальчик подает ему четыре шиллинга.
Мистер Венус, как всегда уныло, со вздохами и хныканьем, заглядывает то
туда, то сюда в поисках чучела; когда он берет свечу для того, чтобы легче
было искать, мистер Вегг замечает возле его колен очень удобную маленькую
полочку, приспособлению специально под руки скелетов, и очень похоже, что
они тянутся к мистеру Веггу, словно хотят его зацапать. Из этих рук мистер
Венус выхватывает канарейку в стеклянной клетке и показывает ее мальчику.
- Вот она! - хнычет он. - Как живая! На ветке, вот-вот вспорхнет!
Обращайся с ней поосторожнее: замечательный экземпляр. Да три пенса - это
будет четыре.
Мальчик забирает сдачу и уже открывает дверь, потянув ее к себе за
кожаный ремень, прибитый для этой пели, как вдруг Венус вскрикивает:
- Держи его! Вернись, негодяй! У тебя там зуб среди мелочи!
- Почем же я знал? Вы сами мне его дали. Не надо мне ваших зубов, у
меня свои есть, - пищит мальчик, копаясь в мелочи, и бросает зуб на
прилавок.
- Не дерзи, молодой человек, не гордись своей молодостью! - с чувством
отвечает мистер Венус. - Не бей лежачего; я и без того наказан судьбой.
Должно быть, зуб как-нибудь случайно попал в кассу. Они везде попадаются. В
кофейнике нынче утром было два зуба. Коренных.
- Ну и ладно, - огрызается мальчишка, - а чего же вы ругаетесь?
На это мистер Венус отвечает только, встряхивая пыльными волосами и
мигая подслеповатыми глазками:
- Не бей лежачего, не гордись своей молодостью - я и без того наказан
судьбой. Ты и понятия не имеешь, какое из тебя получится убожество, если я
тебя препарирую!
Этот довод, видимо, производит впечатление на мальчишку, и он убегает,
что-то бормоча.
- О боже мой, боже мой! - тяжело вздыхает мистер Венус, снимая нагар со
свечи, - тот мир, который казался таким цветущим, засох и увял. Вы хотите
осмотреть мастерскую, мистер Вегг? Позвольте, я вам посвечу. Мой верстак;
верстак моего подручного. Тиски. Инструмент. Кости разные. Черепа разные.
Индийский младенец в спирту. То же, африканский. Препараты в банках, разные.
Те, которые вы можете достать рукой, в отличной сохранности. Все попорченные
- наверху. Что лежит в тех корзинках над нами, я и сам не помню. Скажем,
человеческие кости. Кошки. Английский младенец в разобранном виде. Собаки.
Утки. Стеклянные глаза, разные. Чучела птиц. Сушеные шкурки. О боже мой! Вот
это общий вид, так сказать - панорама.
Он водил свечой таким образом, что все эти разнородные предметы то
послушно выступали на свет, будучи названы, то снова исчезали во тьме.
Мистер Венус в приступе тоски повторяет: "О боже мой, боже мой!" -
садится на место и уже в полном унынии опять наливает себе чая.
- А где же тут я? - спрашивает мистер Вегг.
- Где-то в сарае, на дворе, мистер Вегг... сказать по совести, я жалею,
что дал маху и купил вас у больничного сторожа.
- Слушайте, а сколько вы за меня дали?
- Да что ж, - отвечает Венус, дуя на блюдечко; его голова при этом
выступает из мрака над облаком пара, словно он воскрешает миф о
происхождении своей фамилии *, - вы были среди разной смеси, так что наверно
я не знаю.
Сайлас задает вопрос в новой редакции:
- А что вы за меня возьмете?
- Ну, - отвечает Венус, все так же дуя на чай, - Этого я не могу так
сразу вам сказать.
- Да будет вам, вы же сами говорили, что от меня вам толку мало, -
убеждает его Вегг.
- Для сборной работы, это верно, мистер Вегг; но вы можете оказаться
очень ценным экземпляром, в качестве... - тут мистер Венус обжигается
глотком чаю, такого горячего, что дух захватывает, и слезы выступают у него
на глазах, - в качестве, извините, - монстра.
Отведя в сторону негодующий взгляд, который выражает все, кроме
готовности извинить, Сайлас упорно идет к своей цели:
- Вы меня, кажется, знаете, мистер Венус; кажется, вам известно, что я
никогда не торгуюсь.
Мистер Венус глотает горячий чай, закрывая глаза при каждом глотке и
снова открывая их с судорожным усилием, однако ничем не выражает согласия.
- У меня имеется план преуспеть в жизни и возвыситься своими
собственными трудами, - говорит Вегг с чувством, - мне бы не хотелось,
признаюсь вам откровенно, - не хотелось бы при таких обстоятельствах
разбрасываться, так сказать, - наполовину здесь, наполовину там, - а
хотелось бы находиться в одном месте, как оно и следует порядочному
человеку.
- Так это еще только план, мистер Вегг? Значит и денег сейчас с вами
нет? Ну так я вам скажу, что я с вами сделаю: я вас придержу. Я человек
своего слова, и вам нечего беспокоиться, что я вас продам. Я вас придержу!
Это я вам обещаю. О боже мой, боже мой!
Мистер Вегг, вынужденный положиться на это обещание и желая угодить
Венусу, смотрит, как тот со вздохом наливает себе еще чая, затем говорит,
стараясь, чтобы его голос звучал сочувственно:
- Вы что-то невеселы, мистер Венус. Разве дела плохи?
- Никогда не шли так хорошо.
- Может, работа из рук валится?
- Никогда не валилась, а сейчас и подавно, мистер Вегг. Я не только
первый в своем ремесле: я сам и есть это ремесло. Если вам угодно, можете
купить скелет в Вест-Энде * и заплатить сколько платят в Вест-Энде, все
равно это будет моя работа. Я завален заказами: их у меня столько, сколько я
могу сделать с помощью моего молодого человека, я своей работой горжусь и
делаю ее с удовольствием.
Мистер Венус разглагольствует, простирая вперед правую руку, а блюдечко
держа в левой, и голос его звучит так, словно он вот-вот разрыдается.
- Положение дел не такое, чтобы горевать, мистер Венус.
- Мистер Вегг, я и сам знаю, что не такое. Мистер Вегг, я не стану
утверждать, будто в нашем ремесле мне совсем не найдется равного, но я
стараюсь совершенствоваться, занимаюсь анатомией, так что у меня есть имя:
меня знают. Мистер Септ, если бы мне вас принесли в разобранном виде, в
мешке с костями, я бы с закрытыми глазами рассортировал вес ваши косточки -
и мелкие и крупные - и снова собрал бы их в два счета, а уж позвонки
подобрал бы так, что вы сами удивились бы и пришли в восторг.
- Ну, хорошо, - замечает Сайлас вежливо, хотя вовсе не таким угодливым
тоном, как раньше, - опять-таки скажу, горевать не о чем. По крайней мере
вам лично горевать не о чем.
- Мистер Вегг, я знаю, что не о чем; сам знаю, что не о чем. Сердце у
меня болит, вот почему я горюю. Будьте так любезны, возьмите эту карточку и
прочтите ее вслух.
Сайлас берет в руки карточку, извлеченную Веиусом из ящика, где навален
всякий хлам, и, надев очки, читает:
- Мистер Венус.
- Да. Продолжайте.
- Набивает чучела животных и птиц.
- Да. Продолжайте.
- Препарирует и собирает скелеты.
- Вот оно! (Со стоном.) Вот оно! Мистер Вегг, мне тридцать два года, а
я холостяк. Мистер Вегг, я люблю ее. Мистер Вегг, она достойна любви короля.
Сайлас несколько струхнул, когда мистер Венус вскочил с места и в своем
увлечении схватил его за воротник; но мистер Венус тут же, попросив
извинения, садится снова и произносит со спокойствием отчаяния:
- Она против моего ремесла.
- А она знает, что это выгодно?
- Знает, что выгодно, и все-таки она против, и нисколько не ценит моего
искусства. "Не желаю, - пишет она своей собственной рукой, - чтобы меня
равняли с каким-нибудь скелетом".
Мистер Венус наливает себе еще чая, с выражением самой глубокой скорби
во взгляде и даже в позе.
- Вот человек добрался до вершины, мистер Вегг, и только тут увидал,
что не для чего было стараться! Сидишь тут ночью, среди самых замечательных
трофеев моего искусства, и думаешь: "Что они со мной сделали? Погубили меня.
Довели до того, что пришлось от нее услышать: "Не желаю, чтобы меня равняли
с каким-нибудь скелетом!"
Повторив это роковое выражение, мистер Венус снова пьет чай большими
глотками и объясняет, почему он пьет столько чая:
- Вот что меня печалит. Когда я окончательно опечалюсь, наступает вроде
как бы летаргия. А когда я сижу и пью чай часов до двух ночи, то я
забываюсь. Не стану вас больше задерживать, мистер Вегг. Я теперь плохая
компания.
- Я не потому ухожу, - говорит Вегг, вставая с места, - а потому, что
мне уже пора. Мне надо идти к Гармону.
- Куда? - спрашивает мистер Венус. - Это не к тому ли Гармону, что
возле Бэтл-Бриджа?
Мистер Вегг подтверждает, что идет именно туда.
- Вам, должно быть, порядочно повезло, что вы туда пролезли. У них там
денег куры не клюют.
- Подумать только, - говорит Вегг, - что вам и это известно: очень уж
вы скоро догадались. Удивительное дело!
- Ничего нет удивительного, мистер Вегг. Старик всем интересовался, ему
всегда хотелось знать цену тому, что он находил в мусоре; мало ли он ко мне
перетаскал костей, перьев и всякой всячины.
- Да что вы!
- Да. (О боже мой, боже мой!) И похоронили его здесь по соседству,
знаете ли. Вон там.
Мистер Вегг этого не знал, но делает вид, что знает, сочувственно кивая
головой. Он переводит взгляд туда, куда указывает кивок Венуса, словно желая
уловить направление.
- Я тоже интересовался этой находкой в реке, - говорит Венус, (Она
тогда еще не писала мне так язвительно.) У меня там есть... А впрочем, не
стоит говорить.
Вытянув руку, он поднял свечу к одной из темных полок, но как только
мистер Вегг обернулся, чтобы взглянуть, тут же передумал.
- Старика здесь очень хорошо знали. Рассказывали всякие истории насчет
того, что он будто бы прятал ценности в мусорных кучах. Вряд ли там
что-нибудь нашли. Вы ничего не слыхали, мистер Вегг?
- Ничего там не нашли, - подтверждает мистер Вегг, который впервые про
это слышит.
- Не буду вас больше задерживать. Всего лучшего!
Несчастный мистер Венус пожимает ему руку, качая головой, и,
сгорбившись на своем стуле, снова наливает себе чая.
Мистер Вегг, потянув дверь за ремешок, оглядывается через плечо и
видит, что это движение сотрясло всю ветхую каморку: колышется пламя свечи,
оживают на мгновение все три младенца - английский, индийский и африканский;
разные скелеты, французский джентльмен, кошки с зелеными глазами, собаки,
утки и вся остальная коллекция дергается словно в параличе, а бедняга
Красногрудый Робин у самого локтя мистера Венуса перевертывается на бок. В
следующую минуту мистер Вегг уже ковыляет по грязи, при свете газовых
фонарей.
¶ГЛАВА VIII - Мистер Боффин советуется§
Тот, кому случалось в описываемое нами время сворачивать с Флит-стрит в
Тэмпл *, долго блуждать вокруг Тэмпла, и, наткнувшись, наконец, на угрюмое
кладбище, в отчаянии обвести взглядом угрюмые окна окружающих домов, и в
самом угрюмом из этих домов заметить угрюмого мальчика, в его лице охватывал
единым взглядом старшего клерка, младшего клерка, клерка по гражданским
делам, клерка по нотариальным актам, клерка по бракоразводным делам, клерка
всех оттенков и разновидностей - словом, всю контору мистера Мортимера
Лайтвуда, не так давно нарванного в газетах "известным адвокатом". Мистер
Боффин, не раз имевший дело с этим экстрактом адвокатской конторы и в той же
конторе и у себя в "Приюте", сразу узнал мальчика в лицо, завидев его в этом
пыльном гнезде.
На третий этаж, где находилось окно, он поднимался, погруженный в
размышления о превратностях, постигших Римскую империю, и весьма сожалея о
смерти добродушного Пертинакса *, который пал жертвой разъяренных
преторианцев не далее как вчера вечером, оставив государственные дела в
крайнем беспорядке.
- Здравствуйте, здравствуйте! - помахивая рукой, воскликнул мистер
Боффин, когда угрюмый мальчик, носивший очень ему идущую фамилию Вред,
открыл перед ним дверь. - Хозяин дома?
- Мистер Лайтвуд приглашал вас прийти в это время, сэр?
- Если приглашал, так не даром, сами знаете, - возразил мистер Боффин.
- Я ему заплачу, любезный.
- Само собой разумеется, сэр. Может, зайдете? Мистера Лайтвуда нет
дома, но я жду его с минуты на минуту. Присядьте в кабинете мистера
Лайтвуда, сэр, пока я справлюсь в книге консультаций.
И юный Вред весьма торжественно извлек из своей конторки длинную и
тощую записную книгу в оберточной бумаге и забормотал, водя пальцем сверху
вниз по странице:
- Мистер Агз, мистер Багз, мистер Вагз, мистер Гагз, мистер Дагз,
мистер Боффин. Да, сэр, совершенно верно. Вы пришли немножко рано, сэр. Но
мистер Лайтвуд скоро вернется.
- Мне не к спеху, - сказал мистер Боффин.
- Благодарю вас, сэр. Если разрешите, я уж кстати занесу вашу фамилию в
список посетителей на сегодняшний день.
Юный Вред все так же торжественно достал другую книгу, взял перо,
пососал его, обмакнул в чернила и, прежде чем вписать фамилию мистера
Боффина, провел пальцем по длинному столбцу имен.
- Мистер Алли, мистер Балли, мистер Валли, мистер Галли, мистер Далли,
мистер Жалли, мистер Залли, мистер Илли, мистер Катли. И мистер Боффин.
- А у вас тут строгий порядок, любезный? - сказал мистер Боффин, после
того как его записали в книгу.
- Да, сэр, без этого мне бы не справиться, - объяснил мальчик.
Он, вероятно, хотел этим сказать, что окончательно рехнулся бы, если б
не придумал себе занятия. Не имея в своем одиночном заключении ни оков,
чтобы начищать их до блеска, ни деревянной чашки, чтобы покрывать ее
резьбой, он напал на мысль перечитывать вслух фамилии в обеих книгах и
выписывать из адрес-календаря имена лиц, якобы имеющих дела с мистером
Лайтвудом. Такое занятие тем более способствовало поднятию его духа, что
характера он был обидчивого и отсутствие клиентов у хозяина считал позором
для себя лично.
- А давно ли ты сделался юристом? - с обычным своим любопытством
спросил мистер Боффин.
- Да уж года три, сэр.
- Значит, родился юристом, можно считать! - восхитился мистер Боффин. -
А нравится тебе это дело?
- Да так себе, - возразил юный Вред, тяжело вздыхая, словно все
профессиональные огорчения остались для него уже позади.
- Сколько же ты получаешь?
- Вдвое меньше, чем мне хотелось бы, - отвечав юный Вред.
- А сколько бы ты хотел получать?
- Пятнадцать шиллингов в неделю.
- Сколько же, к примеру, тебе понадобится времени, чтобы сделаться
судьей? - после некоторого молчания спросил мистер Боффин, окинув глазами
всю его маленькую фигурку.
Мальчик ответил, что этого как раз он еще не успел высчитать.
- Кто же тебе помешает добиться своего, верно я говорю? - сказал мистер
Боффин.
Мальчик ответил, что ему действительно никто не помешает добиваться
своей цели, поскольку он имеет честь быть британцем, который никогда,
никогда не будет рабом *. Однако мало ли что бывает на свете, может,
что-нибудь и помешает ему.
- А не помогут ли тебе в этом деле один-два фунта? - спросил мистер
Боффин.
У юного Вреда не имелось никаких сомнений на этот счет, и мистер Боффин
подарил ему два фунта в благодарность за внимание к его (мистера Боффина)
делам, которые он теперь считал все равно что улаженными.
После этого мистер Боффин уже до самого прихода мистера Лайтвуда сидел
смирно, приставив к уху палку и словно слушая домового, сплетничавшего ему
про контору. Он разглядывал книжный шкафчик с судебными протоколами и
отчетами, окно, пустой синий мешок, палочку сургуча, перо, коробку с
облатками, яблоко - все это сильно запыленное, - бювар со множеством
чернильных пятен и брызг, ружейный чехол, плохо замаскированный под нечто,
имеющее отношение к закону, и железный ящик с надписью "Дело Гармона".
Мистер Лайтвуд объяснил, что был у поверенного, вместе с которым он
приглашен вести дело мистера Боффина.
- Оно и видно, что мои дела порядком вас замучили! - сочувственно
отозвался мистер Боффин.
Мистер Лайтвуд, не сочтя нужным объяснить, что утомление у него
хроническое, сообщил, что, поскольку со всеми формальностями уже покончено,
завещание покойного Гармона утверждено, смерть ближайшего наследника Гармона
установлена, и прочее, и прочее, и на этот счет уже имеется решение
Канцлерского суда, и прочее, и прочее, он, мистер Лайтвуд, к величайшему
своему удовлетворению, имеет честь и удовольствие, и прочее, и прочее,
поздравить мистера Боффина со вступлением в права наследства, в качестве
единственного оставшегося в живых наследника, и теперь мистеру Боффину
предстоит получить свыше ста тысяч фунтов, которые лежат на текущем счету в
Английском банке, опять-таки и прочее, и прочее.
- И что особенно приятно, мистер Боффин, так это то, что с вашим
капиталом никакой возни не будет. Ни имений, которыми надо управлять, ни
арендной платы, приносящей столько-то процентов убытку в плохие годы (весьма
недешевый способ прославиться через газеты!), ни избирателей, с которыми
надо возиться, ни доверенных, которые снимают сливки, прежде чем подать
молоко на стол. Вы можете хоть завтра же утром положить весь капитал в
шкатулку и увезти его... ну хотя бы в Скалистые горы. Поскольку всякий,
по-видимому, считает своим непременным долгом раньше или позже упомянуть в
разговоре Скалистые горы таким тоном, будто он их знает вдоль и поперек, то
надеюсь, вы извините, что и я к вам пристаю с этой скучнейшей географией, -
заключил мистер Лайтвуд, лениво улыбнувшись.
Мистер Боффин, не вполне уяснив себе последнюю фразу, растерянно
посмотрел сначала на потолок, потом на ковер.
- Не знаю, право, что вам и сказать на этот счет, - заметил он. - Мне и
без того жилось неплохо. Уж очень много забот прибавится!
- Так не берите на себя этих забот, любезнейший мистер Боффин!
- То есть как это не брать? - вопросил мистер Боффин.
- Говоря теперь со всей безответственностью частного лица, а не с
глубокомыслием профессионального советчика, - ответил Мортимер, - я бы
сказал: уж если вас так угнетают размеры капитала, вы можете найти утешение
в мысли, что его очень легко убавить. А если вам и это покажется
затруднительно, можете утешиться еще одним соображением: найдется множество
охотников помогать вам.
- Я что-то плохо вас понимаю, - возразил мистер Боффин, по-прежнему в
недоумении. - Ничего, знаете ли, не вижу хорошего в том, что вы говорите.
- А разве есть в жизни что-нибудь хорошее? - спросил Мортимер, поднимая
брови.
- Да, у меня бывало, - задумчиво глядя на него, отвечал мистер Боффин.
- Когда я еще служил десятником в "Приюте" - до того как он стал "Приютом",
- мне это дело очень нравилось. Старик был сущий татарин (не в укор его
памяти будь сказано), зато смотреть за работами с раннего утра до позднего
вечера было очень приятно. Жалко даже, что он нажил такую уйму денег. Для
него же было бы лучше, если б он поменьше о них думал. Будьте уверены,
заботы ему и самому были в тягость! - вдруг сделал он открытие.
Мистер Лайтвуд кашлянул, не вполне убежденный.
- А если говорить насчет того, что хорошо, а что нет, - продолжал
мистер Боффин, - так, боже милостивый, ежели разобрать все как следует, одно
за другим, разве от денег можно ждать добра? Когда старик в конце концов
поступил по справедливости с бедным мальчиком, ничего хорошего из этого не
вышло. Беднягу убили в ту самую минуту, когда он, можно сказать, подносил
чашку с блюдечком к устам. Теперь я могу сказать вам, мистер Лайтвуд, что мы
с миссис Боффин всегда заступались за беднягу, и как только старик нас за
это не честил! Помню, однажды миссис Боффин высказала ему напрямик свое
мнение насчет родственных отношений, а он сорвал с нее шляпку (она почти
всегда носила черную соломенную шляпку, для удобства, на самой макушке) и
пустил колесом через весь двор. Как не помнить! А в другой раз, когда он,
мало того что сорвал шляпку, но и дошел до личностей, я ему чуть было не дал
по шее, да миссис Боффин бросилась нас разнимать, и я угодил ей прямо в
висок. Она так и повалилась, мистер Лайтвуд. Как подкошенная!
Мистер Лайтвуд пробормотал, что это "делает честь ему и сердцу миссис
Боффин".
- Вы понимаете, - продолжал мистер Боффин, - я для того только это
говорю теперь, когда все уже позади, чтобы показать вам, что мы с миссис
Боффин всегда стояли за детей, как оно и следует по христианству. Мы с
миссис Боффин заступались за девочку, заступались и за мальчика; мы с ней
шли против старика; а ведь он каждую минуту мог выгнать нас на улицу, не
глядя на все наши старания. А миссис Боффин, - продолжал он, понизив голос,
- до того дошла, что при мне прямо в лицо назвала его бессердечным негодяем.
Теперь, когда она стала модницей, ей, может, неприятно про это вспоминать.
Мистер Лайтвуд пробормотал:
- Доблестный саксонский дух... предки миссис Боффин... стрелки из
лука... при Азенкуре и Креси *.
- Мы с ней в последний раз видели бедного мальчика, - продолжал мистер
Боффин, мало-помалу расчувствовавшись и начиная таять (что свойственно
всякому жиру), - когда ему было всего семь лет от роду. Ведь когда он
вернулся, чтобы вступиться за сестру, мы уезжали из города насчет одного
контракта - там надо было сначала просеивать, а потом уже возить - а мальчик
приехал, да и опять уехал, пробыв дома не больше часу. Так вот, ему было
тогда всего семь лет. Он уезжал в эту заграничную школу один-одинехонек, все
его забросили, и зашел он в наш домик (во дворе теперешнего "Приюта")
погреться у огня. На нем был жиденький такой дорожный костюмчик. За дверями,
на пронзительном ветру, стоял его тощий чемоданчик, который я должен был
донести до парохода: старик и слышать не хотел о том, чтобы дать ему шесть
пенсов на кэб. Миссис Боффин, тогда еще совсем молодая женщина, пышная как
роза, стала на колени перед огнем, согрела руки и начала оттирать щеки
ребенку: а как увидела, что у него слезы на глазах, то заплакала сама,
крепко обняла его за шею, словно хотела защитить, и говорит мне: "Я бы все
на свете отдала, лишь бы убежать отсюда вместе с ним!" Не могу сказать, чтоб
мне это было приятно, но только после этого я стал еще больше уважать миссис
Боффин. Бедняжка прижался к ней, а она к нему, а потом, когда старик позвал
мальчика, он сказал: "Пора идти! Благослови вас боже!" - а сам так посмотрел
на нас обоих, словно в смертной тоске. Как он посмотрел! Я проводил его на
пароход (сначала угостил любимыми его лакомствами), подождал, пока он уснет
на своей койке, и только после того вернулся к миссис Боффин. Но сколько я
ни рассказывал, как я его оставил, все напрасно, ей казалось, что он смотрит
точно тем же взглядом, каким смотрел тогда на нас обоих. Но в одном
отношении это пошло нам на пользу. Своих детей у нас не было, и нам всегда
хотелось иметь хоть одного. Но только не после этого. "Оба мы могли бы
умереть, - говорила миссис Боффин, - и наш мальчик смотрел бы вот так же на
чужих". Бывало, по ночам, когда стояли большие холода, или завывал ветер,
или дождь лил как из ведра, она просыпалась вся в слезах и вскрикивала:
"Неужели ты не видишь его лица? Боже, приюти бедняжку!" А потом, с годами,
это у нее прошло, как многое проходит.
- Любезный мистер Боффин, все на свете проходит и обращается в прах и
мусор, - вяло улыбаясь, сказал мистер Мортимер.
- Я бы не сказал, что все, - возразил мистер Боффин, которого, видно,
сердил скептический тон Лайтвуда, - много есть такого, чего я никогда не
находил среди мусора. Так вот, сэр. Мы с миссис Боффин все старели да
старели на службе у хозяина, пока его не нашли мертвым в кровати. Тогда мы с
женой запечатали шкатулку, которая всегда стояла на столике рядом с
кроватью, и так как мне приходилось слышать, что Тэмпл - это такое место,
где берут подряды на всякий адвокатский мусор, то я и отправился сюда искать
адвоката, увидел, как ваш молодой человек давит мух на окне перочинным
ножиком, окликнул его, не имея тогда еще удовольствия быть с вами знакомым,
и таким способом добился этой чести. Потом вы и еще один джентльмен в таком
неудобном галстуке под маленькой аркой на подворье святого Павла...
- Докторс-Комтонс *, - заметил Лайтвуд, - в коллегии докторов
Гражданского права.
- Мне показалось, будто его звали по-другому. - подумав, сказал мистер
Боффин. - Ну, да вам лучше знать. - Потом вы и доктор Скоммонс взялись за
дело, написали все это как нужно, приняли меры, чтобы разыскать бедного
мальчика, и, наконец, нашли его, а мы с миссис Боффин частенько говорили
друг другу: "Вот мы и опять его увидим, при более счастливых
обстоятельствах". Но этому не суждено было статься, а печальнее всего то,
что деньги в конце концов так ему и не достались.
- Зато они попали в достойные руки, - слегка наклонив голову, заметил
Лайтвуд.
- Они достались нам с миссис Боффин только сегодня, только сейчас, к
этому-то я и веду; ведь мы столько ждали именно этого дня и этого часа.
Мистер Лайтвуд, это было злодейское, жестокое убийство. Оно, неизвестно для
чего, обогатило нас с миссис Боффин. За поимку и осуждение убийцы мы
предлагаем десятую часть нашего капитала - награду в десять тысяч фунтов.
- Это слишком много, мистер Боффин.
- Мистер Лайтвуд, мы вместе с миссис Боффин назначили эту сумму и на
этом стоим.
- Однако позвольте вам заметить, - возразил Лайтвуд, уже не с
легкомыслием частного лица, а с глубокомыслием профессионала, - что
предлагать такую огромную награду - большой соблазн: это может навести на
ложные подозрения; появятся подстроенные улики, фальшивые обвинения. Обещать
такую награду - значит играть с огнем.
- Нет, что ж, - сказал несколько озадаченный мистер Боффин, - мы уж
решили столько отложить на это дело. А надо ли будет открыто назначать такую
сумму в новом объявлении от нашего имени...
- От вашего имени, мистер Боффин, от вашего.
- Ну ладно, пускай от моего, оно ведь у нас с миссис Боффин одно и
означает нас обоих, - вот об этом вам самим придется подумать, когда будете
составлять бумагу. Но это первое поручение, которое я даю своему адвокату,
вступив в права наследства.
- Ваш адвокат, мистер Боффин, - ответил Лайтвуд, делая очень
коротенькую заметку очень ржавым пером, - с удовольствием принимает ваше
поручение. Будет еще что-нибудь?
- Еще только одно, и ничего больше. Составьте мне завещаньице покороче,
но так, чтоб как можно крепче: насчет того, что весь капитал я оставляю
"моей возлюбленной жене Генриетте Боффин, единственной душеприказчице".
Напишите как можно короче, вот этими самыми словами, но чтобы оно было
крепко.
Не зная, как понять слова мистера Боффина насчет крепости завещания,
Лайтвуд стал осторожно нащупывать почву:
- Извините, но профессиональное глубокомыслие требует точности. Когда
вы говорите "крепко"...
- Я и хочу сказать "крепко", - объяснил мистер Боффин.
- Совершенно верно. И как нельзя более похвально. Но эта самая крепость
должна к чему-нибудь обязывать миссис Боффин?
- Обязывать миссис Боффин? - прервал ее супруг. - Ну нет! С чего это
вам вздумалось? Я хочу закрепить все имущество за ней, чтоб его уж никак не
могли у нее отнять.
- Закрепить без всяких условий, чтобы она могла с ним делать все, что
хочет? Безусловно?
- Безусловно? - повторил мистер Боффин, отрывисто рассмеявшись. - Еще
бы! Хорошенькое было бы дело, ежели бы я вздумал к чему-нибудь обязывать
миссис Боффин. В мои-то годы!
И это поручение было также принято мистером Лайтвудом; приняв его,
мистер Лайтвуд пошел проводить мистера Боффина к выходу и чуть было не
столкнулся в дверях с мистером Юджином Рэйберном. Свойственным ему
невозмутимым тоном Лайтвуд произнес:
- Позвольте познакомить вас, - и объяснил, что мистер Рэйберн весьма
сведущий в законах юрист и что он, частью в интересах дела, частью же ради
удовольствия, познакомил мистера Рэйберна с некоторыми подробностями
биографии мистера Боффина.
- Очень рад познакомиться с мистером Боффином, - сказал Юджин, хотя по
его лицу нельзя было заметить никакой радости.
- Спасибо, сэр, спасибо, - ответил мистер Боффин. - Как вам нравится
ваша профессия?
- М-м... не особенно, - отвечал Юджин.
- Слишком суха, по-вашему, а? Что ж, мне так кажется, надо несколько
лет поработать как следует, чтобы изучить это дело. Самое главное -
работать. Воззрите на пчел...
- Извините, пожалуйста, - возразил Юджин, невольно улыбнувшись, -
должен вам сказать, что я всегда возражаю против сравнения с пчелой.
- Вот как! - сказал мистер Боффин.
- Я возражаю из принципа, как двуногое.
- Как что? - спросил мистер Боффин.
- Как двуногое животное. Из принципа, в качестве двуногого, я возражаю
против того, что меня вечно сравнивают с насекомыми и четвероногими. Я
возражаю против того, что в своих действиях я должен сообразоваться с
действиями пчелы, собаки, паука или верблюда. Вполне согласен, что верблюд,
например, весьма воздержанное животное; но у него несколько желудков, а у
меня всего один. Кроме того, у меня нет такого удобного и прохладного
погреба для хранения напитков.
- Но я ведь говорил про пчелу, - возразил мистер Боффин, несколько
затрудняясь ответом.
- Вот именно. И разрешите вам заметить, что ссылки на пчелу не вполне
основательны. Ведь мы рассуждаем отвлеченно. Допустим на минуту, что между
пчелой и человеком в рубашке и брюках существует аналогия (что я отрицаю) и
что человеку положено учиться у пчелы (что я также отрицаю); но ведь это еще
вопрос, чему он должен учиться? Следовать ее примеру или, наоборот, избегать
подражания? Когда ваши друзья-пчелы хлопочут до самозабвения, увиваясь
вокруг своей повелительницы, и волнуются от малейшего ее движения, следует
ли нам, людям, поучаться величию низкопоклонства перед знатью или же
презирать ничтожество "Придворных известий"? Еще вопрос, мистер Боффин, не
следует ли разуметь улей в сатирическом смысле?
- Во всяком случае, пчелы работают, - заметил мистер Боффин.
- Д-да, работают больше, чем нужно, - пренебрежительно отозвался Юджин,
- они производят больше, чем могут потребить, они неустанно хлопочут и
жужжат, одержимые своей единственной мыслью, пока смерть их не настигнет. Уж
не пересаливают ли они, как вы думаете? И неужто человеку-труженику нельзя
даже и отдохнуть из-за ваших пчел? И неужели мне нельзя переменить
обстановку, из-за того что пчелы никуда не ездят? Мистер Боффин, мед очень
хорош за завтраком, но если рассматривать его с точки зрения рядового
школьного учителя и моралиста, то я буду возражать против деспотического
хвастовства ваших друзей-пчел. При всем моем уважении к вал!.
- Спасибо, - сказал мистер Боффин. - До свидания, до свидания.
Тем не менее почтенный мистер Боффин поплелся прочь, не в силах
отогнать от себя неприятную мысль, - что на свете есть много неладного и
помимо того, что связано с имуществом Гармона. И, шагая по Флит-стрит в
таком настроении, он заметил, что за ним по пятам идет какой-то очень
прилично одетый человек.
- Ну-с, - круто остановившись, сказал мистер Боффин, прерванный на
середине своих размышлений, - что же дальше?
- Извините, мистер Боффин.
- И фамилию узнали? Как это вы ухитрились? А я вот вас не знаю.
- Да, сэр, вы меня не знаете.
Мистер Боффин взглянул в упор на незнакомца, а тот - на мистера
Боффина.
- Верно, я вас не знаю, - сказал мистер Боффин, глядя на мостовую, как
будто она была составлена из лиц, среди которых он рассчитывал найти
похожее.
- Я человек неизвестный, и вряд ли меня вообще кто-нибудь знает, -
сказал незнакомец, - но богатство мистера Боффина...
- Ах, так об этом уже болтают! - пробормотал мистер Боффин.
- ...и романтические обстоятельства, связанные с получением наследства,
сделали его известным. Недавно мне указали вас на улице.
- Что ж, - возразил мистер Боффин, - надо думать, вы были разочарованы,
когда вам меня показали, и если б не ваша вежливость, вы бы так и говорили,
я и сам знаю, что смотреть тут не на что. А что же вам от меня нужно? Вы
ведь не адвокат?
- Нет, сэр.
- Может, хотите мне что-нибудь сообщить за вознаграждение?
- Нет, сэр.
По лицу незнакомца на миг пробежала тень, но тут же исчезла.
- Если не ошибаюсь, вы шли за мной от моего адвоката и пытались
привлечь мое внимание. Говорите прямо! Так или нет? - довольно сердито
спросил мистер Боффин.
- Да.
- Для чего вы это делали?
- Если вы разрешите мне идти рядом с вами, мистер Боффин, я вам скажу.
Не хотите ли вы свернуть вот сюда - кажется, это Клиффордс-Инн * - тут нам
легче будет услышать друг друга, чем среди уличного шума.
("Ну, - подумал мистер Боффин, - если он предложит мне сыграть в кегли,
или познакомиться с джентльменом из провинции, недавно получившим
наследство, или купить у него случайно найденную золотую цепочку, я ему дам
в ухо!" С этой тайной мыслью, держа трость так, как Панч * держит свою
дубинку, мистер Боффин свернул в Клиффордс-Инн.)
- Мистер Боффин, проходя нынче утром но Чансери-лейн, я заметил, что вы
идете впереди меня. Я позволил себе следовать за вами, но не решился с вами
заговорить, пока вы не вошли к своему адвокату. Я ждал вас на улице.
("Что-то не похоже на кегли или на джентльмена из провинции, и на
золотую цепочку тоже не похоже, - подумал мистер Боффин, - а там кто его
знает".)
- Боюсь, что вы сочтете мое намерение слишком дерзким, кажется так
поступать не принято, но я все-таки отважусь. Если вы зададите мне или
скорее самому себе вопрос, что придало мне такую смелость, то я отвечу: мне
говорили, что вы человек прямой и честный, что сердце у вас самое доброе и
что судьба наградила вас женой, которая отличается теми же качествами.
- Насчет миссис Боффин это вам верно говорили, - ответил мистер Боффин,
опять оглядывая своего нового знакомца. Во всей его манере сказывалась
какая-то подавленность: он и шел, не поднимая глаз, хотя чувствовал, что
мистер Боффин за ним наблюдает, и говорил пониженным голосом. Но тон у него
был непринужденный, а голос приятный, хотя и сдержанный.
- Если прибавить, что я и сам вижу то же, о чем говорит молва: что
богатство нимало не испортило вас, что вы ничуть не зазнались, - надеюсь,
вы, как человек прямодушный, не заподозрите меня в желании польстить вам,
наоборот, поверите, что единственной моей целью было оправдаться перед вами,
ибо моей навязчивости нет никакого другого оправдания.
("Сколько? - подумал мистер Боффин. - Должно быть, сейчас начнет о
деньгах. Сколько ему надо?")
- Вы, мистер Боффин, вероятно, перемените образ жизни, поскольку
изменились ваши обстоятельства. Вероятно, вы начнете жить более широко,
займетесь устройством ваших дел, будете получать много писем. Если бы вы
взяли меня секретарем...
- Чем? - переспросил мистер Боффин, широко раскрыв глаза.
- Секретарем.
- Вот это так штука! - произнес мистер Боффин.
- Или сделали меня своим поверенным, как бы ни назвать эту должность, -
продолжал незнакомец, удивляясь удивлению мистера Боффина, - и я докажу вам
свою преданность и благодарность и, надеюсь, сумею оказаться вам полезным.
Естественно, вы можете подумать, что я гонюсь за деньгами. Это не верно - я
готов вам прослужить и год и два, - какой хотите срок, а потом уже
договариваться о плате.
- Откуда вы приехали? - спросил мистер Боффин,
- Я побывал во многих странах, - отвечал тот, глядя ему прямо в глаза.
Знакомство мистера Боффина с названиями и местоположением чужих стран
было довольно ограничено по объему и весьма смутно по характеру, и потому он
придал следившему вопросу уклончивую форму.
- Из какого же, собственно, места?
- Я побывал во многих местах.
- Чем вы там занимались? - спросил мистер Боффин.
Но и тут он немногого добился, получив ответ:
- Я учился и путешествовал.
- Не сочтите за вольность, что я так прямо спрашиваю, но все-таки чем
же вы зарабатываете на жизнь?
- Я уже говорил вам, чего добиваюсь, - возразил тот, опять взглянув на
него с улыбкой. - Все мои планы потерпели крах, и мне нужно начинать жизнь,
можно сказать, заново.
Не зная, как отделаться от просителя, и чувству я себя тем более
неловко, что, судя по манерам и внешности незнакомца, с ним надо было
обращаться деликатно, почтенный мистер Боффин в поисках вдохновения обратил
взоры на замшелый садик Клиффордс-Инна. Он увидел воробьев, кошек, гниль и
плесень, а кроме этого, там решительно нечем было вдохновляться.
- Я до сих пор еще не назвал своего имени, - продолжал незнакомец,
доставая визитную карточку из тощего бумажника. - Меня зовут Роксмит. Я живу
у некоего мистера Уилфера, в Холлоуэе.
Мистер Боффин еще раз изумился.
- У отца мисс Беллы Уилфер? - спросил он.
- Да, совершенно верно. У моего хозяина есть дочь, которую зовут Белла.
Все утро, и даже не одно утро, а несколько дней подряд это имя не
выходило из головы у мистера Боффина, и потому он сказал:
- Однако ж это странно! - И, держа карточку в руке, снова уставился на
Роксмита, забыв о всяких приличиях. - А, кстати сказать, верно, кто-нибудь
из этого семейства указал вам на меня?
- Нет. Я ни с кем из них не выходил на улицу.
- Так, значит, вы слышали, как они говорили обо мне?
- Нет. Я занимаю отдельное помещение и почти не общаюсь с ними.
- Еще того чудней! -воскликнул мистер Боффин, - Ну, право, сэр,
откровенно говоря, не знаю, что вам ответить.
- И не говорите ничего, - возразил мистер Роксмит, - а лучше позвольте
мне зайти к вам на днях. Я не настолько самоуверен и вовсе не думал, что вы
почувствуете ко мне доверие с первого взгляда и возьмете меня прямо с улицы.
Если разрешите, я наведаюсь за ответом как-нибудь после, когда вы надумаете.
- Это правильно, я ничего не имею против, - сказал мистер Боффин, -
только давайте уговоримся наперед, чтобы вам было ясно, я ведь и сам не
знаю, понадобится ли мне когда-нибудь секретарь - кажется, вы сказали
"секретарь", не так ли?
- Да.
Мистер Боффин опять широко раскрыл глаза и, оглядев просителя с головы
до ног, повторил:
- Странно! А вы уверены, что это так называется "секретарь"? Верно ли?
- Да, уверен.
- Секретарь, - повторил мистер Боффин, вдумываясь в это слово. - Чтобы
мне понадобился секретарь или что-нибудь вроде, мало похоже, разве только
если мне вдруг понадобится человек с луны. Мы с миссис Боффин еще не решили,
будут ли у нас какие перемены в образе жизни, Миссис Боффин большая охотница
до всякой моды, но у нас в "Приюте" она уже все устроила по-модному и,
может, не захочет ничего больше менять. Как бы оно ни было, сэр, если у вас
дело не к спеху, то лучше бы вы зашли в "Приют" недельки через две. Кроме
всего прочего, считаю долгом прибавить, что у меня уже нанят литературный
человек на деревянной ноге и расставаться с ним я не намерен.
- Очень жаль, что меня уже предупредили, - ответил Роксмит с видимым
удивлением, - но, может быть, найдутся и другие обязанности?
- Видите ли, - с достоинством отвечал мистер Боффин, - насчет
обязанностей моего литературного человека, так это дело ясное. По долгу
службы он разрушается и падает, а по дружбе ударяется в поэзию.
Не заметив, что удивленному мистеру Роксмиту эти обязанности отнюдь не
были ясны, мистер Боффин продолжал:
- А теперь, сэр, позвольте пожелать вам всего лучшего. Можете зайти в
"Приют" недельки через две, в любое время. От вашей квартиры это не дальше
мили, а дорогу вам покажет хозяин. А если он не знает нового названия "Приют
Боффина", то, когда будете у него спрашивать дорогу, скажите, что это и есть
дом Гармона.
- Гармуна, - повторил мистер Роксмит, по-видимому плохо расслышав. -
Гармана. Как это пишется?
- Ну, насчет того, как оно пишется, это ваше дело, - отвечал мистер
Боффин весьма сдержанно. - Вам только надо сказать ему, что это дом Гармона.
Всего хорошего, всего хорошего. - И, не оглядываясь, он пошел дальше.
¶ГЛАВА IX - Мистер и миссис Боффин советуются§
Отправившись после этого домой, мистер Боффин добрался до "Приюта" уже
без всяких помех и доложил миссис Боффин, которая была в туалете черного
бархата с перьями, словно лошадь, запряженная в катафалк, обо всем, что он
говорил и делал после завтрака.
- А теперь, милая, - продолжал он, - нам надо бы заняться вопросом,
которого мы до сих пор еще не решили: именно, не затеять ли нам еще
чего-нибудь по части моды?
- Я тебе скажу, Нодди, чего бы мне хотелось, - вся просияв радостью и
разглаживая складки на платье, начала миссис Боффин, - мне хочется общества.
- Светского общества, душа моя?
- Да, да! - воскликнула миссис Боффин, смеясь как дитя. - Какой толк,
что я сижу тут взаперти, словно восковая фигура, верно?
- Восковые фигуры показывают за деньги, - возразил ее муж, - а тебя
соседи могут видеть даром, хоть сам я никаких денег за это не пожалел бы.
- Нет, нет, не в том дело, - возразила жизнерадостная миссис Боффин. -
Когда мы работали наравне с соседями, мы друг другу подходили, а теперь,
когда мы больше не работаем, мы им не пара.
- Так как же по-твоему, не взяться ли нам опять за работу? - намекнул
мистер Боффин.
- Что об этом толковать! Мы получили большое наследство и должны жить,
как полагается богачам: надо знать свое место.
Мистер Боффин, питавший глубокое уважение к природному уму своей жены,
ответил после некоторого раздумья:
- Да, пожалуй.
- До сих пор мы жили все по-старому, оттого и не видели ничего хорошего
от богатства, - продолжала миссис Боффин.
- Правильно, до сих пор не видели, - согласился мистер Боффин все также
задумчиво, садясь на свое место. - Надеюсь, в будущем мы увидим от этих
денег хоть какой-нибудь прок. Что ты скажешь, старушка?
Миссис Боффин, сложив руки на коленях и с улыбкой на широком лице,
простодушная и вся пухленькая, с пухлыми складочками на шее, принялась
выкладывать свои планы:
- Я скажу, что нам нужен хороший дом в красивой местности, хорошая
обстановка, вкусная еда и хорошее общество. По-моему, надо только не
зарываться, не позволять себе ничего лишнего, вот и будешь жить счастливо.
- Да. И по-моему, тоже так, - все так же задумчиво согласился мистер
Боффин.
- Господи ты мой боже! - рассмеявшись, воскликнула миссис Боффин и
захлопала в ладоши, весело раскачиваясь на диване, - ведь я сплю и вижу,
будто катаюсь в светло-желтой карете парой, с серебряными ступицами...
- Вот ты о чем думаешь, милая?
- Да! - радостно откликнулась старушка. - А на запятках лакей и этакая
перекладина, чтобы его не задело по ногам. А на козлах кучер, а козлы
широкие-широкие, такие, что втроем усесться можно, и обивка на них белая с
зеленым! А гнедые знай себе поматывают головами и не столько везут, сколько
ногами штуки выкидывают! А мы с тобой расселись в карете, будто важные
господа! Ах ты боже мой, ха-ха-ха!
Миссис Боффин опять захлопала в ладоши, затопала ногами и, покачиваясь
на диване, утерла выступившие от смеха слезы.
- Как ты полагаешь, старушка, что нам делать с "Приютом"? - спросил
мистер Боффин, сочувственно посмеявшись вместе с ней.
- Запереть его. Не продавать, конечно, а поселить кого-нибудь, чтобы
сторожил.
- А еще что?
- Нодди, - сказала миссис Боффин, пересаживаясь со своего модного
дивана на простую скамью рядом с мужем и уютно просовывая руку под его
локоть, - а еще вот что я думаю... право, ни днем, ни ночью не могу забыть
ту бедную девушку... ну знаешь, ту, что так жестоко обманулась в своих
надеждах на замужество и богатство. Как по-твоему, нельзя ли ей чем-нибудь
помочь? Взять ее к себе, что ли?
- И в голову никогда не приходило! - воскликнул мистер Боффин,
восторженно стукнув кулаком по столу. - Мысли из моей старушки так и прут,
словно пар из паровоза! И сама не знает, как это у нее получается. Ни дать
ни взять паровоз!
В благодарность за такое мнение миссис Боффин дернула его за ухо,
которое было ближе к ней, и продолжала уже другим тоном, ласковым и
матерински заботливым:
- Вот еще о чем я мечтаю. Ты помнишь Джона Гармона совсем малышом,
когда еще он не ходил в школу? Еще там, по ту сторону двора, куда он
прибегал греться у нашего камина? Теперь ему не поможет больше никакое
богатство, да и деньги эти перешли к нам, и вот мне хотелось бы найти
какого-нибудь сиротку, взять к себе и усыновить. Мы назвали бы его тоже
Джоном, стали бы о нем заботиться. Все-таки мне было бы от этого легче, так
мне кажется. Может, ты скажешь, что это просто каприз...
- А я этого не говорю, - прервал ее муж.
- Нет, миленький, да если бы и сказал...
- То был бы просто скотина, - опять прервал ее мистер Боффин.
- Так, значит, ты согласен? Очень мило с твоей стороны, ничего другого
я от тебя и не ждала, голубчик. А правда, ведь и теперь уже приятно думать,
- продолжала миссис Боффин, снова просияв от радости и с выражением
полнейшего удовольствия разглаживая складки на платье, - ведь и сейчас уже
приятно думать, что чье-нибудь дитя станет веселее, здоровее и счастливее в
память о том несчастном мальчике? И разве не приятно знать, что доброе дело
будет сделано на деньги того же несчастного мальчика?
- Да, но еще приятнее знать, что ты моя жена, - отвечал ее муж, - мне
всегда было очень приятно это знать!
И, вопреки всем светским стремлениям миссис Боффин, они так и остались
сидеть рядышком после этого, - простая, совсем не светская пара.
Эти невежественные и невоспитанные люди на своем жизненном пути всегда
руководствовались внушенным религией чувством долга и стремлением делать
добро. Тысячу слабостей и смешных черточек можно было сыскать в них обоих;
быть может, еще десять тысяч тщеславных мыслей можно было найти в душе жены.
Однако даже тот черствый и корыстный человек, который в их лучшие дни
выжимал из них все соки, а платил так мало, что они едва сводили концы с
концами, - даже он не настолько окаменел, чтобы не признать их нравственного
превосходства и не чувствовать к ним уважения. Он уважал их, наперекор своей
натуре, в вечном разладе с самим собой и с ними. Таков вечный закон жизни.
Ибо зло преходяще и умирает вместе с тем, кто его содеял, а добро живет
вечно.
Как ни погряз в корыстных помыслах покойный Тюремщик Гармоновой Тюрьмы,
он сознавал всю честность и преданность этих двух верных слуг. Он
бесновался, понося их за правдивые и честные речи, но все же эти речи
царапали его черствое сердце, и, наконец, он понял, что все его богатство не
в силах купить этих людей, сколько бы он ни старался. И потому, хотя он был
для них жестоким господином и ни разу не сказал им доброго слова, он
упомянул их в своем завещании. И хотя он твердил чуть ли не каждый день, что
ни одному человеку не верит, - действительно, он питал глубокое недоверие к
людям хоть сколько-нибудь похожим на него самого, - все же он был твердо
уверен, что эти двое людей, пережив его, останутся ему верны во всем, как в
великом, так и в малом, уверен так же твердо, как и в том, что он умрет.
Мистер и миссис Боффин сидели рядышком и, удалившись на неизмеримое
расстояние от моды, раскидывали умом, где бы им найти подходящего сиротку.
Миссис Боффин предлагала дать в газете объявление, которое приглашало бы
сирот, соответствующих приложенному описанию, явиться в "Приют" в
назначенный день; но так как мистер Боффин по своему благоразумию
предсказывал большой наплыв сирот и скопление их в окрестных улицах, то от
этой мысли решили отказаться. Затем миссис Боффин предложила обратиться за
подходящим сироткой к местному священнику. Мистер Боффин одобрил этот план,
и они решили тотчас же сделать визит его преподобию, а заодно уже и
познакомиться с мисс Беллой Уилфер, воспользовавшись таким удобным случаем.
Для придания вящей парадности этим двум визитам было приказано подать экипаж
миссис Боффин.
Выезд миссис Боффин состоял из долгоногой и головастой старой лошади,
которая употреблялась прежде для разъездов по делам фирмы, и
четырехколесного фаэтона той же эпохи, который давным-давно облюбовали
стыдливые куры для несения в нем яиц. Для лошади теперь не жалели овса, а
для экипажа не пожалели краски и лака, в результате чего получился, по
мнению мистера Боффина, очень приличный выезд, а когда к нему прибавили
кучера, в лице долговязого и головастого юнца как раз под стать лошади, то в
этом отношении более ничего уже не оставалось желать. Кучер тоже
употреблялся ранее для разъездов по делам фирмы, но теперь, усилиями
бесхитростного местного портняги, он был замурован в долгополый сюртук и
гетры, словно в мавзолей, и припечатан огромными пуговицами.
Мистер и миссис Боффин уселись за спиной кучера, в задней части
экипажа, которая была довольно просторна и удобна, но имела недостойное и
опасное свойство словно икать при каждом сильном толчке, отскакивая от
передней половины экипажа. Завидев карету, выезжавшую из ворот "Приюта",
соседи высунулись из окон и дверей, кланяясь Боффинам. Среди любопытных,
которые бежали за экипажем, глазея на выезд, оказалось много мальчишек,
провожавших Боффинов громкими криками:
- Нодди Боффин! Зацапал денежки! Брось возить мусор, Нодди! - и другими
приветствиями в том же духе. Эти крики до того оскорбляли головастого юношу,
что он то и дело нарушал торжественность выезда, готовясь соскочить с козел
и расправиться с обидчиками, и только после долгих и оживленных прений с
хозяевами успокаивался, поддавшись на их уговоры.
Наконец район "Приюта" остался позади и показалось мирное жилище его
преподобия Фрэнка Милви. Жилище его преподобия Фрэнка было очень скромное
жилище, потому что и доход у пастора был тоже очень скромным. По своей
должности Фрэнк был обязан принимать каждую бестолковую старуху, тащившуюся
к нему со своим вздором, а потому с готовностью принял и Боффинов. Это был
совсем еще молодой человек, воспитание которого обошлось очень дорого и
которому платили очень дешево, он имел совсем молоденькую жену и целую кучу
ребятишек. Чтобы сводить концы с концами, ему приходилось давать уроки
древних языков и переводить классиков, а между тем все почему-то думали, что
досуга у него больше, чем у последнего лодыря в приходе, а денег - больше
чем у первого богача. Он принимал все ненужные трудности и недостатки своей
жизни с традиционным, почти рабским терпением, и если бы предприимчивый
мирянин захотел распределить такое бремя более достойно и разумно, то он
вряд ли пошел бы ему навстречу.
Мистер Милви выслушал просьбу миссис Боффин насчет сироты по привычке
внимательно и терпеливо, хотя едва заметная улыбка показывала, что он
обратил внимание на туалет просительницы. Он принял их в маленькой комнатке,
где было так шумно и чадно, что казалось, будто все шестеро детей вот-вот
провалятся к ним сквозь потолок детской, а жареная баранья нога вот-вот
поднимется из кухни сквозь пол.
- У вас, верно, никогда не было своих детей, мистер и миссис Боффин? -
спросил мистер Милви.
- Никогда не было.
- Но, подобно сказочным королю и королеве, вам хотелось бы иметь
ребенка?
- Вообще говоря, да.
Мистер Милви опять улыбнулся, заметив как бы про себя, что этим
сказочным королям и королевам почему-то всегда хотелось иметь детей. Сам же
он думал, что, будь эти короли приходскими священниками, у них, возможно,
явилось бы желание противоположного порядка.
- Думаю, что нам лучше пригласить на совет миссис Милви. Я без нее как
без рук. Если позволите, я позову ее.
Мистер Милви крикнул: "Маргарита, дорогая моя?" - И миссис Милви сошла
вниз. Это была миловидная и живая маленькая женщина, уже истощенная
заботами, которые успели заглушить в ней изящные вкусы и жизнерадостные
фантазии юности, заменив их школами, супом, фланелью, углем, всеми
будничными нуждами бедняка и воскресным кашлем малых и старых прихожан.
Мистер Милви не менее мужественно отказался от многого, что было связано с
прежними его занятиями и прежними товарищами-студентами, для того чтобы
трудиться над черствыми крохами жизни среди бедняков и их детей.
- Это мистер и миссис Боффин, душа моя. Ты ведь слышала, какое счастье
выпало на их долю?
Миссис Милви как нельзя более просто и сердечно поздравила Боффинов,
сказав при этом, что очень рада их видеть. Однако по ее приветливому лицу,
открытому и впечатлительному, скользнула та же неприметная улыбка, что и у
мужа.
- Миссис Боффин желает усыновить мальчика, душа моя.
Миссис Милви заметно встревожилась, а потому ее супруг поспешил
добавить:
- Сиротку, душа моя.
- Ах, вот как! - произнесла миссис Милви, несколько успокоившись за
собственных своих детей.
- Я подумал, Маргарита, что внук старой миссис Гуди, может быть,
подойдет им.
- Что ты, Фрэнк! Не думаю, чтобы он подошел.
- Нет?
- Конечно нет!
Миссис Боффин, которая сияла улыбками, очарованная живостью маленькой
женщины и ее сочувствием, поняла, что тут следует вмешаться в разговор, и,
выразив свою благодарность, спросила, почему же этот мальчик не подойдет!
- Мне кажется, - сказала миссис Милви, взглянув на его преподобие
Фрэнка, - и мой муж, верно, согласится со мной, если подумает хорошенько, -
что вам трудно будет уберечь его от нюхательного табаку. Его бабушка ужасно
много нюхает и совсем засыпала внучка табаком.
- Но ведь бабушка не будет жить с ним, Маргарита, - заметил мистер
Милви.
- Да, Фрэнк, но она повадится ходить к миссис Боффин, и чем лучше будут
ее угощать, тем чаще она будет наведываться. И с ней очень нелегко иметь
дело. Надеюсь, вы не сочтете меня злопамятной, но я не могу забыть, что в
прошлый сочельник она выпила у нас одиннадцать чашек чаю и при этом все
время ворчала. И она неблагодарная, Фрэнк. Помнишь, как она собрала целую
толпу под нашими окнами, поздно вечером, когда мы уже легли, и жаловалась,
что ее обидели, показывая всем любопытным подаренную ей новую фланелевую
юбку, будто бы слишком короткую.
- Это верно, - сказал мистер Милви. - Пожалуй, ее внук не годится, а
вот маленький Гаррисон...
- Что ты, Фрэнк! - энергично запротестовала жена.
- Бабушки у него ведь нет, душа моя?
- Да, но не думаю, чтобы миссис Боффин понравился сиротка, который так
страшно косит.
- Опять-таки верно, - сказал мистер Милви, совсем запутавшись. - Если
бы их устроила девочка...
- Но, милый мой Фрэнк, миссис Боффин хочет мальчика.
- Опять-таки верно, - задумчиво сказал мистер Мил-ви. - Том Бокер
хороший мальчик.
- Сомневаюсь, милый Фрэнк, - после некоторого колебания начала миссис
Милви, - захочет ли миссис Боффин взять сироту, которому уже исполнилось
девятнадцать лет и который ездит на бочке, поливая улицы.
Мистер Милви вопросительно взглянул на миссис Боффин, и когда та,
улыбаясь, закивала всеми перьями на черной бархатной шляпе, он заметил,
несколько приуныв:
- Это тоже правда.
- Конечно, если б я знала, что вам будет столько хлопот, сударь, и вам
тоже, сударыня, я бы, может, и не пришла к вам, - сказала миссис Боффин.
- Пожалуйста, не говорите этого, - остановила ее миссис Милви.
- Да, прошу вас, - повторил за ней мистер Милви, - мы очень вам
обязаны, что вы обратились именно к нам.
Миссис Милви поддержала его; и право, эти добрые, совестливые люди
говорили так, будто у них в распоряжении имелся целый склад сироток, а
покровительство оказывали им самим.
- Это очень ответственное поручение и очень трудное. Но все-таки нам не
хотелось бы от него отказываться, - сказал мистер Милви. - Поэтому не будете
ли вы так добры дать нам два дня сроку. Знаешь, Маргарита, мы могли бы
поискать в работном доме, в начальной школе и у нас в приходе.
- Ну, разумеется! - подтвердила энергичная маленькая женщина.
- У нас, конечно, имеются сиротки, - продолжал мистер Милви с таким
выражением лица, словно он собирался прибавить "в запасе", и так озабоченно,
словно боялся упустить выгодный заказ, - но они работают на кирпичных
заводах для своих родных, и я боюсь, что их не отдадут даром! И если даже вы
получите ребенка в обмен на одеяла, книги или уголь, то эти вещи пропьют
наверняка, чему помешать очень трудно.
Наконец решили, что супруги Милви станут искать сироту для Боффинов и
сообщат им, когда найдут что-нибудь подходящее. После этого мистер Боффин
обратился к его преподобию Фрэнку с просьбой располагать по своему
усмотрению небольшой суммой "этак фунтов в двадцать пять", так сказать,
стать его банкиром, и тратить эти деньги на бедных, за что мистер Боффин
будет премного ему обязан. Супруги Милви приняли эту просьбу с такой
радостью, словно сами никогда не знали нужды и только сочувствовали чужой
бедности, и, таким образом, обе стороны расстались, вынеся из разговора
самое приятное впечатление друг от друга.
- А теперь, старушка, - сказал мистер Боффин, когда они снова уселись в
экипаж за спиной головастых кучера и лошади, - после такого приятного визита
попробуем побывать у Уилферов.
Но когда они подъехали к калитке семейного особняка, оказалось, что
побывать у Уилферов не так-то легко, наоборот, проникнуть в дом было
невозможно: они звонили в колокольчик три раза без всякого результата, хотя
каждый раз после звонка за дверью слышались топот и беготня.
На четвертый раз, после того как за ручку звонка мстительно дернул
головастый молодой человек, в дверях как бы случайно появилась мисс Лавиния
с зонтиком и в шляпке, будто собиралась на прогулку. Эта молодая особа
удивилась, увидев перед калиткой гостей, и выразила свое удивление
соответствующим жестом.
- Мистер и миссис Боффин! - проворчал головастый юнец, тряся решетчатую
калитку, словно зверь, засаженный для обозрения в зверинец. - Они дожидаются
уже полчаса!
- Кто, вы говорите? - переспросила мисс Лавиния.
- Мистер и миссис Боффин! - ответил молодой человек, возвышая голос до
рева.
Мисс Лавиния, снова поднявшись на крыльцо, подошла к парадной двери,
взяла ключ, спустилась по ступенькам в палисадник, пересекла его и отперла
калитку.
- Войдите, пожалуйста, - надменно пригласила их мисс Лавиния. - Нашей
прислуги нет дома.
Мистер и миссис Боффин приняли приглашение и, остановившись в маленькой
прихожей, в ожидании, пока мисс Лавиния поведет их дальше, увидели вверху на
лестничной площадке три пары подслушивающих ног: ноги миссис Уилфер, ноги
мисс Беллы, ноги мистера Джорджа Самсона.
- Мистер и миссис Боффин, если не ошибаюсь? - предостерегающим тоном
возвестила мисс Лавиния.
Настороженное внимание со стороны ног миссис Уилфер, ног мисс Беллы,
ног мистера Джорджа Самсона.
- Да, мисс, совершенно верно.
- Пройдите, пожалуйста, сюда, вниз по лестнице, я доложу маме.
Поспешное бегство ног миссис Уилфер, ног мисс Беллы, ног мистера
Джорджа Самсона.
Прождав с четверть часа в общей семейной комнате, являвшей следы такой
поспешной уборки после обеда, что было не совсем ясно, что тут происходило,
- прибирали комнату для гостей или же играли в жмурки, - мистер и миссис
Боффин удостоились, наконец, лицезреть миссис Уилфер, которая вплыла в
комнату величественно-томно, снисходительно склонив голову набок - ее
обычная манера встречать гостей.
- Простите, но чему я обязана такой чести? - спросила миссис Уилфер
после обмена приветствиями, поправив носовой платок на голове и помахав
руками, облеченными в перчатки.
- Чтобы сказать покороче, сударыня, - заметил мистер Боффин, - может,
вам доводилось слышать нашу фамилию, поскольку мы с миссис Боффип получили
наследство?
- Да, сэр, я слышала о таком случае, - отвечала миссис Уилфер, достойно
склонив голову.
- И осмелюсь сказать, сударыня, - продолжал мистер Боффин в то время,
как миссис Боффин подтверждала его слова кивками и улыбками, - вы не очень к
нам расположены?
- Извините меня, - сказала миссис Уилфер. - Было бы несправедливо
обвинять мистера и миссис Боффин в несчастье, которое, без сомнения,
ниспослано свыше.
И на ее лице отразились героически претерпеваемые страдания, что
придало особую значительность этим словам.
- Это, конечно, не в обиду нам сказано, - заметил честный мистер
Боффин. - Мы с миссис Боффин люди простые, сударыня, особых претензий не
имеем, и ходить вокруг да около не любим; ко всему на свете можно найти
прямую дорогу. Вот потому, значит, мы и пришли вам сказать, что очень рады
будем познакомиться с вашей дочерью и сочтем за честь для себя, если она
будет считать наш дом своим собственным, наравне с родительским. Короче
говоря, нам хочется повеселить вашу дочку, дать ей возможность пользоваться
всеми удовольствиями, какими мы сами будем пользоваться. Нам хочется, чтобы
она переменила обстановку, развлеклась, рассеялась.
- Вот, вот! - подтвердила простосердечная миссис Боффин. - Господи,
чего тут стесняться!
Миссис Уилфер с достоинством наклонила голову в сторону гостьи и
величаво-монотонно ответила гостю:
- Извините, но у меня не одна дочь. Которой из них мистер Боффин и его
супруга намерены оказать свое лестное внимание?
- Как же вы не понимаете? - вмешалась улыбающаяся миссис Боффин. - Само
собой, мисс Белле.
- Вот как? - произнесла миссис Уилфер, строго и непреклонно взглянув на
нее. - Моя дочь Белла дома и может отвечать за себя сама. - И, слегка
приотворив дверь, за которой тут же послышалось шарканье ног, она крикнула:
- Попросите ко мне мисс Беллу!
Это официальное приглашение, на слух весьма величественное и можно даже
сказать геральдическое, она сделала, упершись в лицо дочери сердитым и
укоризненным взглядом и в таком близком соседстве с ней, что мисс Белла едва
успела убраться в чуланчик под лестницей, опасаясь появления мистера н
миссис Боффин.
- Занятия моего мужа, Р. У., - объяснила миссис Уилфер, - удерживают
его в Сити в это время дня, иначе он тоже имел бы честь принимать вас под
нашей скромной кровлей.
- Очень приятная квартирка! - бодро произнес мистер Боффин.
- Извините, сэр, - возразила миссис Уилфер, поправляя его, - это
обитель Бедности, которая знает свое место, хотя и независима.
Затрудняясь продолжать разговор в этом направлении, мистер и миссис
Боффин до появления мисс Беллы сидели, уставясь в пространство, а миссис
Уилфер без слов давала им понять, что каждый ее вздох требует невиданного в
истории самоотвержения; как только появилась мисс Белла, ее представили
гостям и объяснили ей цель их визита.
- Я очень вам признательна, разумеется, - сказала мисс Белла, холодно
встряхнув кудряшками, - но у меня нет ровно никакого желания выезжать куда
бы то ни было.
- Белла! - увещевала ее миссис Уилфер. - Белла, ты должна побороть
себя!
- Да, послушайтесь вашей мамы, дорогая, - вторила ей миссис Боффин, -
мы будем очень рады вам, да и слишком вы хорошенькая, чтобы сидеть в четырех
стенах.
И добрая старушка поцеловала ее, похлопав по наливным плечам, а миссис
Уилфер в это время чопорно сидела рядом, точь-в-точь должностное лицо,
присутствующее на свидании перед казнью.
- Мы переедем в хороший дом, - говорила миссис Боффин, по свойственному
ей женскому лукавству давая обязательство и за мистера Боффина, который не
мог протестовать при посторонних, - заведем хорошую карету, будем везде
ездить и все осматривать. И прежде всего, душенька, не надо на нас
сердиться, - продолжала она, усаживая Беллу рядом с собой и гладя ее по
руке, - сами знаете, мы тут ни при чем.
Мисс Белла была так тронута этими простыми словами, что со свойственной
ее летам отзывчивостью на доброту и ласку тепло ответила миссис Боффин
поцелуем. Однако это вовсе не понравилось почтенной светской даме, ее
маменьке; та старалась повернуть дело так, что не Боффины ей делают
одолжение, а она - Боффинам.
- Моя младшая дочь Лавиния, - представила миссис Уилфер Лавинию,
радуясь случаю переменить разговор, когда Лавви опять вошла в гостиную, -
мистер Джордж Самсон, друг нашего семейства.
Друг семейства находился в том периоде влюбленности, когда в каждом
человеке видишь врага данного семейства. Усевшись на место, он засунул в рот
круглый набалдашник трости, словно пробку, как будто оскорбленные чувства
наполняли его до краев. И не сводил с Боффинов неумолимого взгляда.
- Если вам захочется, привозите с собой вашу сестру, когда соберетесь к
нам погостить; мы, право, будем очень рады, - сказала миссис Боффин. - Чем
меньше вы будете стесняться, тем нам будет приятнее.
- Ах, так моего согласия даже не спрашивают! - воскликнула мисс
Лавиния.
- Лавви, - негромко заметила ей Белла, - держи себя потише, будь так
добра.
- Нет, этого не будет, - ответила бойкая Лавиния, - я не ребенок, чтобы
обо мне так говорили посторонние.
- Да, ты еще ребенок.
- Нет, я не ребенок и не желаю, чтобы обо мне говорили посторонние:
"Привозите с собой сестру!" Еще чего!
- Лавиния! - сказала миссис Уилфер. - Замолчи! Я не позволю тебе
выражать в моем присутствии вздорное подозрение, будто посторонние - кто бы
они ни были, - могут оказывать покровительство моей дочери. Неужели ты
воображаешь, глупая девочка, что мистер и миссис Боффин переступили бы наш
порог, если б думали оказывать нам покровительство; или пробыли бы в таком
случае хоть одну минуту под моей кровлей, пока у твоей матери хватит еще сил
попросить их о выходе? Плохо же ты знаешь свою мать, если тебе так кажется!
- Все это очень мило... - начала было ворчать Лавиния, но миссис Уилфер
оборвала ее:
- Замолчи! Я этого не позволю! Неужели ты не знаешь, как надо себя
держать с гостями? Разве тебе не понятно, что, позволив себе намекнуть,
будто эта леди и этот джентльмен собираются покровительствовать кому бы то
ни было из твоих родных - все равно кому, - ты обвиняешь их в наглости и
даже сумасбродстве?
- Не беспокойтесь, сударыня, - усмехнувшись, заметил мистер Боффин, -
нас это мало беспокоит.
- Извините, но меня беспокоит, - возразила миссис Уилфер.
Мисс Лавиния отрывисто засмеялась и буркнула:
- Еще бы!
- И я требую, чтобы моя дерзкая дочь, - продолжала миссис Уилфер,
буравя свое младшее детище уничтожающим взглядом, что нисколько не
подействовало на Лавинию, - относилась справедливо к своей сестре Белле,
помнила бы, что Белла везде пользуется вниманием и что если Белла принимает
знаки этого внимания, то с ее стороны это совершенно такое же (с негодующей
дрожью в голосе) - совершенно такое же одолжение.
Но тут взбунтовалась мисс Белла и спокойно заметила:
- Знаете ли, мама, я и сама могу говорить за себя. И, пожалуйста,
оставьте меня в покое.
- Очень удобно замахиваться на других, когда под рукой имеется такое
удобное орудие - моя особа, - язвительно ввернула неукротимая Лавиния, - но
мне хотелось бы знать, что на это скажет Джордж Самсон.
- Мистер Самсон, - начала миссис Уилфер, заметив, что молодой человек
вынул было затычку изо рта, и метнула на него такой мрачный взгляд, что он
снова засунул ее в рот. - Я уверена, что мистер Самсон, как друг нашей семьи
и частый гость в нашем доме, слишком хорошо воспитан, чтобы вмешиваться не в
свое дело.
Эта похвала молодому человеку заставила совестливую миссис Боффин
раскаяться в том, что мысленно она была к нему несправедлива, и сказать, что
они с мистером Боффином всегда будут рады его видеть - на что он великодушно
ответил, не вынимая затычки изо рта:
- Очень вам благодарен, но только я всегда занят, и днем и вечером.
Тем не менее Белла вознаградила их за все неприятности, очень мило
ответив на их авансы, так что добродушные супруги остались, в общем, очень
довольны и сказали, что миссис Боффин заедет сообщить Белле, как только у
них все будет готово к ее приему. Миссис Уилфер санкционировала это
предложение величавым кивком головы и мановением перчаток, словно говоря: "К
вашим недостаткам отнесутся снисходительно и милостиво, жалкие люди".
- Кстати, сударыня, - сказал мистер Боффин, оборачиваясь по дороге к
двери. - У вас, кажется, есть жилец?
- Один джентльмен действительно занимает у нас верхний этаж, - отвечала
миссис Уилфер, заменив грубое слово более деликатным.
- Можно сказать, "наш общий друг", - заметил мистер Боффин. - А что за
человек наш общий друг? Нравится ли он вам?
- Мистер Роксмит очень пунктуальный, очень спокойный и очень приемлемый
в общежитии человек.
- Надо вам знать, что я не так-то близко знаком с нашим общим другом, -
я видел его всего один раз. Вы о нем хорошо отзываетесь. А сейчас он дома?
- Мистер Роксмит дома, - ответила миссис Уилфер, указывая в окно, - вон
он стоит у садовой калитки. Может быть, он дожидается вас?
- Может быть. - согласился мистер Боффин. - Видел, должно быть, как мы
сюда входили.
Белла внимательно прислушивалась к этому краткому диалогу. Потом,
провожая миссис Боффин до калитки, она так же внимательно наблюдала за всем
происходящим.
- Здравствуйте, сэр, как поживаете? - сказал мистер Боффин. - Это
миссис Боффин. А это мистер Роксмит, о котором я тебе рассказывал, душа моя.
Она поздоровалась с молодым человеком, который очень вежливо подсадил
ее в коляску.
- До свидания пока что, мисс Белла, - сказала миссис Боффин, сердечно
прощаясь с нею. - Скоро увидимся! И тогда я надеюсь показать вам моего
маленького Джона Гармона.
Мистер Роксмит, который стоял у колеса, расправляя складки ее платья,
вдруг оглянулся назад, посмотрел по сторонам, потом взглянул на миссис
Боффин и при этом так побледнел, что миссис Боффин воскликнула:
- Боже мой! - И сейчас же вслед за этим: - Что с вами, сэр?
- Как вы можете показать ей мертвеца?
- Да нет, это приемный сын. Тот, о котором я ей рассказывала. Тот,
которому я хочу дать это имя.
- Вы меня удивили, - сказал Джон Роксмит, - и мне показалось, что это
дурной знак - говорить о мертвецах такой юной и цветущей девушке.
С некоторых пор Белла стала подозревать, что мистер Роксмит к ней
неравнодушен. Эта ли уверенность (скорее уверенность, чем подозрение)
привлекала ее к нему несколько сильнее, чем вначале. Хотелось ли ей узнать о
нем побольше, чтобы оправдать свое недоверие к нему, или же найти ему
оправдание - было покамест неясно ей самой.
Но почти все время он сильно занимал ее воображение, и сейчас она тоже
заинтересовалась его словами.
Он отлично ее понимал, и она поняла это не хуже него, когда они
остались вдвоем на садовой дорожке.
- Очень достойные люди, мисс Уилфер.
- Вы хорошо их знаете? - спросила Белла.
Он улыбнулся и взглянул на нее с упреком, а она покраснела, упрекая
себя за то, что хотела поймать его на слове, когда он ответил:
- Я много слышал о них.
- Правда, он сказал, что видел вас всего один раз.
- Да, так оно и было.
Белла взволновалась и была бы рада взять свои слова обратно.
- Вам показалось странным, что, интересуясь вами, я невольно вздрогнул,
услыхав, что вам хотят показать человека, который погиб от руки убийцы и
лежит в могиле. Я мог бы понять, а спустя минуту и понял, что речь идет не о
том. Но мое чувство не изменилось.
Глубоко задумавшись, Белла вернулась в гостиную, где неукротимая
Лавиния встретила ее словами:
- Ну вот, Белла! Наконец-то все твои желания исполнятся - с помощью
твоих Боффинов. Ты теперь вот как разбогатеешь - с твоими Боффинами. Можешь
кокетничать сколько тебе вздумается, - у твоих Боффинов. Но только я к твоим
Боффинам с тобой не поеду, прямо говорю - и тебе и твоим Боффинам!
- Мисс Белла, - мрачно изрек Джордж Самсон, извлекая затычку изо рта, -
если ваш мистер Боффин опять пристанет ко мне со всякой этакой чепухой, то я
дам ему понять, как мужчина мужчине, что ему не по...
Он хотел сказать "не поздоровится", но мисс Лавиния, которая держалась
самого невыгодного мнения об умственных способностях мистера Джорджа Самсона
и чувствуя, что его речь ни к чему прямого отношения не имеет, опять
впихнула затычку ему в рот, и с такой силой, что на глазах у него выступили
слезы.
Но тут достойная миссис Уилфер, только что избравшая Лавви мишенью для
упреков в назидание этим Боффинам, вдруг сделалась необычайно ласкова с ней
и пустила в ход последнее доказательство силы характера, остававшееся до сих
пор в резерве. Она выказала недюжинную наблюдательность как знаток людей, -
способность, всегда ужасавшую Р. Уилфера, поскольку она постоянно подмечала
у других такие дурные и мрачные черты, каких не замечали менее
проницательные психологи. Надо заметить, что так и поступила сейчас миссис
Уилфер из зависти к этим Боффинам, в то же время предвкушая, как она будет
хвастать этими же Боффинами и их богатством перед друзьями, лишенными такой
возможности.
- Об их манерах, - начала миссис Уилфер, - я говорить не стану. Об их
наружности - я говорить не стану. О бескорыстии их видов на Беллу - я
говорить не стану. Но хитрость, но коварство, но скрытность, написанные на
лице этой низкой интриганки миссис Боффин, - просто бросают меня в дрожь!
И в доказательство того, что все эти зловредные качества имеются у той
налицо, миссис Уилфер и в самом деле вздрогнула.
¶ГЛАВА X - Брачный договор§
В особняке Венирингов волнение. Пожилую молодую особу выдают замуж (с
пудрой и со всем прочим) за пожилого молодого человека, выдают замуж из дома
Венирингов, и Вениринги устраивают у себя свадебный завтрак. Химик, который
из принципа не одобряет всего, что делается в доме, не одобряет, разумеется,
и этого брака, но без его согласия как-то обходятся, и рессорный фургон
выгружает у подъезда целый лес оранжерейных растений, для того чтобы
завтрашнее торжество могло быть увенчано цветами.
У пожилой молодой особы имеется состояние. У пожилого молодого человека
тоже имеется состояние. Он держит свой капитал в бумагах. Относясь к этому
занятию снисходительно, по-любительски, он ездит в Сити, бывает на собраниях
директоров, покупает и продает акции. Как хорошо известно мудрецам нашего
времени, покупка и продажа акций - единственное, чем стоит заниматься на
этом свете. Не нужно ни предков, ни доброго имени, ни образования, ни идей,
ни уменья держать себя в обществе: нужно только иметь акции. Имейте довольно
акций, чтобы состоять в Совете Директоров (с прописной буквы), разъезжайте
по каким-то таинственным делам между Лондоном и Парижем, и вас заметят.
Откуда он явился? Куда он направляется? Акции. Какие у него вкусы? Акции.
Есть ли у него принципы? Акции. Кто протаскивает его в парламент? Акции.
Быть может, сам он никогда и нигде не мог добиться успеха, ни в чем не
проявил инициативы, ничего ровно не сделал! Достаточно одного ответа на все:
Акции. О могущественные Акции! Вознести эти дутые величины на такую высоту,
заставить нас, ничтожных червей, вопить день и ночь, словно объевшись
белены: "Возьмите наши деньги, растратьте их за нас, покупайте и продавайте
нас, разорите нас, но только, бога ради, богатейте за наш счет и займите
место среди сильных мира!"
Покуда Амуры и Грации готовили факел Гименея, который предстояло
возжечь завтра, мистер Твемлоу пережил немало душевных терзаний. Казалось
несомненным, что и пожилая особа и пожилой молодой человек были старейшими
друзьями Вениринга. Быть может, он их опекун? Однако это вряд ли возможно,
потому что оба они старше Вениринга. Он с самого начала пользовался их
доверием и много сделал для того, чтобы завлечь эту пару к алтарю. В
разговоре с Твемлоу он сообщил, что это он посоветовал миссис Венирннг:
"Анастазия, их надо поженить". Кроме того, он сообщил Твемлоу, что смотрит
на Софронию Экершем (пожилую девицу) как на сестру, а на Альфреда Лэмла
(пожилого молодого человека) как на брата. Твемлоу спросил у Вениринга, не
учился ли он в одной школе с Альфредом? Вениринг ответил: "Это не совсем
так". Не была ли Софрония воспитанницей его матери? Вениринг ответил: "Это
не вполне точно". Рука Твемлоу растерянно потянулась ко лбу.
Но две-три недели назад Твемлоу, сидя с газетой в руках за жидким чаем
с черствыми гренками в своей квартире над конюшней на Дьюк-стрит, получил
раздушенную записочку в виде треуголки с монограммой миссис Вениринг,
которая умоляла дражайшего мистера Т., если он не особенно занят сегодня,
оказать ей любезность, приехать к ним отобедать, вместе с милым мистером
Подснепом, для обсуждения очень интересного семейного дела; последние четыре
слова были дважды подчеркнуты и отмечены восклицательным знаком. И Твемлоу,
ответив, что "не занят и более чем в восторге", едет на обед, где происходит
следующее.
- Дорогой Твемлоу. - говорит Вениринг, - откликнувшись с такой
готовностью на приглашение Анастасии, вы были очень любезны и поступили
поистине как самый старый наш друг. Вы знакомы с нашим дорогим другом
Подснепом?
Как Твемлоу не знать дорогого друга Подснена, который так его сконфузил
в обществе? Он говорит, что, конечно, знаком, и Подснеп отвечает тем же.
Видимо, Подснепа так обработали за это короткое время, что теперь он уже и
сам верит, будто давным-давно состоит в близких друзьях семейства.
Настроенный самым дружеским образом, он чувствует себя совсем как дома и
стоит у камина задом к огню в позе Колосса Родосского *. Как ни плохо
соображает Твемлоу, все же он и раньше замечал, что все гости Венирингов
очень скоро заражаются их выдумкой. Он, однако, не подозревал, что и с ним
произошло то же самое.
- Наши друзья, Альфред и Софрония, - вещает хозяин дома тоном оракула,
- наши друзья, Альфред и Софрония, как вам приятно будет услышать,
собираются пожениться. Так как мы с женой считаем это нашим семейным делом,
руководство которым мы берем всецело на себя, то, разумеется, прежде всего
мы сочли своим долгом сообщить об этом близким своим друзьям.
("Ах, значит, нас только двое? - думает Твемлоу. глядя на Подснепа. - И
он второй!")
- Я надеялся, - продолжает Вениринг, - что будет и леди Типпинз, но ее
приглашают наперебой, и, к сожалению, она уже занята.
("Ах, так, значит, нас трое, - думает Твемлоу, растерянно озираясь по
сторонам, - и она третья".)
- Мортимер Лайтвуд, - продолжает Вениринг, - которого вы оба знаете,
уехал за город, но он пишет, как всегда эксцентрично, что если мы его просим
быть шафером жениха во время церемонии, то он не отказывается, хотя и не
понимает, при чем тут он.
("Ах, так нас четверо, - думает Твемлоу, вращая глазами, - и он
четвертый".)
- Бутса и Бруэра, которых вы тоже знаете, я не приглашал сегодня, -
замечает Вениринг, - но я держу их в резерве на этот случай.
("Так значит, нас шесте... - думает Твемлоу, закрывая глаза, - нас
шесте..." - Но тут он теряет сознание и окончательно приходит в себя только
после обеда, когда Химика уже попросили удалиться.)
- Теперь мы подходим к цели, - говорит Вениринг, - к истинной цели
нашего маленького семейного совета. Софрония - круглая сирота, и нет никого,
кто мог бы выдать ее замуж.
- Выдайте ее сами, - советует Подснеп.
- Не могу, дорогой Подснеп. По трем причинам. Во-первых, зачем же я
возьму на себя такую ответственную роль, когда у нас есть уважаемые друзья
семейства. Во-вторых, я не так тщеславен и не думаю, что я гожусь для Этой
роли. В-третьих, Анастазия немножко суеверна на этот счет: она не хочет,
чтобы я был у кого-нибудь посаженым отцом, пока мы не выдали замуж нашу
дочку.
- А что от этого может случиться? - спрашивает Подснеп у миссис
Вениринг.
- Дорогой мистер Подснеп, это очень неразумно, я знаю, но у меня есть
какое-то предчувствие, что, если Гамильтон будет раньше посаженым отцом у
кого-нибудь другого, ему никогда не выдать замуж нашу девочку.
Так говорит миссис Вениринг, складывая вместе кончики пальцев, причем
каждый из восьми орлиных пальцев становится так похож на ее орлиный нос, что
без новеньких перстней между ними не было бы никакой разницы.
- Но, дорогой мой Подснеп, - говорит Вениринг, - у нас есть испытанный
друг семейства, и я надеюсь, вы согласитесь, что именно к нему эта приятная
обязанность переходит почти естественно. Этот друг сейчас находится среди
нас (таким тоном, как будто в комнате собралось человек полтораста), этот
друг - Твемлоу.
- Ну, разумеется! - говорит Подснеп.
- Этот друг - наш милый и дорогой Твемлоу, - повторяет Вениринг еще
более твердо и решительно. - И я не могу выразить, дорогой Подснеп, как мне
приятно слышать, что наше общее мнение, - мое и Анастазии, - разделяете и
вы, не менее близкий и испытанный наш друг, занимающий почетное положение...
я хочу сказать, с почетом занимающий положение... или лучше сказать, который
почтил нас с Анастазией своим согласием занять скромное положение крестного
отца нашей малютки. - И в самом деле, Вениринг облегченно вздыхает, видя,
что Подснеп нисколько не завидует возвышению Твемлоу.
Вот таким образом происходит, что рессорный фургон цветами сыплет на
заре и на лестнице и что Твемлоу осматривает места, где ему предстоит завтра
сыграть такую видную роль. Он уже побывал в церкви и отметил все камни
преткновения в проходе между скамьями, под руководством унылой до крайности
вдовы-сторожихи, у которой левая рука скрючена словно от ревматизма, - а на
самом деле складывается так сама собой, заменяя копилку.
А вот и Вениринг выбегает из кабинета, где привык в часы задумчивости
созерцать резьбу и позолоту пилигримов, шествующих в Кентербери, и
показывает Твемлоу маленький шедевр, сочиненный им для глашатаев светской
молвы, в котором значится, что семнадцатого числа сего месяца в церкви св.
Иакова его преподобие Икс, в сослужении с его преподобием Игреком, соединил
узами брака Альфреда Лэмла, эсквайра, Сэквил-стрит, Пикадилли, и Софронию
Экершем, единственную дочь покойного Горацио Экершема, эсквайра, из
Йоркшира. А также, что прелестная невеста была выдана замуж из дома
Гамильтона Вениринга, эсквайра, Фалынония, причем посаженым отцом был Мелвин
Твемлоу, эсквайр, из Дьюк-стрит, Сент-Джеймс-сквер, троюродный брат лорда
Снигсворта, из Снигсворти-парка. Читая это произведение, Твемлоу каким-то
смутным путем приходит к мысли, что если его преподобие Икс и его преподобие
Игрек не попадут после такого начала в число самых близких и самых старых
друзей Вениринга, то виноваты в этом будут только они сами. После чего
является Софрония (которую Твемлоу видел дважды в жизни) благодарить Твемлоу
за то, что он согласился подменить собой покойного Горацио Экершема,
эсквайра, из Поркшира вообще. После нее с той же целью является Альфред
(которого Твемлоу видел единожды в жизни), искрясь фальшивым блеском, словно
он создан исключительно для жизни при свечах, а на дневной свет его
выпустили по чьей-то грубой ошибке. После чего выходит миссис Вениринг, с
явно проступающими неровностями настроения, такой же явной горбинкой на носу
и с чем-то орлиным во всем облике, "едва живая от волнений и забот", как она
сообщает своему милому мистеру Твемлоу, и Химик очень неохотно
восстанавливает ее силы рюмкой кюрасо. После чего со всех концов страны
начинают прибывать по железной дороге подружки невесты, словно прелестные
новобранцы, завербованные отсутствующим сержантом, так как, прибыв в
штаб-квартиру Венирингов, они чувствуют себя словно в казарме.
Итак, Твемлоу отправляется домой на Дьюк-стрнт, Сент-Джеймс-сквер,
съесть тарелку бараньего бульона с плавающей в нем отбивной котлеткой и
просмотреть свадебную службу, с тем чтобы завтра подавать реплики вовремя;
он чувствует себя неважно и скучает в своей квартирке над конюшней; ему
делается ясно, что сердце его ранено самой прелестной из прелестных
подружек. Ведь у безобидного маленького джентльмена, как и у всех нас, была
когда-то своя мечта, и она не отвечала ему взаимностью (что бывает довольно
часто), и ему кажется, что прелестная подружка похожа на его мечту, какой
она была в то время (что вовсе не соответствует действительности), и что
если бы эта мечта не вышла за другого по расчету, а вышла бы за Твемлоу по
любви, то они были бы счастливы вдвоем (чего никогда быть не могло), и что
она до сих пор питает к нему сердечную слабость (тогда как она славится
своим бессердечием). Задумавшись у камина, Твемлоу предается грусти, склонив
высохшую голову на высохшие ручки и опершись высохшими локотками на сухие
коленки. "Нет здесь Любимой, и не с кем мне разделить мое одиночество! Нет
Любимой и в клубе! Пустыня, пустыня; пустыня кругом, любезный мой Твемлоу!"
И он засыпает, весь вздрагивая, словно по нему пробегает ток.
На другое утро спозаранку эту ужасную Типпинз - вдову покойного сэра
Томаса Типпинза, по ошибке пожалованного титулом вместо кого-то другого
(причем его величество Георг III соизволил милостиво заметить во время
церемонии: "Что, что? Кого, кого? Зачем, зачем?"*)), - начинают красить и
лакировать для предстоящей интересной церемонии. Она пользуется репутацией
остроумной рассказчицы, и ей нужно поспеть к этим людям пораньше, милые мои,
чтобы не упустить чего-нибудь смешного. Где именно под модной шляпкой и
модными материями скрывается настоящая леди Типпинз, известно разве только
ее горничной: все, что видимо глазу, можно купить на Бонд-стрит *, а там
скребите ее сколько угодно, скальпируйте, сдирайте с нее кожу, сделайте из
одной хоть двух леди Типпинз, все равно никогда не доберетесь до сути. Чтобы
лучше разглядеть все происходящее, у нее, у этой леди Типпинз, имеется
большой золотой монокль. Если бы она вставляла в каждый глаз по моноклю, то
другое веко не нависало бы так страшно, и в лице была бы хоть какая-то
симметрия. Однако эта вечно юная особа до сих пор цветет искусственным
цветом и поклонников у нее целый хвост.
- Мортимер, негодный, - говорит леди Типпинз, разглядывая в монокль
всех приглашенных по очереди, - где же ваш подопечный, где жених?
- Даю вам честное слово, - отвечает Мортимер, - что знать не знаю и
даже не интересуюсь.
- Несчастный! Так-то вы исполняете свой долг?
- Уверяю вас, я и понятия не имею, в чем состоит мой долг, разве только
смутно представляю, что мне надо с ним нянчиться во все время торжества, как
с борцом на состязании. - отвечает Мортимер.
Присутствует здесь и Юджин, с таким разочарованным видом, будто он
собирался на похороны и очень недоволен, что попал на свадьбу. Место
действия - ризница церкви св. Иакова, на полках много старых метрических
книг, переплетенных, по-видимому, в кожу многих леди Типпинз.
Но, чу! К церкви подъезжает карета, и появляется жених, явно
напоминающий подделку под Мефистофеля и, несомненно, близкий родственник
этому господину. Леди Типпинз, наведя на него монокль, находит, что он
красивый мужчина и сущая находка для невесты, а Мортимер, когда тот подходит
ближе, бормочет, окончательно помрачнев: "Кажется, это и есть мой
подопечный, черт бы его побрал!" Еще карета - появляются остальные
действующие лица, коих леди Типпинз, став на подушку и наведя на них
монокль, аттестует следующим образом: "Невеста: сорок пять лет, никак не
моложе, платье по тридцать шиллингов ярд, вуаль пятнадцать фунтов, носовой
платок дареный. Подружкам не дали развернуться, чтоб не затмили невесту, для
того и набрали перестарков; платья по двенадцать с половиной шиллингов ярд,
цветы от Вениринга; та, что со вздернутым носом, недурна, только никак не
может забыть про свои чулки; шляпки по три фунта десять шиллингов. Твемлоу.
Счастье, что невеста ему не родная дочь; волнуется, бедняга, хоть он
всего-навсего подставной отец; да оно и не удивительно. Миссис Вениринг: в
жизни не видала такого бархата, всего на ней наверчено тысячи на две, сущая
ювелирная выставка, папаша, верно, закладчик, а то откуда же у этих людей
что берется? Незнакомые гости: все какие-то убожества".
Церемония окончена, гости расписались в книге, Вениринг выводит из
церкви леди Типпинз, кареты катятся обратно в Фальшонию; вот, наконец, и дом
Вениринга; вся прислуга в цветах и бантах; в гостиных сплошное великолепие.
Подснепы ожидают здесь счастливую чету; у мистера Подснепа бакенбарды в виде
щеток расчесаны на диво; величественная лошадь-качалка, миссис Подснеп,
царственно игрива. Здесь также Бутс и Бруэр, и остальные два Буфера; каждый
из Буферов, завитой и в застегнутых на все пуговицы перчатках, с цветком в
петлице, явно готов хоть сейчас под венец, если с женихом что-нибудь
случится. Здесь же тетушка невесты, ее ближайшая родственница: вдовствующая
особа из породы Медуз, в каменном чепце, готовая взглядом превратить в
камень всех своих ближних. Здесь также опекун невесты: предмет всеобщего
внимания, делец, словно раскормленный жмыхами, в круглых, как луна, очках.
Вениринг набрасывается на опекуна как на своего старейшего друга ("это уже
седьмой", - думает Твемлоу) и удаляется с ним в оранжерею для секретной
беседы: само собой понятно, что Вениринг тоже состоит вместе с ним в опеке и
теперь они совещаются насчет капитала. Кому-то даже удается подслушать, как
Буферы повторяют шепотом: "Тридцать тысяч фунтов!" - причмокивая с
наслаждением, словно после самых свежих устриц. Убогие незнакомцы, никак не
ожидавшие, что они такие близкие друзья Вениринга, воспаряют духом и,
скрестив руки на груди, начинают грубить хозяину еще до завтрака. Тем
временем миссис Вениринг с малюткой на руках в наряде подружки порхает среди
собравшихся, сыпля искрами разноцветных молний от брильянтов, изумрудов и
рубинов.
Химик, который не торопится, считая долгом прежде всего заняться своими
личными делами и довести до конца несколько свар с подручными кондитера,
наконец с честью выходит из положения и докладывает о завтраке. В столовой
такое же великолепие, как и в гостиной: на столах полный парад, все верблюды
налицо, и все нагружены до предела. Богатый свадебный пирог украшен
купидонами, бантами и серебром. Богатый браслет преподнесен Венирингом перед
тем как спуститься в столовую и уже надет на руку невесты. И все же до
Венирингов никому нет дела, о них думают не больше, чем о хозяевах приличной
гостиницы, которые хлопочут ради прибыли по стольку-то с персоны.
Новобрачный и новобрачная, по всегдашней своей привычке, беседуют и смеются
порознь, Буферы, по всегдашней своей привычке, последовательно и усердно
обрабатывают блюдо за блюдом; убогие незнакомцы весьма благосклонно потчуют
друг друга шампанским; миссис Подснеп ораторствует, изогнув дугой шею и
покачиваясь самым величественным образом, и ее слушают куда более
почтительно, чем миссис Вениринг, а Подснеп держится с гостями почти как
хозяин дома.
Другое печальное обстоятельство то, что Венирингу, справа от которого
сидит пленительная Типпинз, а слева - тетушка новобрачной, крайне трудно
поддерживать мирные отношения между ними обеими. Медуза мало того что
старается своим взглядом превратить в камень очаровательную Типпинз, она еще
сопровождает каждое слово этого милого существа громким фырканьем, которое
можно объяснить и хроническим насморком, и чувством презренья и негодования.
А так как это фырканье повторяется регулярно, то его начинают предвкушать
все сидящие за столом, и разговор прерывается весьма неловкими паузами,
когда все умолкают в ожидании, отчего фырканье звучит еще более
выразительно. Кроме того, твердокаменная тетушка очень обидным тоном
отказывается от подносимых ей блюд, если их берет леди Типпинз, говоря во
всеуслышание: "Нет, нет, нет, этого я есть не стану! Уберите прочь!" -
словно намекая, что боится уподобиться этой сирене, если будет питаться тем
же, чем она, и что такой исход был бы для нее роковым. Леди Типпинз чует в
ней врага и пытается отразить атаку девически юным остроумием, пускает в ход
и монокль, но всякое оружие отскакивает в бессилии от неуязвимого фыркающего
чепца.
Третье неприятное обстоятельство то, что убогие незнакомцы словно
сговорились ничему не удивляться. Они упорно не желают замечать золотых и
серебряных верблюдов и составили между собой заговор - не обращать внимания
на изысканную чеканку ведерок со льдом. Они настолько спелись, что
осмеливаются даже намекнуть, будто хозяин с хозяйкой порядком наживутся на
этом деле; и вообще ведут себя как завсегдатаи в трактире. Присутствие
очаровательных подружек тоже не оказывает смягчающего влияния; ибо, не
чувствуя почти никакого интереса к новобрачной и ровно никакого друг к
другу, прелестные создания начинают, каждая на свой лад, критически
разглядывать имеющиеся налицо модные уборы. Тем временем шафер жениха, в
изнеможении откинувшись на спинку стула, по-видимому, пользуется случаем,
чтобы окинуть мысленным взором все то зло, которое он причинил своим
ближним, и покаяться в нем; разница между ним и его другом Юджином
заключается в том, что последний, тоже откинувшись на спинку стула,
по-видимому, подсчитывает мысленно, сколько зла ему хотелось, бы причинить
своим ближним, и особенно всем присутствующим.
При таком положении дел обычные церемонии проходят довольно вяло и без
всякого одушевления, и даже великолепный свадебный пирог, разрезанный
прелестными ручками невесты, кажется неудобоваримым. Тем не менее уже
сказано все, что полагается говорить, и проделано все, что полагается
проделать (сюда же относятся зевки, неожиданное погружение в сон и
пробуждение леди Типпинз); теперь идут спешные приготовления к свадебной
поездке на остров Уайт *, и под окнами сотрясают воздух духовые оркестры и
крики собравшихся зрителей. Но так уже было предназначено злою судьбой
Химика, чтобы на глазах этих зрителей ему довелось претерпеть осмеяние и
муки. Ибо, выйдя на порог, чтобы оказать честь отъезжающим, он вдруг
получает препорядочный гостинец в висок - это Буфер, подогревшись шампанским
и целясь наугад, запустил, как полагается, на счастье, вслед новобрачным
тяжелым башмаком, взятым у рассыльного из кондитерской.
Итак, все снова идут наверх, в пышно убранные гостиные; все
раскраснелись после завтрака, как будто все сообща схватили скарлатину, и
там убогие незнакомцы вытирают сапоги о турецкие диваны и соединенными
силами стараются нанести как можно больше урона великолепной хозяйской
обстановке. За сим леди Типпинз, будучи не в состоянии разобраться, что
именно сегодня: позавчера, послезавтра или какой-то день на будущей неделе,
исчезает незаметно; исчезают и Мортимер Лайтвуд вместо с Юджином; исчезает и
Твемлоу, уезжает домой и твердокаменная тетушка - она отказывается незаметно
исчезнуть, оставаясь твердокаменной до самого конца, - даже убогих
незнакомцев удается мало-помалу выжить из дома, - и все кончено.
Все кончено, то есть на данное время. Но должно наступить и другое
время - оно наступает недели через две, и для супругов Лэмл это время
наступает на острове Уайт, на песчаном пляже у Шэнклина *.
Мистер и миссис Лэмл довольно давно прогуливаются по пляжу Шэнклина, и
по их следам можно видеть, что они гуляют не под руку, и что идут они не по
прямой линии, и что оба они не в духе, потому что жена, тыча перед собой
зонтиком, оставляет в сыром песке полные воды ямки, а муж волочит за собой
трость. Словно он и в самом деле родственник Мефистофелю и гуляет, волоча по
песку хвост.
- Не хотите ли вы сказать мне, Софрония... Так начинает он после
долгого молчания, и Софрония, сверкнув глазами, круто поворачивается к нему.
- Не сваливайте на меня, сударь. Это я вас должна спросить, не хотите
ли вы сказать мне?..
Мистер Лэмл снова умолкает, и они идут дальше тем же порядком. Миссис
Лэмл, прикусив нижнюю губу, раздувает ноздри. Мистер Лэмл забирает в левую
руку обе рыжеватые бакенбарды и, соединив их вместе, бросает на свою
возлюбленную косой взгляд из-за рыжих зарослей.
- Не хочу ли я? - негодующе повторяет миссис Лэмл после некоторого
молчания. - Сваливать все на меня! Какая трусость, какая низость!
Мистер Лэмл останавливается, расправляет бакенбарды и вопросительно
смотрит на нее.
- Какая... что?
Не останавливаясь и не оглядываясь на него, миссис Лэмл высокомерно
повторяет:
- Какая... нечестность!
Догнав ее в два шага, он резко возражает:
- Вы не то сказали. Вы сказали "низость".
- Что же, если и сказала?
- Никакого "если" тут нет. Вы это сказали!
- Да, сказала. Так что же из этого?
- Что из этого? - повторяет мистер Лэмл. - Вы посмели бросить мне в
лицо такое слово?
- Еще бы не посмела! - отвечает миссис Лэмл, глядя на него с холодным
презрением. - Нет, как вы смеете говорить мне такие слова?
- Я никаких не говорил.
Это правда, и миссис Лэмл остается только прибегнуть к вечному женскому
ресурсу, сказав:
- Какое мне дело, говорили вы или нет!
Прогулка возобновляется; некоторое время они идут молча, затем мистер
Лэмл нарушает молчание.
- Пускай будет как вам угодно. Вы считаете себя вправе спрашивать, не
хочу ли я сказать вам. Что именно я должен был сказать?
- Что вы человек с состоянием.
- Нет.
- Значит, вы женились на мне обманом?
- Пусть будет так. Теперь ваша очередь. Уж не хотите ли вы сказать, что
вы состоятельная женщина?
- Нет, не хочу.
- Значит, вы обманом вышли за меня замуж.
- Если вы так неудачно охотились за приданым и сами себя обманули; если
по своей алчности вы слишком легко поверили внешнему блеску, то чем же я
виновата, - вы, авантюрист? - очень резким тоном говорит жена.
- Я спросил Вениринга, и он сказал мне, что вы богаты.
- Вениринга! (очень презрительно). - А что знает обо мне Вениринг?
- Разве он не опекун ваш?
- Нет. Моего опекуна вы видели в тот день, когда обманом женились на
мне, и никакого другого опекуна у меня нет. И денег у него немного - это
всего-навсего рента, сто пятнадцать фунтов в год. Есть еще сколько-то
шиллингов и пенсов, если вы гонитесь за точностью.
Мистер Лэмл бросает отнюдь не любящий взгляд на подругу своих радостей
и печалей и что-то ворчит сквозь зубы, но тут же спохватывается.
- Вопрос за вопрос. Теперь опять моя очередь, миссис Лэмл. Кто это вам
внушил мысль, что я человек состоятельный?
- Вы сами. Не станете же вы отрицать, что всегда выступали передо мной
в этой роли.
- Но вы тоже кого-нибудь спрашивали. Ну, миссис Лэмл, откровенность за
откровенность. Кого вы спрашивали?
- Я спросила Вениринга.
- А Вениринг знает обо мне не больше, чем о вас, и не больше, чем
другие знают о нем.
Прогулка снова продолжается в молчании, затем новобрачная резко
останавливается и гневно восклицает:
- Никогда не прощу этого Венирингу!
- Я тоже, - отзывается новобрачный.
После этого они опять гуляют: она все так же сердито тычет зонтиком в
песок, оставляя в нем ямки, он все так же волочит за собой уныло опущенный
хвост. Наступил отлив, и кажется, что море оставило их вдвоем на оголенном
берегу. Чайка проносится над самыми их головами и хохочет над ними. Только
что эти темные валуны покрывала золотистая гладь, а теперь они всего-навсего
скользкие камни. Насмешливый рев доносится с моря, и волны вдали громоздятся
одна на другую, спеша взглянуть на попавшихся в ловушку обманщиков, и снова
пуститься плясать в дьявольски-злобном веселье.
- Когда вы говорите, что я вышла за вас по расчету, - сурово начинает
миссис Лэмл, - для чего вы делаете вид, будто была какая-нибудь возможность
выйти за вас по любви?
- И опять-таки этот вопрос можно рассматривать с двух сторон, миссис
Лэмл. А для чего притворяетесь вы?
- Сначала вы обманули меня, а теперь оскорбляете! - восклицает миссис
Лэмл, и грудь ее волнуется.
- Вовсе нет! Начал не я. Вы сами задали такой двусмысленный вопрос.
- Я сама! - повторяет новобрачная, и зонтик ломается в ее разгневанной
руке.
Его лицо становится мертвенно-бледным, на носу проступают зловещие
пятна, словно пальцы самого дьявола касаются его то тут, то там. Но он умеет
сдерживаться, а она нет.
- Бросьте зонтик, - советует он спокойно, - он больше никуда не годится
и только делает вас смешной.
Тогда она в ярости называет мистера Лэмла "наглым негодяем" и с такой
силой отшвыривает обломки зонтика, что они попадают в Лэмла. Следы пальцев
на мгновение проступают сильней, но он по-прежнему идет рядом с ней.
Миссис Лэмл разражается слезами и говорит, что она самая несчастная
женщина, обманутая и обиженная, как никто на свете. Потом говорит, что
покончила бы с собой, если б у нее хватило на это духу. Потом называет его
низким обманщиком. Потом спрашивает, почему, если эта гнусная авантюра не
удалась, он не убьет ее своими руками теперь, когда все обстоятельства ему
благоприятствуют? Потом снова плачет. Потом снова приходит в ярость и
поминает каких-то мошенников. В конце концов она садится на камень,
обуреваемая всеми страстями, ведомыми и неведомыми женскому полу. В то время
как с ней происходят такие перемены, на его носу то выступают, то пропадают
белые пятна, словно клапаны флейты, на которой играет дьявольская рука. И
под конец его бледные губы слегка раскрываются, словно ему не хватает
дыхания после быстрого бега. Но он стоит неподвижно.
- Вставайте же, миссис Лэмл, и давайте поговорим разумно.
Она, не обращая на него внимания, сидит на своем камне.
- Вставайте, я вам говорю!
Подняв голову, она презрительно смотрит ему прямо в глаза и повторяет:
- Вы мне говорите! Вы?
Она снова опускает голову, будто не замечая, что он пристально смотрит
на нее, но по всей ее позе видно, что она это чувствует и что ей не по себе.
- Довольно, идемте! Вы слышите меня? Вставайте! Она встает, повинуясь
ему, и они снова идут, но теперь уже к дому.
- Миссис Лэмл, оба мы обманывали, и оба обманулись. Оба кусались, и оба
попались в ловушку. Таково в двух словах положение дел.
- Вы сами искали моей руки...
- Тс! Довольно об этом! Мы оба очень хорошо знаем, как было дело. Что
толку разговаривать, когда истины все равно не скроешь. Дальше! Я обманулся
в своих надеждах и сыграл жалкую роль.
- Разве я ничего не значу?
- Кое-что значите... речь зашла бы и о вас, если б вы подождали
минутку. Вы тоже обманулись в своих надеждах и сыграли жалкую роль.
- Роль обиженной!
- Теперь вы достаточно успокоились, Софрония, и сами можете видеть, что
если вы обижены, то и я обижен не меньше, и потому одни слова здесь не
годятся. Когда я думаю о прошлом, мне удивительно, как я мог быть таким
дураком, что поверил вам на слово.
- А когда я думаю о прошлом... - прерывая его, вскрикивает новобрачная.
- А когда вы думаете о прошлом, вам удивительно, как вы могли быть...
вы извините меня за слово?
- Конечно, если это за дело.
- ...такой дурой, чтобы поверить мне на слово. Но глупость уже сделана
и мной и вами. Я не могу избавиться от вас, вы не можете избавиться от меня.
Что же из этого следует?
- Позор и нищета, - горько отвечает новобрачная.
- Не думаю. Следует взаимное понимание, и, по-моему, оно может нас
вывезти. Тут я разделяю мою речь (дайте мне вашу руку, Софрония) на три
пункта, для краткости и ясности. Во-первых, довольно с нас и того, что
произошло; к чему еще унижать себя оглаской? Так что давайте условимся
молчать на этот счет. Хорошо?
- Хорошо, если это возможно.
- Почему же нет? Ведь мы отлично притворялись друг перед другом.
Неужели же мы, сговорившись между собой, не сможем притворяться перед
обществом? Решено. Во-вторых, нам надо отплатить Венирингам, нам надо
отплатить и всем другим; пускай они обманутся так же, как обманулись мы. Вы
согласны?
- Да. Согласна.
- Вот мы, не споря, дошли и до третьего. Софрония, вы назвали меня
авантюристом. Да, я авантюрист. Говоря прямо, без комплиментов, я
авантюрист. И вы авантюристка, дорогая моя. И многие другие. Условимся не
выдавать нашей тайны и действовать заодно для осуществления наших планов.
- Каких планов?
- Любых, какие могут принести нам деньги. Под нашими планами я
подразумеваю наши общие интересы. Вы согласны?
После недолгого колебания она отвечает:
- Пожалуй, да. Согласна.
- Вот видите, мы сразу договорились. Теперь, Софрония, еще два слова.
Мы прекрасно знаем друг друга. Не поддавайтесь искушению попрекать меня тем,
что вы обо мне знаете, потому что и я знаю о вас не меньше, и вы, попрекая
меня, будете попрекать самое себя, а я не желаю этого слышать. Теперь, когда
между нами установилось взаимное понимание, лучше этого не делать. В
заключение скажу: вы сегодня показали ваш характер, Софрония. Постарайтесь
на будущее время держать себя в руках, потому что у меня самого дьявольский
характер.
Таким образом, многообещающий брачный договор заключен и подписан, и
счастливая чета отправляется домой. Если следы дьявольских пальцев на
бледной, лишенной дыхания физиономии Альфреда Лэмла, эсквайра, были
указанием на то, что он поставил себе целью укротить свою любезную супругу,
миссис Лэмл, раз навсегда отняв у нее возможность уважать самое себя, то
этой цели ему удалось достичь очень скоро. Сейчас, когда супруг, при свете
заходящего солнца, ведет ее под руку к чертогу блаженства, пожилой молодой
особе совсем не нужно пудрить свое склоненное лицо - оно бледно и без пудры.
¶ГЛАВА XI - Подснепы§
Мистер Подснеп был человек состоятельный и пользовался большим
уважением со стороны мистера Подснепа. Он начал с того, что получил большое
наследство, потом взял большое наследство жены в виде приданого, потом
весьма удачно занимался страхованием судов - и был как нельзя более доволен
всем на свете. Он не мог понять, почему бы и остальным лицам не быть
совершенно довольными всем на свете, зато прекрасно понимал, что подает
блестящий пример обществу, будучи совершенно доволен всем на свете, а всего
более - самим собой.
Вполне отдавая себе отчет в собственных заслугах и значении, мистер
Подснеп решил считать как бы несуществующим все то, к чему он повернется
спиной. В такой манере отделываться от неприятностей была особая
внушительность (не говоря уже о большом удобстве), которая много
способствовала возвышению мистера Подснепа в его собственных глазах. "Я не
желаю об этом знать; не считаю нужным обсуждать это; я этого просто не
допускаю!" Мистер Подснеп даже выработал себе особый жест: правой рукой он
отмахивался от самых сложных мировых вопросов (н тем совершенно их устранял)
- с этими самыми словами и краской возмущения в лице. Ибо все это его
оскорбляло.
Мир мистера Подснепа был не слишком обширен в моральном отношении и
даже в географическом; и хотя его фирма существовала торговлей с другими
странами, он считал все другие страны, с одной только немаловажной оговоркой
насчет торговли, просто недоразумением, а по поводу их обычаев и нравов
замечал внушительно, с краской в лице: "Все это - не наше!", и - фьюить! -
прочие страны уничтожались одним мановением руки. Кроме них, весь мир
вставал в восемь, брился начисто в четверть девятого, завтракал в девять
часов, уезжал в Сити в десять, возвращался домой в половине шестого и обедал
в семь. Понятия мистера Подснепа об искусстве можно изложить следующим
образом. Литература: крупная печать, соответственным манером описывающая
вставание в восемь, бритье начисто в четверть девятого, завтрак в девять,
отъезд в Сити в десять часов, возвращение домой в половине шестого и обед в
семь. Живопись и скульптура: статуи и портреты приверженцев вставания в
восемь, бритья в четверть девятого, завтрака в девять часов, отъезда в Сити
в десять, возвращения домой в половине шестого и обеда в семь. Музыка:
пристойное исполнение (без вариаций) на струнных и духовых инструментах,
успокоительным образом изображающее вставание в восемь, бритье в четверть
девятого, отъезд на биржу в десять, возвращение домой в половине шестого и
обед в семь. Ничего другого не дозволялось этим праздношатающимся Искусствам
под страхом отлучения. Ничему другому не должно быть места под луной!
Будучи столь выдающимся человеком по своей респектабельности, мистер
Подснеп сознавал, что на него возложена обязанность покровительствовать и
самому Провидению. Поэтому ему всегда было точно известно, чего именно хочет
Провидение. Другие, ниже стоящие на общественной лестнице и менее
респектабельные люди, возможно, не справились бы с этой задачей, но мистер
Подснен всегда был на высоте. И весьма замечательно (а также, должно быть,
весьма удобно) было то, что Провидению неизменно хотелось того же, чего
хотелось и самому мистеру Подснепу!
Это были, если можно так выразиться, догматы веры и основы того учения,
которое мы в настоящей главе позволим себе назвать подснепизмом, по имени их
представителя. Они были втиснуты в узкие рамки, как голова самого мистера
Подснепа - в узкие воротнички, и провозглашались торжественно и звучно,
напоминая скрип сапог мистера Подснепа.
Существовала также и мисс Подснеп. Эта молодая лошадка-качалка уже
обучалась искусству своей матушки: величественно галопировать, не подвигаясь
ни на шаг вперед. Но высокое мастерство родительницы еще не передалось ей,
и, сказать по правде, это была пока что худосочная барышня, всегда унылая,
узкоплечая, с гусиной кожей на локтях и шероховатым носом, который время от
времени робко высовывался из детства в девичество и снова прятался, пасуя
перед грандиозной прической мамаши и величественной позой отца, придавленный
не чем иным, как мертвым грузом подснеповских традиций.
Надо полагать, что в лице мисс Подснеп, дочери мистера Подснепа,
воплощалось некое явление, именуемое "молодой особой" и существовавшее в уме
мистера Подснепа. Это было весьма неудобное и негибкое установление,
поскольку оно требовало, чтобы все на свете к нему подгонялось и
приспосабливалось. О чем бы ни говорили, всегда возникал вопрос: не вызовет
ли это краску на щеках молодой особы? А неудобство, по мнению мистера
Подснепа, состояло в том, что молодая особа была готова краснеть ежеминутно
и без всякой видимой причины. По-видимому, не было никакой возможности
провести границу между крайней невинностью молодой особы и греховной
осведомленностью всех прочих. Если верить на слово мистеру Подснепу, самые
тусклые оттенки бурого, лилового, серого и белого цветов представлялись
молодой особе огненно-красными, точно так же как бешеному быку.
Подснепы жили на теневой стороне улицы, на углу Портмен-сквера. Это
были такого сорта люди, которые всегда живут в тени, где бы ни поселились. С
минуты вступления на нашу планету, жизнь мисс Подснеп была отнюдь не из
светлых, так как "молодой особе" мистера Подснепа вряд ли могло оказаться
полезным общение с другими молодыми особами, а потому она всегда находилась
среди мало для нее подходящих пожилых людей и тяжеловесной, строгой мебели.
Первые представления о жизни, составленные мисс Подснеп по отражениям в
лаковых сапогах мистера Подснепа и в ореховых и палисандровых столах
гостиных миссис Подснеп и в гигантских темных зеркалах, были довольно
мрачного свойства, и потому не удивительно, что теперь, когда ее почти
каждый день видели в парке рядом с мамашей в высоком фаэтоне кремового
цвета, она в испуге поглядывала на все окружающее из-под кожаного фартука,
словно из-под одеяла, видимо испытывая сильнейшее желание снова закутаться с
головой.
Однажды мистер Подснеп сообщил миссис Подснеп:
- Джорджиане скоро исполнится восемнадцать.
- Да, скоро, - согласилась с ним миссис Подснеп. Тогда мистер Подснеп
сказал миссис Подснеп:
- Право, надо бы позвать кое-кого на день рождения Джорджианы.
На что миссис Подснеп ответила ему:
- Это нам поможет разделаться со всеми, кого давно пора было бы
пригласить.
Вот каким образом произошло, что мистер и миссис Подснеп имели честь
пригласить на обед семнадцать человек своих самых близких друзей и что
вторая партия близких людей заменила тех из первых семнадцати, которые
выразили свое глубокое сожаление по поводу того, что они не могут
воспользоваться любезным приглашением мистера и миссис Подснеп, будучи уже
приглашены в другое место; обо всех этих глубоко огорченных личностях миссис
Подснеп выразилась следующим образом, вычеркивая их золотым карандашиком из
списка:
- Во всяком случае, мы их приглашали, значит с рук долой. - Так
Подснепы весьма удачно распорядились очень многими из самых близких своих
друзей, после чего почувствовали себя значительно легче.
Были у них и еще близкие друзья, которые не заслуживали приглашения к
обеду, но имели право быть приглашенными к половине десятого дышать парами
бараньей ноги. Чтобы разделаться с этими достойными людьми, миссис Подснеп
добавила к обеду небольшой семейный вечерок и, заехав в нотный магазин,
заказала автомат с приличными манерами, который играл бы танцы на семейных
вечерах.
Вениринги вместе со своими протеже - молодоженами Лэмлами - были тоже
приглашены к обеду, но порядки в доме Подснепов были совершенно иные, чем у
Венирингов. Мистер Подснеп мог еще терпеть вкус у выскочки, которому нельзя
без этого обойтись, но сам был выше того, чтобы иметь какой-нибудь вкус.
Серебро Подснепов отличалось своим массивным безобразием. Все было сработано
так, чтобы казаться как можно тяжеловеснее и занимать как можно больше
места. Каждая вещь говорила хвастливо: "Вот она я, такая громоздкая и
безобразная, словно вылита просто из свинца, а ведь во мне столько-то унций
драгоценного металла, по столько-то за унцию; не угодно ли сделать из меня
слиток?" А толстая, растопыренная ваза посредине стола, вся покрытая
какими-то болячками вместо резьбы, произносила эту речь с весьма неказистой
серебряной подставки. Четыре серебряных ведерка для шампанского, украшенные
четырьмя пучеглазыми головами с толстыми серебряными кольцами, назойливо
торчащими в каждом ухе, передавали эту мысль на оба конца обеденного стола,
делясь ею с пузатыми серебряными солонками. Большие серебряные ложки и вилки
будто нарочно раздирали рты гостям, с каждым куском пропихивая рту мысль им
в горло.
Большинство гостей было сродни хозяйскому серебру и насчитывало между
собою несколько предметов с весом, ценившихся во столько-то и столько-то
фунтов. Кроме того, среди них находился один иностранец, которого мистер
Подснеп пригласил после долгих дебатов с самим собой (полагая, что весь
европейский материк состоит в заговоре против молодой особы); и не только
сам мистер Подснеп, но и все присутствующие проявляли забавную склонность
разговаривать с этим иностранцем так, как будто он ребенок, и притом тугой
на ухо.
Деликатно снисходя к гостю, имевшему несчастье родиться иностранцем,
мистер Подснеп представил ему свою супругу, как "мадам Подснеп", а дочь -
как "мадемуазель Подснеп", причем ему очень хотелось добавить "ma fille", но
он все же воздержался от такой рискованной попытки. Из гостей в это время
приехали одни только Вениринги, и потому он прибавил
снисходительно-поясняющим топом: "М-сье Вей-не-ринг" - и только после этого
перешел уже исключительно на английский язык.
- Как вам нравится Лондон? - осведомился мистер Подснеп со своего
хозяйского места, словно потчуя тугоухого младенца лекарством - каким-нибудь
порошком или микстурой. - Лондон, Londres, Лондон?
Иностранный гость был в восторге от Лондона.
- Не находите ли вы, что он очень велик? - с расстановкой продолжал
мистер Подснеп.
Иностранный гость согласился, что Лондон очень велик.
- И очень богат?
Иностранный гость согласился, что он очень богат, без сомнения,
enormement riche.
- Мы говорим по-другому, - пояснил мистер Подснеп снисходительным
тоном. - Наши наречия не оканчиваются на "ман", и произносим мы не так, как
французы. Мы говорим: "богат".
- Бо-га-атт, - повторил за ним иностранный гость.
- А как вам нравятся, сэр, - с достоинством продолжал мистер Подснеп, -
те черты нашей британской конституции, которые поражают ваше внимание на
улицах мировой столицы - Лондона, Londres, Лондона?
Иностранный гость попросил извинения - вопрос ему не совсем понятен.
- Британская конституция, - втолковывал ему мистер Подснеп, словно
наставляя целый класс малолетних учеников. - Мы говорим, британская, а вы -
"britannique", знаете ли, - снисходительно разъяснил он - ведь не гость же в
этом виноват. - Конституция, сэр.
Иностранный гость ответил:
- Mais oui. Я его знает.
Моложавый джентльмен в очках, с шишковатым лбом и желтым цветом лица,
сидевший на дополнительном стуле на углу стола, произвел немалую сенсацию:
он начал было, повысив голос: "Эс-ке"... - но тут же осекся.
- Mais oui, - сказал иностранный гость, оборачиваясь к нему. - Est ce
que? Qui donc?
Но джентльмен с шишковатым лбом, очевидно выложив в данную минуту все,
что скрывалось за этими шишками, не произнес больше ни слова.
- Я спрашивал вас, - продолжал мистер Подснеп, перехватив нить
разговора, - не заметили ли вы на наших улицах, как говорят у нас, или па
нашем "pave", как сказали бы у вас, каких-либо признаков...
Иностранный гость, вооружившись терпением, вежливо извинился:
- Но что такое "признаки"?
- Знаки! - объяснил мистер Подснеп. - Указания, понимаете ли. Видимые
следы.
- Ах, так! Следи уошади? - осведомился иностранный гость.
- Мы произносим "лошадь", - снисходительно сказал мистер Подснеп. - У
нас в Англии, в Angleterre, в Англии, мы произносим "л" и говорим "лошадь".
Одни только низшие классы произносят неправильно.
- Pardon, - сказал иностранный гость, - я всегда ошибаюсь.
- Наш язык, - милостиво произнес мистер Подснеп, сознавая, что сам он
никогда не ошибается, - очень сложен. У нас богатый язык, он очень труден
для иностранцев. Я не настаиваю на своем вопросе.
Но тут джентльмен с шишковатым лбом, желая довести дело до конца, опять
начал, словно одержимый: "Эс-ке?.." - и опять замолчал.
- Мой вопрос относится к нашей конституции, сэр, - объяснил мистер
Подснеп с достоинством, подобающим хозяину страны. - Мы, англичане, гордимся
нашей конституцией, сэр. Конституция нам дана самим Провидением. Ни одна
страна не пользуется таким покровительством свыше, как Англия.
- А как же други стран? - начал было гость, но тут мистер Подснеп опять
его поправил.
- Мы не говорим "други", мы говорим "другие"; буква "е" у нас
произносится, знаете ли (все еще благосклонно). И не "стран", а "страны".
- А други... а другие страны? - спросил гость. - Как же они?
- Они устраиваются как могут, - возразил мистер Подснеп, важно качая
головой, - устраиваются как могут, должен вам заметить, к величайшему моему
прискорбию.
- Провидение поступило довольно пристрастно, - с улыбкой заметил
иностранный гость, - ведь расстояние между нашими странами совсем не так
велико.
- Без сомнения, - согласился мистер Подснеп. - Но что делать. Такова
Судьба Страны. Этот остров благословен свыше, сэр; он составляет исключение
среди других стран, как, например... ну, мало ли какие есть страны. Если бы
тут присутствовали одни только англичане, - прибавил мистер Подснеп и,
оглянувшись на своих компатриотов, продолжал торжественно развивать свою
мысль насчет того, что "в характере англичанина скромность, независимость,
чувство ответственности, невозмутимость сочетаются с отсутствием всего того,
что могло бы вызвать краску на щеках молодой особы, и что такого сочетания
мы напрасно будем искать у других народов земного шара".
После этого коротенького резюме краска бросилась в лицо мистеру
Подснепу при одной мысли об отдаленной возможности, что в какой бы то ни
было стране может найтись гражданин, претендующий на все эти достоинства, -
и привычным взмахом правой руки он отбросил в небытие всю остальную Европу,
а за нею и всю Азию, Африку и Америку.
Для слушателей был весьма поучителен этот словесный поединок, а мистер
Подснеп, почувствовав, что он сегодня в ударе, как никогда, просиял улыбкой
и сделался крайне словоохотлив.
- Вениринг, не слыхали ли вы чего-нибудь новенького о счастливом
наследнике? - спросил он.
- Только то, что он уже вступил во владение наследством, - ответил
Вениринг. - Я слышал, что теперь его называют "Золотым Мусорщиком". Кажется,
я уже говорил вам, что та молодая особа, жених которой погиб, приходится
дочерью одному из моих служащих?
- Да, говорили, - и, кстати, я был бы вам весьма признателен, если бы
вы нам еще раз все это рассказали; это очень и очень любопытное совпадение:
любопытно то, что первое сообщение о мертвом теле было принесено прямо к
вашему столу (за которым сидел и я), но любопытно и то, что ваш служащий
имеет к этому такое близкое отношение. Просто расскажите нам, что знаете,
вот и все!
Вениринг не только согласен, но даже рад, - он так преуспел и
возвысился в общественном мнении благодаря делу об убийстве Гармона, что
приобрел себе не менее десятка новых закадычных друзей. Действительно, еще
одна такая удача - и ему, пожалуй, не останется ничего более желать в этом
отношении. И вот, обращаясь к тому из соседей по столу, которого наиболее
желательно завербовать, в то время как миссис Вениринг старается около
следующего по порядку, Вениринг нырнул в воды повествования и минут через
двадцать вынырнул на поверхность, держа в объятиях директора банка. Миссис
Вениринг тоже успела нырнуть, охотясь за богатым судовым маклером, и
благополучно вытащила его на берег за волосы. После чего миссис Вениринг
пришлось рассказать более широкому кругу слушателей, что она виделась с этой
девушкой и что девушка, в самом деле, недурна собой и даже вполне
презентабельна (если, конечно, принять во внимание, из какого она круга).
Миссис Вениринг, рассказывая, так успешно манипулирует всеми восемью
орлиными пальцами и всеми надетыми на них перстнями, чnо подцепляет
плывущего по течению генерала с семейством (женой и дочерью) и не только
успевает разжечь угасшее в них оживление, но и завязать с ними тесную дружбу
- и все это за один только час.
Хотя мистер Подснеп, вообще говоря, отнесся бы весьма неодобрительно к
разговорам о выловленных из реки трупах, как совершенно неподходящим для
ушей "молодой особы", на этот раз он, если можно так выразиться, участвует в
деле и пользуется прибылью на правах пайщика. А так как дивиденды
выплачиваются немедленно, - иными словами, гости уже не взирают уныло и
безмолвно на ведерки с шампанским, - то мистер Подснеп совершенно доволен.
И вот, паровая ванна из бараньей ноги совсем готова и отзывается слегка
дичью, и кофе и даже пирожным, а там являются и купальщики, однако не
прежде, чем за нотным пюпитром утверждается почти незаметный автомат, весьма
похожий на узника, заключенного в темницу розового дерева. И кто еще так
очарователен и больше подходит друг к другу, как не супруги Лэмл: он -
сплошной блеск, она - сплошная грация и томность, - оба блистают в
разговоре, время от времени обмениваясь взглядами, словно партнеры за
карточным столом, вдвоем ведущие игру против всей Англии.
Среди купальщиков очень немного молодежи, но ее совсем нет (за
исключением молодой особы) в ассортименте Подснепов. Лысые купальщики,
скрестив руки, беседуют с мистером Подснепом на предкаминном ковре;
купальщики с бакенбардами, держа шляпу в руке, гоняют на корде вокруг миссис
Подснеп, после чего удаляются вспять; бродячие купальщики разгуливают по
комнатам, заглядывая в декоративные шкатулки и вазы, словно подозревают
Подснепов в воровстве и надеются найти свою пропажу на дне какой-нибудь
вазы; прекрасные купальщицы сидят по стенам, поглядывая одна на другую и
демонстрируя мраморные плечи.
Все это время (как и всегда) бедняжка мисс Подснеп, робкие попытки
которой (если были такие попытки) совершенно затмеваются великолепно
галопирующей матушкой, старается держаться в тени и, видимо, подсчитывает с
грустью, сколько раз ей придется еще праздновать таким образом свой день
рождения.
В одной из статей подснеповского кодекса приличий установлено, что об
этом дне вообще не следует говорить. Поэтому день рождения молодой особы
замалчивают и обходят вниманием, словно всеми участвующими решено, что ей
было бы лучше вовсе не родиться на свет.
Супруги Лэмл до того любят своих милых Венирингов, что ни минуты не
могут обойтись без этих превосходных друзей; но, наконец, то ли очень
открытая улыбка мистера Лэмла, то ли почти незаметное движение одной из его
рыжеватых бровей, но уж верно либо то, либо другое - говорит миссис Лэмл:
"Почему же вы не начинаете игру?" И та, оглянувшись по сторонам, замечает
мисс Подснеп, по-видимому, спрашивает: "С этой карты?" - и, получив
утвердительный ответ, идет и садится рядом с мисс Подснеп.
Миссис Лэмл так рада посидеть в уголке и поговорить спокойно.
Разговор обещает быть уж чересчур спокойным, ибо мисс Подснеп отвечает
испуганно:
- О, право. Вы очень любезны, боюсь только, что я не умею
разговаривать.
- Попробуем для начала, - вкрадчиво говорит миссис Лэмл с самой милой
из своих улыбок.
- О! Боюсь, что вы найдете меня очень скучной. Вот мама так
разговаривает!
Это и так видно, потому что мама разговаривает, как обычно, галопом,
изогнув шею и потряхивая гривой, сверкая глазами и раздувая ноздри.
- Может быть, вы любите чтение?
- Да. По крайней мере оно мне не так надоело, - отвечает мисс Подснеп.
- И м-м-музыку? - Миссис Лэмл так вкрадчива, что влепляет в это слово
не менее полдюжины "м".
- Даже если б я умела играть, так у меня не хватит на это Духу. Вот
мама так играет! - Со свойственным ей размахом мама и в самом деле иной раз
пробегает рысцой по клавишам, с таким выражением, будто совершает нечто
выдающееся.
- Вы, конечно, любите танцы?
- Ох, нет, не люблю, - отвечает мисс Подснеп.
- Как? В ваши годы, с вашей наружностью? Право, милочка, вы меня
удивляете!
- Не знаю, - после долгого колебания начинает мисс Подснеп, бросая
робкие взгляды на тщательно подкрашенное лицо миссис Лэмл, - может, я и
любила бы танцевать, если бы... ведь вы никому не расскажете, нет?
- Дорогая моя! Никому на свете!
- Да, я верю, что вы не расскажете. Может, я и любила бы танцы, будь я
трубочистом на майском празднике *.
- Бог мой! - в изумлении восклицает миссис Лэмл.
- Ну вот! Я так и знала, что вы удивитесь. Но вы ведь никому не
скажете, нет?
- Право, душенька, - отвечает миссис Лэмл, - теперь, когда я с вами
разговариваю, мне еще больше захотелось познакомиться с вами поближе, чем
прежде, когда я только смотрела на вас издали. Как мне хочется, чтобы мы с
вами стали настоящими друзьями! Попробуйте подружиться со мной. Право! Вы не
думайте, что я такая уж старозаветная матрона, - я ведь, знаете ли, совсем
недавно вышла замуж; вы видите, я и сейчас одета как полагается новобрачной.
Ну, так что же трубочисты?
- Т-сс! Ма услышит.
- Она ничего не может услышать оттуда, где теперь сидит.
- Напрасно вы так думаете, - говорит Джорджиана, понизив голос. - Я
хотела сказать только одно: что трубочистам, должно быть, очень весело
танцевать.
- И что вам тоже было бы весело, будь вы трубочистом?
Мисс Подснеп многозначительно кивает.
- Так, значит, сейчас вам не весело?
- Что вы! - говорит мисс Подснеп. - Это такой ужас! Если б у меня
хватило злости и сил убить кого-нибудь, я бы убила своего кавалера!
Эта точка зрения на искусство Терпсихоры, практикуемое в обществе,
настолько нова, что миссис Лэмл в немом изумлении взглядывает на своего
юного друга. Та сидит в принужденной позе, нервно перебирая пальцами и
тщетно стараясь спрятать свои локти. К этой недостижимой при открытом
бальном платье цели, казалось, постоянно направлено все ее существование - и
безрезультатно.
- Это очень дурно, не правда ли? - спрашивает мисс Подснеп с покаянным
выражением лица.
Миссис Лэмл, не зная хорошенько, что ей ответить, ограничивается
поощрительной улыбкой.
- Нет, танцы просто мука для меня, - продолжает мисс Подснеп, - и
всегда были мукой! Я так боюсь опозориться. И это до того стыдно! Никто не
знает, что я выстрадала у мадам Сотез, где меня учили танцам, придворным
реверансам и прочим ужасам, то есть пытались научить. Мама все это умеет.
- Во всяком случае, это дело прошлое, милочка, - соболезнующим тоном
замечает миссис Лэмл.
- Да, конечно, - возражает мисс Подснеп, - но только от этого мне не
легче. Здесь еще хуже, чем у мадам Сотез... Ма была и там, она и сейчас тут,
только па тогда не было, и гостей не было, и настоящих кавалеров там тоже не
было. О боже мой, ма говорит с тапером у рояля! Она подходит к этому гостю!
Ох, я знаю, она сейчас подведет его ко мне! Ой, не надо, не надо! Не
подходите, не подходите ко мне! - Мисс Подснеп испускала жалостные вопли,
зажмурясь и прислонившись затылком к стене.
Но Людоед, ведомый ма, уже подходит к ней, и ма представляет его:
- Джорджиана, это мистер Грампус! - Людоед хватает свою жертву и в
передней паре тащит ее к своему замку. Засим незаметный автомат, следивший
за полем действия, начинает играть бесцветную и вялую кадриль, и шестнадцать
учеников Подснепа пускаются отплясывать фигуры. Первая: Вставание в восемь и
бритье в четверть девятого; Вторая: Завтрак в девять; Третья: Отъезд в Сити
в десять; Четвертая: Возвращение домой в половине шестого; Пятая: Обед в
семь - и "грандшен" - общий хоровод.
Пока торжественно совершались эти танцевальные обряды, мистер Альфред
Лэмл (нежнейший из супругов), подошел к стулу миссис Лэмл (нежнейшей из жен)
и, опершись на его спинку, стал играть браслетом своей супруги. С этой
легкою и небрежною игрой, как можно было бы заметить, отчасти не вязалось
мрачное выражение лица миссис Лэмл, которая прошептала несколько слов в
жилетку мистера Лэмла и в ответ, видимо, получила какое-то наставление. Но
все это прошло легко и мимолетно и растаяло, словно дыхание на зеркале.
Как только было выковано последнее звено цепи - грандшен, незаметный
автомат умолк, и все шестнадцать танцоров, пара за парой, стали
прохаживаться среди мебели. Тупость Людоеда просто бросалась в глаза, ибо
это благодушное чудовище, полагая, что доставляет удовольствие мисс Подснеп,
без конца водило ее по комнате, рассказывая о каком-то состоянии стрелков из
лука; а его жертва, возглавляя медленно движущуюся по кругу процессию из
шестнадцати человек - нечто вроде похоронной карусели - шла, не поднимая
глаз, и только однажды украдкой бросила на миссис Лэмл взгляд, полный
глубокого отчаяния.
Наконец процессию разогнал сильный запах мускатного ореха, влетевший в
двери гостиной наподобие выстрела; и в то время, как гостей обносили этой
душистой пряностью, разведенной несколькими стаканами подкрашенного кипятку,
мисс Подснеп вернулась на свое место рядом с новой подругой.
- О господи! - сказала мисс Подснеп. - Слава богу, кончилось! Надеюсь,
вы на меня не смотрели?
- А почему бы не смотреть на вас, душенька?
- Ну, я ведь себя хорошо знаю, - сказала мисс Подснеп.
- Я вам скажу, что я о вас знаю, - возразила миссис Лэмл с самой
обаятельной улыбкой, - вы застенчивы, и совсем напрасно, ведь вам нечего
стесняться.
- Вот ма не стесняется, - отвечала мисс Подснеп. - У, ненавижу!
Убирайся отсюда вон!
Эти слова были сказаны шепотом и относились к галантному Грампусу,
который любезно и вкрадчиво улыбнулся Джорджиане, проходя мимо.
- Извините, милая мисс Подснеп, но я, право, не вижу... - начала было
миссис Лэмл, но Джорджиана прервала ее.
- Если мы будем дружить по-настоящему (а я думаю, что да, ведь из всех
только вы одна захотели подружиться со мной), то для чего нам все эти ужасы?
Ведь это ужасно - быть мисс Подснеп, да еще и называться так. Зовиет меня
Джорджианой.
- Милая Джорджиана... - снова начала миссис Лэмл.
- Вот спасибо, - сказала мисс Подснеп.
- Простите, милая Джорджиана, я все-таки не понимаю, зачем же вам
стесняться, душенька, только из-за того, что ваша матушка не застенчива.
- Неужели правда не понимаете? - спросила мисс Подснеп, в волнении
перебирая пальцами и то робко поглядывая на миссис Лэмл, то снова опуская
глаза. - Так, может, мне нечего бояться?
- Милая моя Джорджиана, напрасно вы так полагаетесь на мое скромное
мнение. Ведь это даже и не мнение, душенька, я просто сознаюсь в своей
глупости.
- Нет, вы не глупы, - возразила мисс Подснеп. - Вот я так вправду
глупа, и как бы вам удалось со мной разговаривать, если бы вы сами были
такая?
Совесть слегка кольнула миссис Лэмл, и она слегка покраснела при мысли,
что сумела добиться своего; она послала милой Джорджиане самую
обворожительную улыбку и игриво-ласково покачала головой. Не то чтоб это
что-нибудь значило, но Джорджиане, как видно, пришлось по душе.
- Я хочу сказать, - продолжала Джорджиана, что маме так легко даются
все эти ужасы, и папе тоже они легко даются, да и везде столько всяких
ужасов, то есть везде, где мне приходится бывать, - им легко, а мне как раз
этого не хватает, я этих ужасов просто боюсь, так, может, я оттого и... я
очень плохо говорю, даже не знаю, поймете ли вы меня?
- Отлично понимаю, милочка Джорджиана! - начала миссис Лэмл, пуская в
ход всякие ободряющие ужимки, как вдруг молодая особа опять откинула голову
к стене и зажмурилась.
- Ох, опять ма подцепила какого-то с моноклем в глазу! Я знаю, она
хочет вести его сюда! Ох, не надо, не надо! Он будет моим кавалером, этот, с
моноклем в глазу! Ох, что мне делать, что мне делать!
На этот раз восклицания Джорджианы сопровождались топаньем по паркету,
что выражало полное отчаяние. Но не было спасения от величественной миссис
Подснеп, за которой выступал легкой иноходью незнакомец, прищурив один глаз
до полного отсутствия, а другим, застекленным и обрамленным, засматривая
сверху на мисс Подснеп; и, словно различив ее на дне колодца, он извлек ее
оттуда и удалился иноходью вместе с ней. И тут узник за фортепьяно заиграл
что-то тоскливое, выражавшее его порывания на свободу, шестнадцать пар
проделали те же меланхолические движения, и иноходец повел мисс Подснеп на
прогулку среди мебели, словно выдумав что-то совершенно новое и
оригинальное.
Тем временем какой-то господин с очень скромными манерами нечаянно
забрел к камину, где старейшины племен совещались с мистером Подснепом, и
сделал в высшей степени бестактное замечание: не более и не менее как
упомянул о том обстоятельстве, что за последнее время на улицах Лондона
умерло от голода десять человек. После обеда это было совершенно некстати. И
для ушей молодой особы совсем не годилось. Просто неприлично было об этом
говорить.
- Я этому не верю, - сказал мистер Подснеп, правой рукой отбрасывая это
сообщение за спину.
Скромный господин выразил опасение, что факт следует считать
доказанным, поскольку существуют протоколы следствия и полицейские
ведомости.
- Значит, сами они и виноваты, - решил мистер Подснеп.
Вениринг и прочие старейшины одобрили такой выход из положения. Он
разом положил конец спорам и открыл широкий простор для выводов.
Человек с очень скромными манерами доложил, что если судить по фактам,
то голодная смерть, кажется, была навязана виновникам, - они, по своей
дурной привычке, делали жалкие попытки бороться, позволили бы себе даже
отдалить конец, если б могли, - в общем, не соглашались умереть с голоду и
не умерли бы, если б это было приемлемо для всех сторон.
- Нет ни одной страны на свете, - багровея от гнева, сказал мистер
Подснеп, - где о бедных заботились бы с такой предусмотрительностью, как у
нас.
Скромный человек был готов с этим согласиться, но, быть может, дело от
этого только становится хуже, поскольку это показывает, что где-то и в
чем-то делаются ужасные ошибки.
- Где же? - спросил мистер Подснеп. Скромный человек намекнул, что не
лучше ли будет постараться, и очень серьезно, отыскать, где именно.
- Да! - сказал мистер Подснеп. - Легко сказать "где-то", но не так
легко сказать "где"! Но я вижу, к чему вы клоните. Я с первых слов это
понял. К централизации. Нет! Никогда на это не соглашусь. Это не
по-английски.
Одобрительный шепот поднялся среди старейшин, словно они говорили: "Тут
вы его прижали! Держите его!"
Насколько ему известно (скромный человек даже не стал спорить), он не
имел в виду никакой "изации". У него нет и не было излюбленной "изации". Но
его больше волнуют такие страшные случаи, чем слова, сколько бы слогов в них
ни заключалось. Разрешено ли ему будет спросить, неужели смерть в нищете и
забросе чисто английское явление?
- Вам, я полагаю, известно, сколько в Лондоне населения? - спросил
мистер Подснеп.
Скромный человек полагал, что это ему известно, но он полагал также,
что это не имело бы никакого значения, если бы законы исполнялись как
следует.
- И вам известно, то есть по крайней мере я на это надеюсь, что по воле
Провидения бедные всегда должны быть с нами? - строго спросил мистер
Подснеп.
Скромный человек тоже выразил надежду, что ему это известно.
- Рад это слышать, - значительно произнес мистер Подснеп. - Рад это
слышать. Это вас научит быть осмотрительнее и не идти против бога.
В ответ на эту неумную и богохульную, при всей ее избитости фразу,
скромный человек сказал - в чем мистер Подснеп был не виноват, - что он,
скромный человек, такого невероятного поступка не сделает и даже не боится
этого, но...
Но мистер Подснеп почувствовал, что настало время вспугнуть кроткого
человека и добить его окончательно.
- Я должен отказаться от этого тягостного разговора. Мне он неприятен.
Меня он возмущает. Я уже говорил, что не допускаю таких случаев. Я говорил
также, что если и бывают такие случаи, то виноваты сами пострадавшие. Не
мне, - мистер Подснеп подчеркнул это "мне", словно намекая, что
вы на это,
может быть, и способны, - не
мне отрицать то, что сделано богом. Полагаю, я
не так самонадеян, и я уже говорил вам, в чем заключается воля Провидения.
Кроме того, - продолжал мистер Подснеп, краснея до корней волос и с живейшим
чувством личной обиды, - предмет разговора весьма неприятен. Я пойду дальше
- скажу даже, что он омерзителен. Не такой предмет, о котором можно
упоминать в присутствии наших жен и молодых особ, и я... - он закончил фразу
взмахом руки, который говорил яснее всяких слов: "И я его стираю с лица
земли".
В то самое время, когда тушили несостоявшийся пожар, затеянный скромным
господином, Джорджиана бросила иноходца по дороге к дивану, в тупике задней
гостиной, чтобы сам выбирался как знает, и вернулась к миссис Лэмл. И кто же
был с миссис Лэмл, как не мистер Лэмл. Такой любящий муж!
- Альфред, милый, это мой друг. Джоржиана, душенька, вы должны полюбить
моего мужа не меньше, чем меня самое.
Мистер Лэмл гордился тем, что эта особая рекомендация позволит ему
скорее заслужить внимание мисс Подснеп. Но если бы мистер Лэмл был склонен
ревновать милую Софронию к ее друзьям, то уж, конечно, ревновал бы ее к мисс
Подснеп.
- Скажи, к Джорджиане, дорогой мой, - вмешалась его жена.
- Ревновал бы... вы позволите?.. к Джорджиане. - Мистер Лэмл произнес
это имя, округленным жестом поднося правую руку к губам и посылая кверху
воздушный поцелуй. - Я никогда не видел, чтобы Софрония (вообще, очень
сдержанная в проявлении симпатии) была так очарована и увлечена, как она
увлеклась... вы позволите?.. Джорджианой.
Предмет этих похвал выслушал их, сидя как на иголках, и, наконец, очень
смущенно сказал, обращаясь к Со-фронии:
- Удивляюсь, за что вы меня полюбили! Просто не могу этого понять!
- Дорогая Джорджиана! За вас самое. За то, что вы не такая, как все
другие вокруг вас.
- Что ж! Это может быть. Думаю, что я и сама полюбила вас за то, что вы
не такая, как все другие вокруг меня, - со вздохом облегчения сказала
Джорджиана.
- Нам пора уезжать вместе с другими, - заметила миссис Лэмл, как бы
нехотя вставая с места в минуту общего разъезда. - Ведь мы с вами настоящие
друзья, милая Джорджиана?
- Да, настоящие.
- Спокойной ночи, милая девочка!
Она смотрела на Джорджиану смеющимися глазами, уже добившись какой-то
власти над этой робкой натурой, потому что та, уцепившись за ее руку,
отвечала ей боязливым, таинственным шепотом:
- Не забывайте меня в разлуке. И поскорее приезжайте опять. До
свидания!
Приятно было смотреть, как грациозно супруги Лэмл прощались с хозяевами
и как нежно и любовно они поддерживали друг друга, спускаясь с лестницы.
Менее приятно было видеть, как их улыбающиеся лица вытянулись и нахмурились,
когда супруги угрюмо расселись по углам своей кареты. Но это зрелище,
разумеется, было уже за кулисами; его никто не видел, и оно не
предназначалось ни для чьих глаз.
Большие, тяжелые экипажи, сработанные по образцу подснеповского
серебра, увезли тех из гостей, которые были потяжелее и подороже; менее
ценные гости убрались восвояси как кому вздумалось; подснеповское серебро
тоже убрали на покой. Мистер Подснеп стоял, грея спину у огня в гостиной и
подтягивая кверху уголки воротничка, как истинный герой дня, охорашиваясь,
точно петух в курятнике, посреди своих владений и был бы крайне удивлен,
если б ему сказали, что мисс Подснеп, да и всякую другую молодую особу
надлежащего происхождения и воспитания, нельзя укладывать и убирать, как
серебро, выставлять напоказ, как серебро, шлифовать, как серебро,
подсчитывать, взвешивать и оценивать, как серебро. Что такая молодая особа,
возможно, чувствует щемящую пустоту в сердце, которую не заполнить серебром,
ей нужно что-то помоложе серебра, не столь однообразное, как серебро; или
что мысли такой молодой особы могут устремиться за пределы, ограниченные
серебром с севера, юга, востока и запада - все это для него было чудовищной
фантазией, которую он одним взмахом руки немедленно перебросил бы в
пространство. Это происходило, быть может, оттого, что краснеющая молодая
особа мистера Подснепа состояла, так сказать, из одних щек, а ведь есть
возможность, что существуют молодые особы и более сложной организации.
Если бы только мистер Подснеп, подтягивая кверху уголки воротничков,
мог слышать, как супруги Лэмл в некотором кратком диалоге именовали его
"этим типом" по пути домой, сидя в противоположных углах своей кареты!
- Вы спите, Софрония?
- Разве я могу уснуть, сэр?
- Очень можете, просидев целый вечер у этого типа. Слушайте
внимательно, что я вам сейчас скажу.
- Я, кажется, слушала внимательно все, что вы мне говорили. Чем же иным
я была занята весь вечер?
- Говорят вам, - он повысил голос, - слушайте то, что я вам сейчас
скажу. Не отходите от этой идиотки. Заберите ее в руки. Держите ее крепко и
не выпускайте. Вы слышите меня?
- Слышу.
- Я чувствую, что тут пахнет деньгами, отчего же и не поживиться, а
кроме того, надо сбить спесь с этого Подснепа. Мы с вами друг другу должны,
вы это знаете.
Миссис Лэмл слегка поморщилась при этом напоминании, но тут же уселась
поудобнее в своем темном углу, расправив платье, так что вся карета снова
наполнилась благоуханием ее духов и эссенций.
¶ГЛАВА XII - Честный человек в поте лица§
Мортимер Лайтвуд и Юджин Рэйберн обедали в конторе мистера Лайтвуда,
взяв обед из кофейни. Не так давно они решили вести хозяйство сообща, на
холостую ногу. Сняли коттедж близ Хэмптона, на берегу Темзы, с лужайкой,
сараем для лодки и прочими угодьями и собирались провести на реке все летние
каникулы, как полагается.
Лето еще не настало, была весна; но не мягкая весна с нежными зефирами,
как во "Временах года" * Томсона, а суровая весна с восточным ветром, как во
временах года Джонсона, Джексона, Диксона, Смита и Джонса. Резкий ветер
скорее пилил, чем дул, а когда он пилил, опилки вихрем крутились по пильне.
Каждая улица превращалась в пильню, но верхних пильщиков там не было; каждый
прохожий был подручным, и в глаза и в нос ему летели опилки.
Повсюду носилась загадочного происхождения бумажная валюта,
циркулирующая по Лондону в ветреную погоду. Откуда она берется и куда
девается? Она виснет на каждом кусте, трепещет на каждом дереве, застревает
в электрических проводах, льнет ко всем заборам, мокнет у каждого колодца,
жмется к каждой решетке, дрожит на каждой лужайке, напрасно ищет приюта за
легионами чугунных перил. Этого нет в Париже, где ничего не пропадает даром,
хотя город богат и полон роскоши: там из нор выползают удивительные
человеческие мураши и подбирают каждый клочок. Там ветер поднимает одну
только пыль. Там зоркие глаза и голодные желудки собирают урожай даже с
восточного ветра, - даже он приносит им какую-то прибыль.
Ветер пилил, и опилки кружились вихрем. Кусты заламывали руки, горько
жалуясь на солнце, соблазнившее их цвести, молодая листва чахла, воробьи,
как и люди, раскаивались в своих ранних браках, все цвета радуги можно было
видеть не среди весенней флоры, а на лицах людей, которых пощипывала и
покусывала весна. А ветер все пилил, и опилки все кружились.
Когда стоит такая погода и весенние вечера слишком долги и светлы,
чтобы можно было запереться от них, город, который мистер Подснеп так
вразумительно именовал Лондоном, Londres, Лондоном, выглядит всего хуже.
Черный крикливый город, сочетающий в себе все свойства коптильни и сварливой
жены; пыльный город, унылый город, без единого просвета в свинцовом своде
небес; город, осажденный подступившими к нему болотными ратями Эссекса и
Кента. Таким представлялся он двум школьным товарищам, когда, покончив с
обедом, они уселись курить перед камином. Юный Вред ушел, слуга из кофейни
ушел тоже, исчезли тарелки и блюда, уходило и вино - но по другому
направлению.
- Ветер здесь воет, словно на маяке, - произнес Юджин, мешая в камине.
- Да и то на маяке, верно, было бы лучше.
- Ты думаешь, нам не надоело бы? - спросил Лайтвуд.
- Не больше, чем во всяком другом месте. И там не пришлось бы тащиться
на выездную сессию. Впрочем, это уже личное соображение, чистый эгоизм с
моей стороны.
- И клиенты не приходили бы, - добавил Лайтвуд. - В этом соображении
нет ничего личного, никакого эгоизма с моей стороны.
- Если бы маяк стоял на необитаемом острове среди бурного моря, -
продолжал Юджин, покуривая и глядя на огонь, - леди Типпинз не могла бы
добраться до нас, или, еще того лучше, попробовала бы добраться и утонула.
Не было бы приглашений на свадебные завтраки. Не было бы возни с
прецедентами *, кроме одного самого нехитрого прецедента: поддерживать свет.
Любопытно было бы наблюдать крушения.
- Но, с другой стороны, - намекнул Лайтвуд, - такая жизнь могла бы
показаться несколько однообразной.
- Я уже об этом думал, - отвечал Юджин, словно он и вправду
рассматривал предмет по-деловому, со всех точек зрения, - но это было бы
определенное и ограниченное однообразие. Оно не шло бы дальше нас двоих. А
для меня еще вопрос, Мортимер, не легче ли вытерпеть настолько определенное
и настолько ограниченное однообразие, чем безграничное однообразие наших
ближних.
Лайтвуд засмеялся и заметил, передавая другу бутылку:
- У нас будет случай проверить это летом, катаясь на лодке.
- Не совсем подходящий, - со вздохом согласился Юджин, - но мы
попробуем. Надеюсь, мы сможем терпеть друг друга.
- Так вот, насчет твоего почтенного родителя, - сказал Лайтвуд,
возвращаясь к тому предмету разговора, который они хотели обсудить особо:
всегда самая скользкая тема, уходящая из рук, словно угорь.
- Да, насчет моего почтенного родителя, - согласился Юджин, усаживаясь
глубже в кресло. - Мне лучше было бы говорить о моем почтенном родителе при
свечах, поскольку эта тема нуждается в искусственном блеске; по мы поговорим
о нем в сумерках, согретых жаром уолл-зендского * угля.
Он опять помешал в камине и, когда угли разгорелись, продолжал:
- Мой почтенный родитель нашел где-то в соседнем поместье жену для
своего мало почтенного сына.
- С деньгами, конечно?
- С деньгами, конечно, иначе и искать не стоило. Мой почтенный родитель
- позволь мне на будущее время заменить эту почтительную тавтологию
сокращением М. П. Р., что звучит по-военному и отчасти напоминает о герцоге
Веллингтоне *.
- Какой ты чудак, Юджин!
- Вовсе нет, уверяю тебя. Так как М. П. Р. всегда весьма решительно
устраивал (как это у него называется) судьбу своих детей, определяя
профессию и жизненный путь обреченной на заклание жертвы с часа рождения, а
иногда и раньше, то и мне он предназначил стать адвокатом, чего я уже достиг
(хотя и без огромной практики, которая мне полагалась), и жениться, чего я
еще не сделал.
- О первом ты мне не раз говорил.
- О первом я тебе не раз говорил. Считая себя не совсем на месте в роли
юридического светила, я пока что воздерживался от семейных уз. Ты знаешь М.
П. Р., но не так хорошо, как я. Если бы ты знал его не хуже, он бы тебя
позабавил.
- Почтительно сказано, Юджин!
- Как нельзя более, можешь мне поверить, и со всеми чувствами
преданного сына по отношению к М. П. Р. Но он меня смешит, тут уж ничего не
поделаешь. Когда родился мой старший брат, всем нам было, разумеется,
известно (то есть было бы известно, если б мы существовали на свете), что он
унаследует фамильные дрязги - при гостях это называется фамильным
достоянием. Но перед рождением второго брата М. П. Р. сказал, что "это будет
столп церкви". Он действительно родился и сделался столпом церкви,
довольно-таки шатким столпом. Появился на свет третий брат, гораздо раньше
того времени, какое он назначил моей матушке, но М. П. Р., нисколько не
растерявшись, тут же объявил его кругосветным мореплавателем. Его сунули во
флот, но кругом света он так и не плавал. Я дал знать о себе, и моя судьба
была тоже устроена, блистательные результаты чего ты видишь своими глазами.
Моему младшему брату исполнилось всего полчаса от роду, когда М. П. Р.
решил, что ему суждено быть гением механики, и так далее. Потому я и говорю,
что М. П. Р. меня забавляет.
- А касательно этой леди, Юджин?
- Тут М. П. Р. уже не забавляет меня, потому что я отнюдь не намерен
касаться этой леди, скорее напротив.
- Ты ее знаешь?
- Вовсе не знаю.
- Может быть, тебе лучше повидаться с ней?
- Любезный Мортимер, ты изучил мой характер. Разве я могу поехать к ним
с таким ярлыком: "Жених. Выставлен для обозрения", и встретить там девушку с
ярлыком в том же роде? Я готов на все, что угодно М. П. Р., и даже с
величайшим удовольствием, но только не жениться. Да разве я смогу это
вытерпеть? Я, которому все так скоро приедается, постоянно и неизбежно?
- Ты вовсе не так последователен, Юджин.
- В отношении скуки я самый последовательный из людей, уверяю тебя, -
отвечал его достойный друг.
- Да ведь ты только что распространялся о преимуществах однообразной
жизни вдвоем.
- На маяке. Сделай милость, не забывай условия. На маяке.
Мортимер опять засмеялся, и Юджин, улыбнувшись впервые за все время
разговора, словно найдя в себе что-то забавное, стал опять мрачен, как
всегда, и, раскурив сигару, сказал сонным голосом:
- Нет, ничего не поделаешь: одно из пророчеств М. П. Р. должно остаться
неисполненным. Несмотря на все мое желание угодить родителю, ему суждено
потерпеть фиаско.
Пока они разговаривали, за потускневшими окнами стемнело, а ветер все
пилил, и опилки все крутились. Кладбище внизу погружалось в глубокую смутную
тень, и тень эта уже подползала к верхним этажам домов, туда, где сидели оба
друга.
- Словно призраки встают из могил, - сказал Юджин.
Он постоял у окна, раскуривая сигару, чтобы ее аромат показался ему еще
приятней в тепле и уюте, по сравнению с уличным холодом, и уже возвращался к
своему креслу, как вдруг остановился на полдороге и сказал:
- Видимо, один из призраков заблудился и идет к нам узнать дорогу.
Взгляни на это привидение!
Лайтвуд, сидевший спиной к дверям, повернул голову: там, в темноте,
сгустившейся у входа, стояло нечто в образе человека, которому он и
адресовал весьма уместный вопрос:
- Это что еще за черт?
- Прошу прощения, хозяева, - отвечал призрак хриплым невнятным шепотом,
- может, который-нибудь из вас и есть адвокат Лайтвуд?
- Чего ради вы не стучались в дверь? - спросил Мортимер.
- Прошу прощения, хозяева, - отвечал призрак так же хрипло, - вы,
верно, не заметили, что дверь у вас стоит настежь.
- Что вам нужно?
На это призрак ответил так же хрипло и так же невнятно:
- Прошу прощения, хозяева, может, один из вас будет адвокат Лайтвуд?
- Один из нас будет, - отвечал обладатель этого имени.
- Тогда все в порядке, оба-два хозяина, - возразил призрак, старательно
прикрывая за собой дверь, - дело-то деликатное.
Мортимер зажег свечи. При их свете гость оказался весьма неприятным
гостем, который глядел исподлобья и, разговаривая, мял в руках старую,
насквозь мокрую меховую шапку, облезшую и бесформенную, похожую на труп
какого-то животного, собаки или кошки, щенка или котенка, которое не только
утонуло, но и разложилось в воде.
- Ну, так в чем же дело? - сказал Мортимер.
- Оба-два хозяина, который из вас будет адвокат Лайтвуд? - спросил
гость льстивым тоном.
- Это я.
- Адвокат Лайтвуд, - с раболепным поклоном, - я человек, который
добывает себе пропитание в поте лица. Хотелось бы мне прежде всего прочего,
чтобы вы привели меня к присяге, а то как бы мне случайно не лишиться того,
что я зарабатываю в поте лица.
- Я этим не занимаюсь, любезный.
Посетитель, явно не доверяя этому заявлению, упрямо пробормотал:
- Альфред Дэвид.
- Это вас так зовут? - спросил Лайтвуд.
- Меня? - переспросил гость. - Нет, мне надо, сами знаете: "Альфред
Дэвид" *.
Юджин, который курил, разглядывая гостя, объяснил, что тот желает дать
присягу.
- Я же вам говорю, мой любезный, что не имею никакого отношения к
присяге и клятве, - лениво усмехнувшись, сказал ему Лайтвуд.
- Он может вас проклясть, - объяснил Юджин, - и я тоже. А больше мы
ничего для вас сделать не можем.
Сильно обескураженный этим разъяснением, гость вертел в руках дохлую
собаку или кошку, щенка или котенка, переводя взгляд с одного из "обоих-двух
хозяев" на другого, и что-то обдумывал про себя. Наконец он решился.
- Тогда снимите с меня и запишите показание.
- Что снять? - спросил Лайтвуд.
- Показание, - ответил гость. - Пером и чернилами.
- Сначала скажите нам, о чем идет речь.
- О чем, о чем, - сказал человек, делая шаг вперед, и, понизив голос,
прикрыл рукой рот. - О пяти, а то и десяти тысячах награды. Вот о чем.
Насчет убийства. Вот насчет чего.
- Подойдите ближе к столу. Сядьте. Не хотите ли выпить стакан вина?
- Да, хочу, - сказал гость, - не стану вас обманывать, хозяева.
Вина ему налили. Он вылил вино в рот, пропустил его за правую щеку,
словно спрашивая: "Как это вам нравится?", потом за левую щеку, словно
спрашивая: "Как это вам нравится?", потом переправил в желудок, словно
спрашивая: "Как это вам нравится?" И в заключение облизал губы, словно ему
три раза подряд ответили: "Очень нравится".
- Не хотите ли еще стакан?
- Да, хочу, - повторил он, - не стану вас обманывать, хозяева.
И он повторил все прочие операции.
- Ну, так как же вас зовут? - начал Лайтвуд.
- Вот это вы что-то спешите, адвокат Лайтвуд, - ответил гость
протестующе. - Как же вы не понимаете, адвокат Лайтвуд? С этим вы немножко
поторопились. Я собираюсь заработать от пяти до десяти тысяч в поте лица; а
ведь я человек бедный, мне этот самый пот лица нелегко дается, так разве я
могу назвать хотя бы свое имя, пока его не записывают?
Уступая его вере в обязывающую силу пера, чернил и бумаги, Лайтвуд
кивком выразил согласие на кивок Юджина, означавший, что он берется
орудовать этими магическими средствами.
Юджин принес перо, чернила и бумагу и уселся за стол в роли
письмоводителя и нотариуса.
- Ну, - сказал Лайтвуд, - так как же вас зовут? Но честному человеку в
поте лица потребовались еще новые предосторожности.
- Мне бы желалось, адвокат Лайтвуд, чтобы тот, другой хозяин, был моим
свидетелем насчет того, что я скажу, - потребовал он. - А потому, не будет
ли с его стороны любезностью сказать мне свою фамилию и где он живет?
Юджин, с сигарой во рту и пером в руке, перебросил ему свою карточку.
Медленно прочитав ее по слогам, гость скатал ее в трубку и еще медленнее
завязал в уголок шейного платка.
- Ну, любезный, - в третий раз начал Лайтвуд, - если вы уже покончили
со всеми вашими приготовлениями, вполне успокоились и уверились, что вас
никто не торопит, скажите, как вас зовут?
- Роджер Райдергуд.
- Место жительства?
- Известковая Яма.
- Занятие или профессия?
На этот вопрос мистер Райдергуд отвечал далеко не так скоро, как на
первые два, и, наконец, объяснил:
- Кое-чем промышляю на реке.
- За вами что-нибудь имеется? - спокойно вмешался Юджин, записывая его
слова.
Несколько сбитый с толку, мистер Райдергуд уклончиво и с невинным видом
заметил, что тот, другой хозяин, кажется, о чем-то его спросил.
- Имели когда-нибудь неприятности? - сказал Юджин.
- Один раз. (Со всяким могло случиться, как бы между прочим заметил
мистер Райдергуд.)
- По подозрению в?..
- В матросском кармане, - отвечал мистер Райдергуд. - А ведь на самом
деле я был этому матросу первый друг и старался его уберечь.
- В поте лица, конечно? - спросил Юджин.
- Так, что с меня градом катилось, - ответил мистер Райдергуд.
Юджин курил, откинувшись на спинку кресла и равнодушно глядя на
доносчика; перо он держал наготове, собираясь опять записывать. Лайтвуд тоже
курил, равнодушно глядя на доносчика.
- А теперь надо бы опять записать, - сказал Райдергуд, повертев мокрую
шапку и так и этак и пригладив ее рукавом против шерсти (вряд ли можно было
пригладить ее по шерсти). - Я даю показание, что тот, кто убил Гармона, и
есть Старик Хэксем, который нашел тело. Рука Джесса Хэксема, того, что на
реке и на берегу все зовут Стариком, и есть та рука, которая совершила это
дело. Его рука, и ничья другая.
Оба друга переглянулись, и сразу стали гораздо серьезнее, чем прежде.
- Скажите мне, на каком основании вы его обвиняете, - сказал Мортимер
Лайтвуд.
- На том основании, - отвечал Райдергуд, утирая лицо рукавом, - что я
был компаньоном Старика и подозревал его не один долгий день и не одну
темную ночь. На том основании, что я знал его повадки. На том основании, что
я отказался с ним работать, когда понял, чем это грозит; и, предупреждаю
вас, его дочка будет вам рассказывать другое, так чтобы вы знали, чего ее
слова стоят, ведь она готова бог весть чего наплести, нагородить турусов на
колесах, лишь бы спасти отца. На том основании, что на плотинах и на
пристани всем хорошо известно, что это его рук дело. На том основании, что
его никто знать не хочет, потому что это его рук дело. На том основании, что
ведите меня куда хотите, и я там приму присягу. Я не собираюсь отпираться от
своих слов. Я на все готов. Ведите меня куда угодно.
- Все это пустяки, - сказал Лайтвуд.
- Пустяки? - негодующе и удивленно повторил Райдергуд.
- Совершенные пустяки. Это значит только то, что вы подозреваете этого
человека в преступлении, не больше. У вас, может быть, есть для этого повод,
а может и не быть никакого повода, но нельзя же его осудить по одному вашему
подозрению.
- Разве я не сказал, - сошлюсь на того, другого хозяина, как на
свидетеля, - разве я не сказал в первую же минуту, как только раскрыл рот,
сидя на этом самом стуле и ныне и присно и во веки веков (он, видимо, считал
эту формулу чуть ли не равносильной присяге), что я согласен поклясться на
библии, что это его дело? Разве я не сказал "ведите меня, и я приму
присягу"? А сейчас я что говорю? Вы же не станете это отрицать, адвокат
Лантвуд?
- Конечно, не стану; но вы беретесь присягать только в том, что у вас
есть подозрения, а я вам говорю, что этого мало.
- Так, по-вашему, этого мало, адвокат Лантвуд? - недоверчиво спросил
Райдергуд.
- Разумеется, мало.
- А разве я говорил, что этого довольно? Сошлюсь на другого хозяина.
Ну, по-честному? Разве я это говорил?
- Что бы он ни имел в виду, он, конечно, не говорил, что ему больше
нечего сказать, - негромко заметил Юджин, не глядя на Райдергуда.
- Ага! - торжествующе воскликнул доносчик, уразумев, что это замечание,
хотя и не совсем ему понятное, было, в общем, ему на пользу. - Мое счастье,
что у меня был свидетель!
- В таком случае, продолжайте, - сказал Лайтвуд. - Говорите все, что вы
имеете сказать. Чтобы потом не придумывать.
- Тогда записывайте мои слова! - нетерпеливо и тревожно воскликнул
доносчик. - Записывайте мои слова, потому что теперь пойдет самая суть,
клянусь Георгием и Драконом! * Только не мешайте честному человеку пожать
то, что он посеял в поте лица! Так вот, я даю показание; он сам мне сказал,
что это его рук дело. Разве этого мало!
- Следите за своими словами, любезный, - возразил Мортимер.
- Это вам надо следить за моими словами, адвокат Лайтвуд: я так сужу,
что вы будете отвечать за последствия! - Потом, медленно и торжественно
отбивая такт правой рукой по ладони левой, он начал: - Я, Роджер Райдергуд,
из Известковой Ямы, промышляющий на реке. сообщаю вам, адвокат Лайтвуд, что
Джесс Хэксем, обыкновенно прозываемый на реке и на берегу Стариком, сам
сказал мне, что это его рук дело. Мало того, я слышал из ею собственных уст,
что это его рук дело. Мало того, он сам сказал, что это его рук дело. И в
том я присягну!
- Где же он вам это сказал?
- На улице, - отвечал Райдергуд, по-прежнему отбивая такт; голову он
держал упрямо набок, а глазами зорко следил за своими слушателями, уделяя
равное внимание и тому и другому, - на улице, перед дверями "Шести Веселых
Грузчиков", около четверти первого ночи - только я не возьму греха на душу,
не стану присягать из-за каких-нибудь пяти минут разницы - в ту ночь, когда
он выудил тело. "Шесть Веселых Грузчиков" все так же стоят на своем месте.
"Шесть Веселых Грузчиков" никуда не убегут. Если окажется, что его не было в
ту полночь у "Шести Веселых Грузчиков", значит я соврал.
- Что же он говорил?
- Я вам скажу (записывайте, другой хозяин, больше я ни о чем не прошу).
Сначала вышел он, потом вышел я. Может, через минуту после него, может,
через полминуты, может, через четверть минуты; присягнуть в этом не могу и
потому не стану. Знаю, что значит давать показание под присягой, правильно?
- Продолжайте.
- Вижу, он меня дожидается, хочет что-то сказать. Говорит: "Плут
Райдергуд", - меня обыкновенно так зовут, - не потому, чтобы оно что-нибудь
значило, оно ничего не значит, а так, больше для складу.
- Оставьте это в стороне.
- Извините меня, адвокат Лантвуд, это все правда, а правду я в стороне
не могу оставить, никак не могу и ни за что не оставлю. "Плут Райдергуд,
говорит, мы нынче вечером повздорили с тобой на реке". Так оно и было:
спросите его дочку. "Я пригрозил, говорит, отшибить тебе пальцы
перекладиной, а не то так и мозги выбить багром. Потому я тебе грозил, что
ты уж очень разглядывал то, что у меня было на буксире, а еще и потому, что
ты уцепился за планшир моей лодки". Я ему говорю: "Старик, это мне понятно".
А он мне говорит: "Райдергуд, таких людей, как ты, на десяток один
приходится", - может, он сказал и на два десятка один, наверно не помню,
потому и беру цифру поменьше, - я знаю, что значит давать показание под
присягой. "А когда, говорит, люди дорожат жизнью или часами, тогда надо
глядеть в оба. Были у тебя подозрения?" Я говорю: "Были, Старик; мало того,
и сейчас есть". Он весь задрожал и говорит: "Насчет чего?" Я говорю: "Дело
нечисто". Он еще сильней затрясся и говорит: "Оно и было нечисто. Я на Это
пошел из-за денег. Не выдавай меня!" Вот этими самыми словами он и
выразился.
Наступило молчание, нарушаемое только падением углей сквозь решетку.
Доносчик воспользовался паузой и утерся своей мокрой шапкой, размазав грязь
по лицу и шее, что отнюдь его не украсило.
- Еще что? - спросил Лайтвуд.
- Это вы насчет чего, адвокат Лайтвуд?
- Насчет всего, что идет к делу.
- Ну, ей-богу, я вас не понимаю, хозяин, - сказал доносчик льстивым
тоном, заискивая перед обоими, хотя с ним говорил только один. - Чего же
еще? Разве этого мало?
- Спросили вы его, как он это сделал, где он это сделал, когда он это
сделал?
- До того ли мне было, адвокат Лайтвуд! Я был не в себе, да так, что не
мог ни о чем больше спрашивать, хотя бы мне заплатили вдвое против того, что
я надеюсь заработать в поте лица! Я бросил с ним работать. Расплевался с ним
окончательно. Не мог же я переменить того, что было сделано, а как стал он
просить и молить: "На коленях тебя прошу, не выдавай меня, старый товарищ!"
- я одно только ответил: "Не говори со мной больше, даже не гляди на меня!"
- и теперь я его чураюсь.
Произнеся эти слова с особым нажимом, чтобы придать им больше веса и
значения, мистер Райдергуд без спросу налил себе еще вина и, словно
прожевывая его, уставился на свечу, держа стакан в руке.
Мортимер взглянул на Юджина, но тот мрачно смотрел на бумагу и не
ответил ему взглядом. Мортимер опять повернулся к доносчику и спросил:
- И долго вы были не в себе, любезный?
Прожевав, наконец, вино, доносчик проглотил его и ответил кратко:
- Целый век!
- Это когда поднялся такой шум, когда правительство назначило награду,
когда вся полиция была на ногах и по всей стране только и было разговоров,
что об этом преступлении, - с раздражением сказал Мортимер.
- Ага! - очень не скоро и хрипло отозвался мистер Райдергуд, несколько
раз подряд кивнул головой в знак того, что помнит. - И был же я не в себе
тогда!
- Это когда в ходу были самые дикие подозрения, когда все ломали
голову, строя догадки, когда с часу на час могли арестовать десятерых
невинных! - почти с горячностью произнес Мортимер.
- Ага! - отозвался Райдергуд тем же тоном. - И был же я не в себе все
это время!
- Но тогда, видишь ли, он еще не видел возможности заработать столько
денег, - сказал Юджин, начертив на бумаге женскую головку и время от времени
подправляя ее пером.
- Тут другой хозяин попал в самую точку, адвокат Лайтвуд! Вот это меня
и подтолкнуло. Сколько раз я, бывало, ни старался облегчить свою душу, а все
не мог. Один раз чуть было не сознался мисс Аби Поттереен, да так и не мог -
вон ее дом, он никуда не денется, да и сама она не помрет скоропостижно,
пока вы до нее доберетесь, - спросите у нее! Наконец того, пропечатали новое
объявление, а подписано оно было вашей собственной фамилией, адвокат
Лайтвуд, вот тогда я и раскинул умом и спросил себя, неужели мне целый век с
этим мучиться? Неужели так-таки никогда не избавиться? Неужели все так и
думать больше о Старике, чем о себе самом? Что же, что у него дочь, а у меня
разве нет дочери?
- И эхо отозвалось?.. - подсказал Юджин.
- У тебя есть дочь, - твердо ответил мистер Райдергуд.
- Кстати упомянув при этом, каких она лет? - спросил Юджин.
- Да, хозяин. В октябре исполнилось двадцать два. А потом я подумал: "В
рассуждении денег. Денег целая куча". Ведь так оно и есть! - к чему это
отрицать? - со всей прямотой заявил мистер Райдергуд.
- Браво! - произнес Юджин, тушуя нарисованную им женскую головку.
- Денег там куча: но разве грех рабочему человеку, который каждую корку
хлеба, добытую в поте лица, поливает своими слезами, - разве грех такому
человеку заработать их? Разве есть какой запрет насчет этого? Вот я и
рассудил по совести, как долг велит: "Можно ли так говорить, не осуждая
адвоката Лайтвуда за то, что он предлагает такие деньги?" А разве мне
полагается осуждать адвоката Лайтвуда? Нет, не полагается.
- Да, - сказал Юджин.
- Разумеется, хозяин, - согласился мистер Райдергуд. - Так вот я и
решил облегчить свою совесть и заработать в поте лица то, что мне
предлагают. И мало того, - прибавил он, вдруг разъярившись, - я намерен
получить эти деньги! А теперь я говорю вам, адвокат Лайтвуд, раз и навсегда,
что Джесс Хэксем, по прозванию Старик, совершил это дело, тут его рука, и
ничья другая, он сам мне в этом сознался, А я передаю его вам и хочу, чтобы
его забрали. Нынче же ночью.
После новой паузы, нарушаемой только падением угольев сквозь решетку,
которое привлекало к себе внимание доносчика, словно звон денег, Мортимер
наклонился к своему другу и шепнул:
- Полагаю, мне придется идти с ним в полицию к нашему невозмутимому
другу.
- Да, ничего не поделаешь, - отвечал Юджин.
- Ты ему веришь?
- Верю, что он сущий мошенник. Но, может быть, он и правду говорит, на
сей только раз и в своих целях.
- Что-то не верится.
- Это ему не верится, - сказал Юджин. - Но и его бывший компаньон,
которого он обличает, тоже не внушает доверия. Оба они, видно, одного поля
ягоды. Мне хотелось бы спросить у него одну вещь.
Предмет этого совещания, косясь на угли в камине, силился подслушать,
что говорят, но прикидывался равнодушным, как только один из "хозяев"
взглядывал на него.
- Вы упомянули дочь этого Хэксема (дважды, мне кажется). - сказал Юджин
вслух. - Быть может, вы хотели намекнуть, что она знала о преступлении?
Честный человек, подумав сначала, - возможно подумав о том, как его
ответ повлияет на заработок в поте лица, - безоговорочно ответил:
- Нет, не хотел.
- И вы не имеете в виду никого другого?
- Не во мне суть, важно, кого Старик имел в виду, - упрямо и решительно
ответил тот. - Я знаю только, что он сам мне сказал: "Мое дело". Это были
его слова.
- Я хочу знать правду, Мортимер, - прошептал Юджин, вставая. - Как мы
отправимся?
- Пешком, - шепнул Мортимер, - надо дать ему время умом раскинуть.
Перекинувшись этими репликами, они собрались уходить, и мистер
Райдергуд встал со стула. Погасив свечи, Лайтвуд, словно так и следовало,
взял стакан, из которого пил честный человек, и хладнокровно швырнул его в
камин, где он и разбился вдребезги.
- Теперь, если вы пойдете вперед, мы с мистером Рэйберном пойдем за
вами, - сказал Лайтвуд. - Вы, я думаю, знаете, куда идти?
- Думаю, что знаю, адвокат Лайтвуд.
- Тогда идите вперед.
Человек, промышляющий на реке, обеими руками натянул на уши намокшую
шапку, спустился с лестницы, по привычке угрюмо горбясь на ходу и от того
сделавшись еще сутулее, чем от природы, обогнул церковь Тэмпла, прошел через
Тэмпл в Уайтфрайерс * и двинулся дальше по приречным улицам.
- Погляди, сущий висельник, - сказал Лайтвуд, идя за ним следом.
- А по-моему, сущий палач, - возразил Юджин. - Он явно кого-то задумал
повесить.
Дорогой они больше не разговаривали. Райдергуд шел впереди, подобный
безобразной Парке, и они не теряли его из виду, хотя были бы очень рады
потерять. Но он шел впереди, все на том же расстоянии и все тем же шагом.
Наперекор бурной погоде и резкому ветру, он упорно шел вперед, словно Рок, и
шаг его нельзя было ни задержать, ни ускорить. Когда они были уже на
полдороге, налетел шквал с сильным градом, который в несколько минут сплошь
засыпал и выбелил улицы. Райдергуд этого словно не заметил. Он стремился
отнять жизнь у человека и получить за это деньги, и не такому граду было под
силу остановить его. Пробиваясь вперед, он оставлял в ледяной, быстро тающей
каше бесформенные ямы вместо следов: тому, кто шел за ним, могло показаться,
что в нем не осталось даже подобия человеческого.
Шквал пронесся мимо, луна вступила в состязание с быстро летящими
тучами, и по сравнению с необузданным буйством в небесах казалось ничтожным
и мелким все, что творилось на улицах. Не потому, что ветер загнал всех
гуляк в укромные места так же, как он смел под укрытие весь град, до сих пор
еще не растаявший, но потому, что небо словно поглотило улицы и ночь
разлилась в воздухе.
- Если у него и было время подумать, - сказал Юджин, - то ничего лучше
он не придумал, и не передумал, если это лучше. Не заметно, чтобы он
собирался отступать; а насколько я помню это место, мы уже близко от того
угла, где вышли из кэба прошлый раз.
В самом деле, несколько крутых поворотов привели их на берег реки, где
в тот раз были такие скользкие камни и где теперь стало еще более скользко;
ветер бешеными порывами дул им прямо в лицо, налетал с моря, донося брызги
воды. Верный привычке всех промышляющих на реке везде искать защиты от
ветра, интересующий нас промышленник подвел друзей к "Шести Веселым
Грузчикам" с подветренной стороны и только после этого заговорил с ними:
- Взгляните вот сюда, на эти красные занавески, адвокат Лайтвуд. Это
"Грузчики", тот самый дом, я же вам говорил, что он не убежит. Ну что, разве
он убежал?
По-видимому, это явное подтверждение слов доносчика не очень-то убедило
Лайтвуда, и он спросил, для чего еще они сюда пришли?
- Я хотел, чтобы вы сами увидели "Грузчиков" и проверили, соврал я вам
или нет; а теперь я один загляну в окно к Старику, и тогда мы узнаем, дома
ли он.
С этими словами он крадучись скрылся в темноте.
- Я думаю, он вернется? - прошептал Лайтвуд.
- Да! И доведет свое дело до конца, - прошептал Юджин.
И в самом деле, он вернулся очень скоро.
- Старика нет, и его лодки тоже нет. Дочка дома, сидит и смотрит на
огонь. На столе стоит ужин, значит Старика ждут. Я узнаю, куда он
отправился, это мне нетрудно.
Кивнув им, он опять пошел вперед, и скоро они добрались до полицейского
участка, где все было так же чинно, тихо и в полном порядке, как прежде, и
только фонарь, будучи простым фонарем, прикомандированным к полиции вне
штатов, мигал на ветру.
В самом помещении инспектор все так же сидел над своими бумагами, как и
во время оно. Он сразу узнал обоих друзей, но их появление нисколько его не
взволновало. Даже то обстоятельство, что их проводником оказался Райдергуд,
ничуть не отразилось на нем, разве только в том, что, умокнув перо в
чернильницу, он глубже спрятал подбородок в шейный платок, словно вопрошая
без слов: "Ну, что еще ты там выкинул?"
Мортимер Лайтвуд, вручив инспектору записи Юджина, спросил его, не
будет ли он так любезен просмотреть эти записи?
Прочитав первые несколько строк, господин инспектор взволновался до
такой (для него необыкновенной) степени, что спросил, нет ли у кого-нибудь
из джентльменов табачку на понюшку? Но когда оказалось, что понюшки ни у
того, ни у другого нет, он прекрасно обошелся без этого и дочитал до конца.
- Тебе это прочитали? - спросил он честного человека.
- Нет, - отвечал Райдергуд.
- Тогда тебе не мешает послушать. - И он прочел записи вслух,
официальным тоном.
- Правильно ли тут записано все то, что ты сообщил н собираешься
показывать под присягой? - спросил он, окончив чтение.
- Правильно, - отвечал мистер Райдергуд. - Все правильно, все так, как
я говорил. Что и толковать.
- Я сам допрошу этого человека, сударь, - сказал инспектор Лайтвуду.
Потом обратился к Райдергуду: - Он дома? Где он? Что делает? Уж верно, ты
счел своим долгом разузнать о нем решительно все.
Райдергуд сообщил то, что было ему известно, и обещал узнать остальное
через несколько минут.
- Погоди, пока я тебе не скажу, - остановил его инспектор. - Пускай
будет незаметно, что мы по делу. Надеюсь, господа, для видимости вы не
откажетесь выпить вместе со мной по стаканчику чего-нибудь у "Грузчиков"?
Хорошо поставленное заведение, и хозяйка в высшей степени почтенная.
Они ответили, что будут очень рады выпить, не только для видимости, а и
на самом деле, к чему, в общем, и клонилось предложение инспектора.
- Очень хорошо, - сказал он, снимая шляпу с гвоздя и засовывая в карман
пару наручников, словно свои перчатки. - Дежурный! - Дежурный откозырял. -
Знаете, где меня найти? - Дежурный опять откозырял.
- Райдергуд, когда увидишь, что он вернулся домой, подойди к Уголку,
стукни в окно два раза и жди меня. Ну, господа!
Когда все трое вышли на улицу и Райдергуд, сгорбившись, заковылял своей
дорогой в дрожащем свете фонаря, Лайтвуд спросил полицейского, что он об
этом думает?
Инспектор отвечал весьма сдержанно и уклончиво, что от человека всего
скорее следует ожидать дурного, чем хорошего. Что он сам несколько раз
собирался свести счеты со Стариком, но ни разу не мог поймать его с
поличным. Что если в этой истории есть правда, то только отчасти. Что оба
эти человека, очень подозрительные личности, наверное сообщники, действовали
вместе и в равной степени замешаны; но один из них выследил на этом деле
другого, для того чтобы выгородить себя и получить деньги.
- И я думаю, - в заключение прибавил инспектор, - что если сам он
выйдет сух из воды, то, вероятно, получит награду. Но вот и "Грузчики",
господа, вон там, где горит огонь, и потому я советую оставить этот
разговор. Всего лучше вам будет интересоваться известковыми разработками
где-нибудь около Нортфлита и выражать опасения, как бы с вашей известью не
случилось чего-нибудь, поскольку она идет на баржах.
- Слышишь, Юджин? - сказал Мортимер, обернувшись через плечо. - Ты
очень интересуешься известью.
- Без извести моя жизнь лишилась бы последнего проблеска надежды, -
отвечал ко всему равнодушный и невозмутимый адвокат.
¶ГЛАВА XIII - По следам стервятника§
Оба торговца известью вступили во владения мисс Аби Поттерсон вместе со
своим провожатым, который обратился к хозяйке через дверцу бара с образной
просьбой "капельку согреть" Уголок, наперед сообщив ей по секрету имена
гостей и их вымышленные дела. Мисс Аби, всегда готовая оказать услугу
властям, велела Бобу Глидери проводить джентльменов в Уголок и поскорей
затопить там камин и зажечь газ. Голорукий Боб показал им дорогу, идя
впереди с горящей бумажкой в руке, и так проворно выполнил приказание, что,
не успели они переступить порог, как Уголок вынырнул из темных глубин сна и
принял гостей в свои теплые объятия.
- Здесь очень недурен подогретый херес, - сообщил им инспектор, знакомя
их с местными особенностями. - Может быть, разопьем бутылочку, господа?
Ответ был утвердительный, и Боб Глиддери, получив наказ от инспектора,
отправился его выполнять со всем усердием, какое проистекало из уважения к
закону.
- Установлено, что человек, от которого мы получили информацию. - начал
инспектор и ткнул большим пальцем через плечо, имея в виду Раидергуда, - не
так давно очернил перед всем светом своего приятеля из-за вашей извести, и
люди начали его сторониться. Не говорю о том, что это значит или что это
доказывает, но факт установлен. Я узнал об этом от одной моей знакомой, а
живет она далеко отсюда, вон там, - и он неопределенно ткнул, пальцем через
плечо, имея в виду мисс Аби.
- В таком случае наш приход нынче вечером не был неожиданностью для
господина инспектора? - намекнул Лайтвуд.
- Видите ли, весь вопрос был в том, с чего начать, - отвечал инспектор.
- Не стоит и начинать, если вы не знаете, как начать. Лучше уж ничего не
делать. Насчет этой самой извести у меня была мысль, что они оба тут
замешаны, - я всегда так думал. И все-таки мне пришлось выждать, да и то не
повезло - не я начал. Вот этот самый человек, от которого мы получили
сведения, он то и опередил всех, а если ему ничто не помешает, он прибавит
скорости и к финишу придет первым. Тот, кто придет вторым, может тоже
оказаться в большом выигрыше, - не стану говорить, кто именно претендует на
второе место. Надо выполнять свой долг, и я его выполню при любых
обстоятельствах, по мере своих сил и способностей.
- Говоря как торговец известью... - начал Юджин.
- На что, как вам известно, вы имеете право больше всякого другого, -
подхватил инспектор.
- Надеюсь, что так, - сказал Юджин, - мой отец торговал известью раньше
меня, а дед и того раньше; в сущности, уже несколько поколений нашей семьи
сидит по уши в извести, - но если эту пропавшую известь разыскать, не
припутывая к делу молодую родственницу знакомого вам господина, торгующего
известью (которая мне дороже жизни), то это, мне кажется, будет более
приемлемым для всех участвующих в деле, то есть для всех предпринимателей.
- Мне тоже это было бы гораздо приятнее, - сказал Лайтвуд, со смехом
отталкивая своего приятеля в сторону.
- Будет сделано, господа, если только это возможно, - невозмутимо
отвечал инспектор. - С моей стороны, нет никакого желания причинить горе
этой особе. Право, я ей даже сочувствую.
- Там был еще и мальчик, - заметил Юджин. - Он все еще здесь?
- Нет, - отвечал инспектор. - Он ушел с разработок. Насчет него
распорядились иначе.
- Значит, она останется одна? - спросил Юджин.
- Она останется одна, - ответил инспектор.
Появился Боб с дымящимся кувшином в руках, и это положило конец
разговору. Но, хотя от кувшина исходил восхитительный аромат, его содержимое
не получило еще той окончательной отделки, которой у "Шести Веселых
Грузчиков" весьма удачно завершалось приготовление хереса при такой оказии.
В левой руке Боб нес что-то вроде жестяной модели сахарной головы, куда он и
вылил кувшин, после чего воткнул модель острым концом глубоко в горящие
уголья и оставил ее там на несколько секунд, пока бегал за тремя сверкающими
чистотой стаканами. Поставив стаканы на стол и наклонившись над огнем, он
следил за облачками пара, полный сознания трудности своей задачи, и,
наконец, в надлежащий момент схватил сосуд и осторожно взболтал жидкость,
так что послышалось легкое шипение. После чего он снова перелил херес в
кувшин, подержал над паром каждый из трех сверкающих стаканов по очереди,
налил их доверху и с чистой совестью стал ожидать похвалы своих ближних.
Его похвалили (причем инспектор предложил приличный случаю тост "За
торговлю известью!"), и Боб ушел в распивочную, чтобы передать мисс Аби
комплименты гостей. Двери заперли накрепко. Сказать по секрету, после его
ухода поддерживать фикцию насчет извести не было ни малейшей нужды. Но
инспектору эта версия казалась необыкновенно удачной и наделенной такими
таинственными достоинствами, что ни один из его клиентов не решился с ним
спорить.
Тут с улицы послышались два стука в окно. Инспектор, наскоро
подкрепившись вторым стаканом хереса, вышел из комнаты неспешными шагами и с
равнодушным лицом. Так обычно выходят поглядеть, какая на дворе погода, или
полюбоваться на звезды небесные.
- Что-то становится страшно, Мортимер, - понизив голос, сказал Юджин. -
Мне это не по душе.
- Мне тоже, - ответил Лайтвуд. - Уйти, что ли?
- Раз мы уже здесь, давай останемся. Тебе нужно видеть, чем кончится, а
я тебя не оставлю. Кроме того, эта одинокая темноволосая девушка не выходит
у меня из головы. В тот раз мы видели ее лишь мельком, но она так и стоит у
меня в глазах - я все вижу ее перед огнем. Чувствуешь ли ты себя и вором и
предателем вместе при мысли об этой девушке?
- Пожалуй, чувствую, - отвечал Лайтвуд. - А ты?
- Очень даже.
Их провожатый вернулся с докладом. Лишенный искусственного блеска и
сгущенной тени, его доклад сводился к тому, что Старик уехал на своей лодке,
как полагают, все по тем же своим делам, что его ждали обратно с последним
приливом; что, упустив этот прилив по неизвестной причине, он, судя по всем
его ночным повадкам, вряд ли вернется раньше следующего прилива, а не то и
часом-двумя позже; что его дочь, за которой следили через окно, как видно,
тоже его поджидает, потому что ужин хотя еще не стоит на огне, но уже
приготовлен; что прилив начнется к часу ночи, а теперь еще нет и десяти; что
делать больше нечего, как только стеречь и ждать; что доносчик в эту самую
минуту уже стоит на карауле, а все-таки один ум хорошо, а два лучше,
особенно если второй принадлежит инспектору, и что сам докладчик тоже
намерен стоять на страже. А поскольку для любителей может показаться
утомительным лежанье под перевернутой лодкой в такую ветреную н холодную
ночь временами с градом, то в заключение он посоветовал им обоим остаться
здесь, где они в тепле и укрыты от непогоды, хотя бы на время. Приятели не
собирались действовать вопреки этому совету, однако спросили, где им искать
наблюдателей, если они вздумают к ним присоединиться.
Не полагаясь на словесное описание места, что могло и подвести, Юджин
(гораздо менее обыкновенного удрученный мыслями о своих личных делах) решил
пойти вместе с инспектором, заметить место и вернуться.
На отлогом берегу реки, на скользких камнях мощеной дорожки - не той,
которая вела к "Шести Веселым Грузчикам" и где имелась собственная пристань,
а другой, несколько далее от харчевни и очень близко от старой мельницы, где
жил человек, изобличенный Райдергудом, - лежало несколько лодок: одни
держались на причале и под ними уже плескалась вода, другие лежали гораздо
выше, на сухом берегу. Под одну из них и забрался спутник Юджина. Заметив ее
положение среди других лодок и уверившись, что он запомнил место, Юджин
перевел глаза на тот дом, где, как ему сказали, темноволосая девушка сидела
в одиночестве перед огнем.
Ему был виден огонь очага, светивший в окне. Быть может, этот свет
привлек его к себе. Быть может, он только для этого и вышел на улицу. Берег
в этом месте порос густой травой, и ему легко было подойти ближе, не делая
шума: стоило только взобраться на гряду засохшего ила высотой в три-четыре
фута, а там по траве можно было подойти вплотную к окну. Так он и сделал.
В комнате не было другого света, кроме света очага. Незажженная лампа
стояла на столе. Девушка сидела на полу, опустив голову на руки и глядя на
жаровню. Ее лицо блестело каким-то странным блеском или отсветом - сначала
он принял этот отсвет за игру огня, но, приглядевшись, понял, что она
плачет. Печаль и одиночество - вот что увидел он в свете то угасавшего, то
разгоравшегося огня.
Окошечко было маленькое, всего из четырех кусочков стекла, и без
занавески; он и подошел к нему оттого, что большое окно рядом было
занавешено. В окошечко видна была комната, на стене висели объявления насчет
утопленников и то вспыхивали, то исчезали из виду. Но он взглянул на них
лишь мельком, хотя долго и пристально смотрел на девушку. Смуглый румянец на
щеках, блестящие темные волосы - какое богатство колорита в этой картине -
одинокая, печальная девушка плачет перед то вспыхивающим, то угасающим
огнем.
Она вскочила на ноги. Он стоял очень тихо и только отодвинулся дальше в
тень стены, будучи уверен, что не он ее потревожил. Она отворила дверь и
крикнула встревоженно:
- Отец, это ты меня звал? - И снова: - Отец! - И еще раз,
прислушавшись: - Отец! Мне показалось, что ты уже третий раз зовешь меня!
Ответа не было. Когда она вошла в дом, Юджин спрыгнул вниз и, шагая по
грязи мимо того места, где прятался инспектор, вернулся к Мортимеру,
которому и сообщил, что он видел девушку, а также о том, что все это
становится страшновато.
- Если настоящий преступник чувствует себя так же, как я, то ему очень
не по себе, - сказал Юджин.
- Влияние тайны, - заметил Лайтвуд.
- Я отнюдь не чувствую благодарности за то, что эта тайна сделала меня
не то Гай Фоксом в подвале *, не то каким-то шпионом, - сказал Юджин. -
Налей-ка мне еще этой штуки.
Лайтвуд налил ему этой штуки, но она уже остыла, выдохлась и потеряла
вкус.
- Тьфу! - сказал Юджин, сплевывая в золу. - Похоже на речную тину.
- А ты ее часто пробовал, речную тину?
- Сегодня, кажется, попробовал. Чувствую себя так, как будто наполовину
утонул и проглотил с галлон тины.
- Влияние местности, - заметил Лайтвуд.
- Поди ты с твоими влияниями, что ты сегодня корчишь профессора, -
возразил ему Юджин. - Долго мы тут еще пробудем?
- А как по-твоему?
- По-моему, я бы и минуты не остался, - отвечал Юджин, - эти "Веселые
Грузчики" вовсе не так уж веселы. Думаю все же, что нам лучше сидеть здесь,
пока нас не погонят вон вместе с другими подозрительными личностями ровно в
полночь.
Он помешал в камине и уселся по одну его сторону. Пробило одиннадцать,
и он попытался сам себя уверить, что успокаивается. Но тут у него заползали
мурашки, сначала по одной ноге, потом по другой, потом по руке, по другой
руке, по подбородку, по спине, по лбу, потом по волосам, потом по носу;
потом он попробовал устроиться полулежа на двух стульях и застонал, а потом
вскочил на ноги.
- Здесь кишмя кишат какие-то невидимые глазу и дьявольски проворные
насекомые. У меня все тело колет, щекочет и дергает. В душе я уже кого-то
ограбил при самых подозрительных обстоятельствах, и полиция гонится за мной
по пятам.
- И со мной не лучше, - сказал Лайтвуд и сел напротив Юджина, совершив
несколько эволюций, во время которых его взлохмаченная голова неизменно
оказывалась самой нижней частью тела. - Я уже давно не нахожу себе покоя.
Все время, пока тебя здесь не было, я чувствовал себя как Гулливер, в
которого стреляют лилипуты.
- Так не годится, Мортимер. Нам надо на воздух, надо разыскать нашего
любезного друга и брата, мистера Райдергуда. И давай успокоимся на том, что
заключим договор. В следующий раз, душевного спокойствия ради, мы сами
совершим преступление, вместо того чтобы ловить преступника. Даешь слово?
- Ну еще бы.
- Решено! Пускай Типпинз побережется. Ее жизнь в опасности.
Мортимер позвонил, чтобы заплатить по счету: на звонок явился Боб, и
Юджин, со свойственным ему небрежным сумасбродством, вдруг спросил его, не
хочет ли он получить место у торговца известью?
- Благодарю вас, сэр, не хочу, - ответил Боб. - У меня и тут место
хорошее, сэр.
- Если вы когда-нибудь передумаете, - возразил Юджин, - приходите ко
мне на разработки, для вас всегда найдется что-нибудь подходящее.
- Благодарю вас, сэр, - сказал Боб.
- А вот это мой компаньон, - продолжал Юджин, - он ведет все книги и
платит рабочим. Хорошая плата за хорошую работу - вот какой у него девиз.
- Лучше и не придумаешь, джентльмены, - заметил Боб, получив на чай и
правой рукой извлекая поклон из своей головы точно таким же образом, как
накачивал пиво насосом.
- Юджин, - смеясь от всей души, обратился к нему Лайтвуд, когда они
остались вдвоем, - как ты можешь говорить такие нелепости?
- Я в нелепом настроении, - изрек Юджин. - И сам я человек нелепый. Все
вообще нелепо. Идем отсюда!
Мортимеру пришло в голову, что некая перемена, словно подчеркнувшая
все, что было в Юджине своевольного, безрассудного и беззаконного, произошла
с его другом за последние полчаса. Зная наизусть все его причуды, Мортимер
заметил в нем что-то новое, какую-то натянутость, которая в то время вызвала
в нем недоумение. Эта мысль мелькнула у него в уме и забылась; но много
спустя ему пришлось вспомнить о ней.
- Вон где она сидит, видишь? - сказал Юджии, когда они остановились на
берегу под откосом, где свистал и рвал ветер. - Это у нее светится огонь.
- Я загляну в окошко, - сказал Мортимер.
- Нет, не надо! - Юджин схватил его за плечи. - Незачем глазеть на нее.
Пойдем к нашему почтенному другу.
Он повел Мортимера к сторожевому посту, и оба они, став на четвереньки,
заползли под лодку; после воющего ветра и неприютной тьмы там оказалось
гораздо уютнее, чем они думали.
- Господин инспектор дома? - прошептал Юджин.
- Я здесь, сэр.
- А наш приятель трудится в поте лица вон на том углу? Отлично. Что у
вас было?
- Его дочь выходила на улицу: ей показалось, будто отец ее зовет; а
может, это был просто знак, чтобы он держался подальше. Может быть и так.
- Могло быть и "Правь, Британия", да только не было, - пробормотал
Юджин. - Мортимер!
- Я здесь! (Он лежал по другую сторону инспектора.)
- Теперь уже два грабежа и один подлог!
И, сообщив таким образом о своем угнетенном настроении, Юджин умолк.
Долгое время все молчали. Когда начался прилив и вода подошла к ним
ближе, шумы на реке стали чаще, и все трое стали прислушиваться
внимательнее. К хлопанью пароходных колес, к звяканью железной цепи, к визгу
блоков, к мерной работе весел, а иногда к лаю собаки на борту парохода,
словно почуявшей людей в их засаде. Ночь была не так темна, и, кроме
скользящих взад и вперед фонарей на корме и мачтах, они могли различить и
неясные очертания корпуса; а время от времени близко от них возникал
призрачный лихтер с большим темным парусом, подъятым, словно грозящая рука,
проносился мимо и пропадал во тьме. Во время их вахты вода не раз подходила
совсем близко, взволнованная каким-то толчком издалека. Часто им казалось,
что эти всплески и толчки идут от лодки, которую они подстерегают, и что эта
лодка подходит к берегу; не раз они были готовы уже вскочить на ноги, если
бы не доносчик, который знал реку наизусть и по-прежнему стоял спокойно,
даже не пошевельнувшись, на своем месте.
Ветром относило звон колоколов на городских колокольнях, которые были с
подветренной стороны; зато с наветренной стороны до них донесся звон других
колоколов, которые пробили один, два, три часа. И без этого звона они узнали
бы, что ночь проходит, по спаду воды в реке, по тому, как все больше
расширялась мокрая черная полоса берега и камни мостовой выходили из реки
один за другим.
Время шло, и прятаться больше было уже ни к чему. Казалось, этот
человек откуда-то узнал, что затевается против него, а может быть, и
струсил. Быть может, он так обдумал свои маневры, чтобы выгадать против
своих преследователей часов двенадцать и оказаться вне пределов
досягаемости. Честный человек, напрасно трудившийся в поте лица,
встревожился и начал горько жаловаться на людей, норовящих его обставить, -
его, возведенного трудом в высокое достоинство!
Их убежище было выбрано с таким расчетом, что они могли наблюдать и за
рекой и за домом. Никто не входил в дом и не выходил из него, с тех пор как
дочери послышался голос отца. Никто не мог ни войти, ни выйти, не будучи
замеченным.
- А в пять рассветет, и тогда нас будет видно, - сказал инспектор.
- Послушайте-ка, - сказал Райдергуд, - что вы на это скажете? Он,
может, не один час прячется от нас, снует между двумя-тремя мостами.
- Ну и что же из этого? - сказал инспектор сурово и, по-видимому, не
соглашаясь с ним.
- Да, может, он и сейчас там прячется.
- Ну и что же из этого? - повторил инспектор.
- Моя лодка вон там, где и все остальные, на берегу.
- Ну так что же с твоей лодкой? - спросил инспектор.
- А если мне поехать и поискать его? Я знаю его повадки, знаю все
уголки, какие он облюбовал. Знаю, где он будет во время прилива и во всякое
другое время. Разве я с ним не работал? А вам всем незачем показываться. И с
места трогаться не надо. Я и без вашей помощи сдвину лодку; а если меня
кто-нибудь увидит, так я на реке бываю в любое время.
- Мысль не так уж плоха, - сказал инспектор после некоторого раздумья.
- Попробуй.
- Погодите немного. Давайте все обдумаем. Если вы мне понадобитесь, так
я подъеду к "Грузчикам" и свистну.
- Если мне будет дозволено сделать замечание моему почтенному и
доблестному другу, глубокие познания коего в навигации я отнюдь не намерен
оспаривать, - неторопливо вмешался Юджин, - то оно вот какого рода:
свистнуть - это значит разоблачить тайну и привлечь подозрения. Надеюсь, мой
почтенный и доблестный друг извинит меня как человека постороннего за такое
замечание, но я был обязан его сделать для блага всей страны и этого дома.
- Это другой хозяин или адвокат Лайтвуд? - спросил Райдергуд; они
разговаривали, не видя в лицо друг друга, лежа или скорчившись в три
погибели.
- На вопрос, заданный моим почтенным и доблестным другом, - отвечал
Юджин, лежавший на спине с надвинутой на лицо шляпой, - словно эта поза как
нельзя более подходила для наблюдателя, - я отвечу без всякого колебания
(если это дозволяется законом), что голос, который он слышит, принадлежит
другому хозяину.
- Вы ведь хороню видите, хозяин? Ведь вы все хорошо видите? - спросил
доносчик.
- Да, все.
- Тогда если я подъеду к "Грузчикам" и остановлюсь там, то незачем и
свистеть. Вы увидите темное пятно или что-нибудь в этом роде, поймете, что
это я, и подойдете ко мне по дамбе. Все поняли? Тогда я поехал!
В одну минуту, борясь с напором ветра, дувшего сбоку, он спустился к
лодке; еще минута - и он отчалил и уже крался вверх по течению, держась под
самым берегом.
Юджин приподнялся на локте, вглядываясь в поглотившую его темноту.
- Хотелось бы мне, чтобы лодка моего почтенного н доблестного друга
прониклась человеколюбием настолько, чтобы перевернуться кверху дном и
потопить его, - пробормотал он себе в шляпу, снова ложась. - Мортимер!
- Мой почтенный друг?
- Три грабежа, два подлога и полночное убийство!
Однако, несмотря на отягченную всем этим совесть, Юджин несколько
оживился благодаря небольшой перемене в положении дел. Оба его спутника
тоже. Положение изменилось - это главное. Ожидание, казалось, вступило в
другую фазу и с недавних пор словно началось заново. Появилось еще что-то,
за чем нужно было следить. Все трое подтянулись и насторожились еще больше и
уже не так поддавались тягостному влиянию обстановки.
Прошло больше часа; они даже задремали, когда кто-то один из троих -
каждый говорил, что это он первый заметил, что он и не думал дремать, -
увидел Райдергуда на условленном месте. Они вскочили и, выбравшись из-под
лодки, подошли к нему. Завидев их, он подъехал ближе к дамбе, так что они
могли переговариваться с ним шепотом, стоя в тени "Шести Веселых Грузчиков",
погруженных в глубокий сон.
- Хоть убей, ничего не разберу! - сказал Райдергуд, глядя на
инспектора.
- Чего не разберешь? Ты его видел?
- Видел его лодку.
- Не пустую же?
- Вот именно пустую. Да мало того - она плыла по течению. Мало того -
без одного весла. Мало того - второе весло застряло и сломалось. Мало того -
еще и лодку втиснуло течением между двумя рядами барок. Мало того - ему
опять повезло, ей-богу так!
¶ГЛАВА XIV - Стервятник пойман§
Продрогнув на берегу, в сыром и свинцовом холоде того часа суток, когда
силы всего благородного и нежного, что живет на свете, идут на убыль, три
стража посмотрели друг другу в застывшие лица, и все трое - в застывшее лицо
Райдергуда.
- Лодка Старикова, Старику опять повезло, - а самого Старика нету! -
Так говорил Райдергуд, тревожно озираясь по сторонам.
Словно сговорившись, все они разом перевели глаза на свет очага,
падавший в окно. Свет стал слабым и тусклым. Быть может, огонь, подобно
высшим формам животной и растительной жизни, которые он поддерживает, бывает
всего ближе к смерти тогда, когда ночь уже на исходе, а день еще не родился.
- Если б я командовал этим самым делом, - проворчал Райдергуд,
угрожающе мотнув головой, - уж я бы эту Лиззи не упустил, черт возьми, это
уж во всяком случае!
- Да, но вы тут не командуете, - заметил Юджин, и так неожиданно резко,
что доносчик покорно отозвался:
- Ну-ну-ну, другой хозяин, я же не говорил, что командую. Может ведь
человек сказать слово?
- А гад должен молчать, - оборвал Юджин. - Придержи язык, водяная
крыса!
Изумившись непривычной горячности своего друга, Лайтвуд внимательно
посмотрел на него и сказал:
- Что могло случиться с этим человеком?
- А кто знает. Разве только нырнул за борт. - Доносчик беспокойно вытер
лоб, не вылезая из лодки и все так же тревожно озираясь по сторонам.
- Вы привязали его лодку?
- Она будет стоять на месте, пока не начнется прилив. Крепче ее и не
привяжешь. Садитесь ко мне в лодку, там сами увидите.
Произошла небольшая заминка - они согласились не сразу, считая, что
груз будет слишком велик для его лодки. Но когда Райдергуд возразил, что "у
него бывает в лодке до полдюжины, и живых и мертвых, да и тогда осадка
небольшая, даже и говорить не о чем", они осторожно заняли свои места,
стараясь не перевернуть шаткую лодку. Пока они усаживались, Райдергуд все
так же беспокойно озирался по сторонам, не вставая со скамьи.
- Все в порядке. Отдай концы! - сказал Лайтвуд.
- Отдай концы, ей-богу! - повторил Райдергуд и отпихнул лодку веслом. -
Ну, если только он ухитрился удрать, адвокат Лайтвуд, я тоже отдам концы,
только на другой манер. И никогда-то ему нельзя было верить, черт бы его
взял! Всегда норовил надуть, проклятый Старик! Такой подлец, такой проныра.
Никогда по-честному не сделает, всегда надует!
- Эй! Берегись! - крикнул Юджин (он пришел в себя, как только
отчалили), когда лодка с силой налетела на сваю, и шепотом повторил
собственное изречение, только в обратном смысле: "Хотел бы я, чтобы лодка
моего почтенного и доблестного друга человеколюбия ради не перевернулась
кверху дном и не потопила нас!" - Легче, легче! Сиди смирно, Мортимер! Опять
град. Смотри, как сыплет, прямо в глаза мистеру Райдергуду - вцепился в
него, как сто бешеных кошек!
Действительно, град бил прямо в лицо Райдергуду, и так его истерзал,
хотя он нагнул голову и старался подставлять под удар одну свою облезлую
шапку, что ему пришлось укрыться под защиту ряда барж и простоять там, пока
град не кончился. Шквал налетел под утро, словно грозный его предвестник;
следом за ним показалась рваная кайма зари, и в широкий просвет между
темными тучами прорвался серый день.
Все они продрогли, и казалось, что все вокруг них также продрогло: сама
река, суда на ней, снасти, паруса, первые редкие дымки, показавшиеся кое-где
по берегу. Почерневшие от сырости, неузнаваемые под белым налетом града и
мокрого снега, дома казались ниже обычного, словно все они сгорбились и
съежились от холода. На том и на другом берегу почти не видно было жизни,
все окна и двери были наглухо заперты, черные с белым буквы на стенах верфей
и складов "казались надгробными надписями на могилах мертвых фирм", как
заметил Юджин Мортимеру.
Они медленно скользили по реке, воровским манером прокрадываясь по
узким проходам между судами, что было вполне естественно и привычно для их
лодочника, и все предметы, между которыми они пробирались, казались
громадными по сравнению с их утлым суденышком и грозили вот-вот раздавить
его. Каждый корпус корабля с его ржавыми цепями, свисающими с клюзов,
расписанных застарелыми подтеками ржавчины, казалось, для того и стоял
здесь, чтобы раздавить их без пощады. Каждое изваяние на носу смотрело
грозно, словно готовясь броситься вперед и потопить их. Ворота шлюзов,
полоса краски на стене или свае, отмечающая уровень воды, казалось,
намекали, словно оскаливший зубы Волк на бабушкиной кровати: "А это для
того, чтобы утопить вас, мои милые!" Каждая громоздкая баржа, нависая над
ними облупленным черным боком, казалось, с жадным хлюпаньем тянула речную
воду, стремясь затянуть их на дно. Все кругом говорило о губительном
действии волн: почерневшая медь, гнилое дерево, источенный водою камень,
зеленый налет плесени, - но еще страшнее было вообразить себе, что будет
после того, как их раздавит, засосет, утянет на дно.
Через полчаса такой работы Райдергуд, подняв весла, подошел вплотную к
одной из барж и, осторожно перехватывая руками вдоль ее борта, провел свою
лодку под самым носом баржи в незаметный уголок, полный грязной пены. И,
загнанная в этот уголок, втиснувшись между баржами, как он и говорил, стояла
лодка Старика Хэксема: та самая лодка, все с тем же пятном на дне,
напоминавшим закутанную человеческую фигуру.
- Ну что скажете, я соврал? - заметил честный человек. ("А сам все-таки
дрожит в ожидании, не скажет ли кто-нибудь ему правду!" - шепнул Юджин
Мортимеру.)
- Это лодка Хэксема, - сказал инспектор. - Я ее хорошо знаю.
- Поглядите на сломанное весло. Поглядите, другого весла нет. Скажете,
я соврал? - повторил честный человек.
Инспектор перешагнул в ту лодку. Юджин и Мортимер смотрели на него.
- Видите теперь, - прибавил Райдергуд, переползая на корму и показывая
на туго натянутую веревку, привязанную к корме и перекинутую за борт. - Не
говорил ли я вам, что ему опять повезло?
- Тащите, - сказал инспектор.
- Легко сказать "тащите", - отвечал Райдергуд. - А сделать это трудно.
Его добыча запуталась где-то под килями барж. Я было попробовал ее вытащить,
да не смог. Глядите, как веревка натянулась!
- Мне нужно ее вытянуть, - сказал инспектор. - Я отведу эту лодку к
пристани и добычу вместе с ней. Попробуйте полегоньку.
Райдергуд попробовал полегоньку, но добыча сопротивлялась и никак не
шла.
- Я ее достану и лодку доведу, - сказал инспектор, дергая за веревку.
Но добыча все сопротивлялась и не шла.
- Осторожней надо. - сказал Райдергуд. - А то изуродуете. Или разорвете
на части.
- Ничего подобного у меня не будет, даже с твоей бабушкой, - ответил
инспектор, - а достать я достану. Ну-ка! - прибавил он настойчиво и
убедительно, обращаясь к тому, что было скрыто под водой, и снова дергая за
веревку, - так дело не пойдет, знаешь ли. Что надо, то надо. Я тебя добуду.
И столько было силы в этом решительном и определенном намерении добыть
ее, что добыча поддалась немного именно тогда, когда он теребил веревку.
- Что я говорил, - произнес инспектор, сбрасывая пальто и решительно
перегибаясь за корму. - Ну-ка!
Как ни страшна была эта ловля, она нимало не обескуражила инспектора,
во всяком случае не больше, чем если бы он ловил рыбу с тихой речной запруды
в верховьях какой-нибудь мирной речки. Через несколько минут, дав остальным
приказание сначала "подтолкнуть лодку немножко вперед", а потом "отпихнуть
ее чуть-чуть назад", он спокойно произнес:
- Готово! - И веревка высвободилась вместе с лодкой.
Лайтвуд протянул ему руку и помог подняться, после чего инспектор снова
надел пальто и сказал Райдергуду:
- Подай-ка мне запасные весла, я подведу все это к ближайшей пристани.
Ступай вперед, да держись где посвободней, чтобы я опять не застрял.
Его приказ был выполнен, и они направились прямо к берегу - двое в
одной лодке, двое в другой.
- Ну, - сказал инспектор, опять обращаясь к Райдергуду, как только все
они выбрались на скользкие камни, - у тебя в этом деле больше опыта, чем у
меня, значит ты лучше справишься. Отвязывай веревку, а мы тебе поможем
тянуть.
Повинуясь приказу, Райдергуд полез в ту лодку. Казалось, не прошло и
минуты, не успел он взглянуть за корму и дотронуться до веревки, как уже
карабкался обратно, весь дрожа, и лицо у него было такое же серое, как это
утро.
- Клянусь богом, он меня надул!
- Что такое? - спросили все в один голос. Он указал пальцем назад, на
лодку, и повалился на камни набережной, так у него перехватило дыхание.
- Старик меня подвел. Это он и есть!
Все бросились к веревке, оставив Райдергуда. И скоро тело стервятника,
уже несколько часов как умершего, лежало простертое на берегу, и новый шквал
бушевал над ним, а в мокрые волосы набились градины.
Отец, это ты звал меня? Отец! Мне дважды послышался твой голос! Но не
будет ответа на ее слова, не будет по эту сторону могилы. Ветер, глумясь,
пролетает над ее отцом, бьет его по щекам истрепанными концами платка и
прядями волос, пытается перевернуть его со спины на бок, лицом к восходящему
солнцу, чтобы он устыдился еще больше. Затишье - и ветер притаился и
Заигрывает с ним: теребит один лоскут, так что он взлетает и падает;
трепещет, забираясь под другой лоскут, пробегает по его волосам и бороде. И,
вдруг налетев вихрем, жестоко треплет его. Отец, это ты меня звал? Это ты
лежишь, безгласен и недвижим? Это тебя бьет и треплет ветер? Это тебя
крестили в Смерть, бросая грязью тебе в лицо? Почему ты молчишь, отец? Ты
лежишь, и грязь засасывает твое намокшее тело. Разве ты никогда не видел
таких же утопленников у себя в лодке? Говори же, отец! Говори с нами,
ветрами, больше тебя некому слушать!
- Видите ли, вот как это случилось, - сказал инспектор, подумав
сначала; он опустился на одно колено, рядом с телом, а все остальные, стоя
вокруг, глядели на мертвеца, так же как и он, бывало, глядел на других
утопленников. - Вы, господа, конечно, заметили, что у него запутались в
петлю шея и руки.
Оба они помогали распутывать веревку, но, конечно, ничего не заметили.
- И вы, конечно, заметили уже, а теперь особенно, что этот узел,
который так плотно затянут на шее оттого, что запутались руки, есть не что
иное, как скользящий узел, - инспектор поднял его кверху, показывая всем.
Достаточно ясно.
- Точно так же вы заметили, что он прикрепил другой конец веревки к
корме.
На веревке были видны узлы и утолщения там, где старик связывал и
приплетал концы.
- Теперь смотрите, - продолжал инспектор. - смотрите, как это
получилось, незаметно для него. Вечер был бурный, непогожий, когда этот
человек, - инспектор нагнулся и стряхнул град с волос мертвеца полой его
намокшей куртки, - вот так, теперь он больше похож на себя, хотя сильно
изуродован, - когда этот бывший человек, по своему обыкновению, выехал в
лодке. Он берет с собой вот эту свернутую кольцом веревку. Он всегда берет с
собой свернутую веревку. Это я знаю так же хорошо, как знаю его самого.
Иногда он кладет веревку на дно лодки. Иногда вешает себе на шею. Одевался
он всегда легко, этот человек, - видите? - Тут инспектор приподнял свободный
конец платка на груди утопленника и кстати вытер ему губы этим концом, - а
когда бывало ветрено, холодно или сыро, он вешал свернутую кольцом веревку
себе на шею. Тем хуже для него! Он вертелся так и сяк со своей лодкой, этот
человек, пока не прозяб. Руки у него, - инспектор приподнял одну руку, и она
упала, как свинцовая, - застыли. Тут он замечает, что по реке плывет то, чем
он имеет обыкновение промышлять. Он готовится поймать этот предмет.
Развертывает конец веревки и несколько колец хочет уложить в лодке, столько,
сколько нужно, чтобы веревка не слишком натягивалась. Он перестарался, как
оказалось после. Он копается с этим немножко дольше, чем всегда, потому что
руки у него закоченели. Его добыча подплывает все ближе, а он еще не готов.
Он подцепляет ее, собираясь для начала хотя бы очистить карманы, на тот
случай, если придется ее упустить, перегибается за корму, а тут налетает
шквал, или волна от двух встречных пароходов, а может, он опять не готов,
или же все это вместе, но только он теряет равновесие и падает в воду
головой вперед. Слушайте теперь! Он умеет плавать, как же, отлично умеет, и
сразу всплывает наверх. Но при этом у него запутались руки, он сильно
дергает веревку, и скользящий узел затягивается на шее. Предмет, который он
собирался взять на буксир, проплывает мимо, и его же собственная лодка тащит
его на буксире, уже мертвого, туда, где мы его нашли, опутанного его же
веревкой. Вы спросите, откуда я узнал про карманы? Для начала я вам скажу
больше: в карманах было серебро. Как я это узнал? Просто, но достаточно
верно. Потому что оно еще и сейчас у него в руке. - Лектор поднял крепко
сжатую правую руку.
- Что же делать с телом? - спросил Лайтвуд.
- Если вы постоите около него с полминуты, сэр, - ответил инспектор, -
я разыщу ближайшего из наших постовых, тот придет и позаботится о нем.
Видите, я все еще называю его "он", - сказал инспектор, оглянувшись, и
философически улыбнулся такой силе привычки.
- Юджин, - начал Лайтвуд и хотел уже прибавить: "Давай подождем в
сторонке", но, повернув голову, увидел, что Юджина здесь нет. Он позвал
громче: - Юджин! Эй! - Но Юджин не откликался.
Теперь совсем рассвело, и Лайтвуд осмотрелся по сторонам. Однако Юджина
нигде не было видно.
Инспектор, возвращаясь, быстро спускался по деревянным ступеням
пристани вместе с полицейским констеблем, и Лайтвуд спросил его, не заметил
ли он, когда ушел его приятель? Инспектор не мог сказать точно, когда именно
ушел Юджин, однако успел заметить, что тот встревожен.
- Сложный и интересный характер у вашего друга, сударь.
- Хотел бы я, чтобы этот сложный и интересный характер не выкидывал со
мной таких штук: взял да и удрал от меня спозаранку, а ведь дело очень
невеселое, - сказал Лайтвуд. - Нельзя ли нам выпить чего-нибудь горячего?
Отчего же нельзя, и мы выпили. На кухне трактира перед большим огнем.
Мы выпили горячего грога с коньяком, и это нас оживило чудесным образом.
Инспектор, официально объявив Райдергуду о своем намерении "не спускать с
него глаз", поставил его в угол возле очага, словно мокрый зонтик, и после
того не обращал, по-видимому, никакого внимания на честного человека, и
только приказал подать ему отдельно порцию грога с коньяком - должно быть,
на казенный счет.
Мортимер Лайтвуд сидел перед пылающим очагом, иногда приходя в себя и
чувствуя сквозь сон, что пьет горячий грог, но в то же время это был херес у
"Шести Веселых Грузчиков", и он сам лежал под лодкой на берегу реки, и сидел
в лодке, которой правил Райдергуд, и слушал недавнюю лекцию инспектора, и
ему надо было обедать в Тэмпле с каким-то неизвестным, именовавшим себя М.
П. Р. Старик Юджин Гармон, который жил, по его словам, в Градебури, -
переживая все эти превратности, вызванные усталостью и дремотой, с быстротой
двенадцати часов в секунду, Мортимер вдруг услышал, что отвечает вслух на
какое-то очень важное сообщение, которого ему никто не делал и, заметив
перед собой инспектора, притворился, что кашляет. Вполне естественно, его
смущала мысль, как бы этот чиновник не заподозрил его в том, что он задремал
и забыл о деле.
- Понимаете ли, только что был здесь, как раз перед нами, - толковал
ему инспектор.
- Понимаю. - с достоинством ответил Лайтвуд.
- И тоже, понимаете ли, пил грог с коньяком, а после того очень быстро
скрылся, - говорил инспектор.
- Кто это? - спросил Лайтвуд.
- Да ваш друг, понимаете ли.
- Понимаю, - ответил Мортимер, также с достоинством.
Выслушав доклад инспектора словно сквозь туман, в котором фигура
инспектора расплывалась и ввысь и вширь, - что полиция берет на себя
сообщить дочери покойного о том, что произошло нынче ночью и что вообще
инспектор берет все хлопоты на себя, Мортимер Лайтвуд, спотыкаясь, добрался
до стоянки экипажей, крикнул кэб и вступил в ряды армии, совершил
преступление, был судим военным судом, приговорен к смерти, отдал последние
распоряжения и уже шел на расстрел, - все это прежде чем захлопнулась
дверца.
В кэбе было тяжело грести через Сити к Тэмплу, на призовой кубок ценою
от пяти до десяти тысяч фунтов, дар мистера Боффнна; а еще тяжелее
переговариваться через такую даль с Юджином (когда его вытянули на веревке
со струящейся мостовой) о том, как это он удрал самым неприличным образом!
Но Юджин так усиленно оправдывался, так раскаивался, что Лайтвуд, выйдя из
кэба, поручил кучеру особенно за ним приглядывать. На что кэбмен только
хлопал глазами, зная, что другого седока у него не было.
Короче говоря, ночное представление так утомило и вымотало актера, что
он превратился просто-напросто в лунатика. Он так устал, что не в силах был
уснуть, устал до того, что уже не чувствовал утомления, и мало-помалу впал в
забытье. Он проснулся поздно, уже к вечеру, и, встревожившись, послал на
квартиру к Юджину справиться, встал он или еще нет?
Да, он уже встал. То есть он еще не ложился. Он только что вернулся
домой. Тут же явился и он сам, следуя по пятам за посланным.
- На кого ты похож! Глаза красные, весь в грязи, волосы растрепаны! -
воскликнул Мортимер.
- Разве перья у меня так взъерошены? - спросил Юджин, спокойно подходя
к зеркалу. - Да, не совсем в порядке. Но подумай сам: такая ли была ночь,
чтоб заботиться о прическе?
- Такая ночь? - повторил Мортимер. - А куда ты девался утром?
- Милый мой, - отвечал Юджин, садясь к нему на кровать, - я
почувствовал, что мы слишком долго надоедали друг другу и что если так будет
продолжаться, то наша дружба кончится тем, что мы разъедемся в
противоположные концы земли, как можно дальше один от другого. Кроме того, у
меня было такое чувство, будто я совершил все преступления, какие только
числятся в Ньюгетском календаре *. Вот почему, думая о нашей дружбе и о
своих преступлениях, я счел нужным пойти прогуляться.
¶ГЛАВА XV - Новые слуги§
Мистер и миссис Боффин сидели после завтрака в "Приюте", чувствия себя
жертвами благополучия. На лице мистера Боффина читалась забота и
растерянность. Перед ним лежал ворох всяких бумаг, и он глядел на них так же
безнадежно, как не смыслящий в деле штатский мог бы глядеть на целую армию,
которую ему велено в пять минут построить для парада. Он делал попытки
как-то разметить и рассортировать эти бумаги, но ему мешал большой палец
(что нередко случается с людьми его разбора), очень деятельный и решительно
ничего не оставлявший без проверки и поправки, и до того перепачкавший все
его заметки, что невозможно было разобраться в них, так же как и в
отпечатках на носу и лбу мистера Боффина, оставленных все тем же большим
пальцем.
В подобных случаях любопытно призадуматься над тем, какая дешевая вещь
чернила и как надолго их хватает. Как одной крупицы мускуса довольно, чтобы
надушить комод на много лет, причем она почти ничего не теряет в весе, так и
на полпенни чернил было более чем достаточно для того, чтобы перепачкать
мистера Боффина от корней волос до самых пяток, причем на бумаге перед ним
не было написано ни строчки, а в чернильнице не замечалось ни малейшей
убыли.
Мистер Боффин до того довел себя таким изнурительным литературным
трудом, что глаза у него выпучились и остановились, а дыхание стало хриплым,
когда к большому облегчению миссис Боффин, с тревогой глядевшей на все эти
симптомы, во дворе прозвенел колокольчик.
- Кто бы это мог быть? - сказала миссис Боффин.
Мистер Боффин испустил долгий вздох, положил перо на место, взглянул на
свои бумаги, словно сомневаясь, имеет ли он удовольствие быть с ними
знакомым и, взглянув на них еще раз, утвердился в мнении, что вовсе не
знаком с ними, но тут появился головастый юноша и доложил:
- Мистер Роксмит!
- Да! - сказал мистер Боффин. - Да, в самом деле! Наш с Уилферами общий
друг, душа моя. Да. Пригласите его войти.
Появился мистер Роксмит.
- Садитесь, сударь, - сказал мистер Боффин, пожав ему руку. - С миссис
Боффин вы уже знакомы. Что же, сударь, сказать по правде, я не совсем готов
к встрече с вами, все был занят то тем, то другим, так что некогда было
подумать о вашем предложении.
- Это он извиняется за нас обоих: и за себя и за меня, - улыбаясь,
сказала миссис Боффин. - Но боже ты мой! Ведь мы и сейчас можем потолковать,
правда?
Роксмит поклонился, поблагодарил ее и ответил, что он на это надеется.
- Позвольте-ка, - начал мистер Боффин, подперев рукой подбородок. - Вы,
кажется, сказали тогда "секретер": так, что ли?
- Я сказал "секретарь", - подтвердил Роксмит.
- Я тогда как-то не понял, - продолжал мистер Боффин, - да и йотом,
когда мы с миссис Боффин говорили об этом, то все не могли понять: ведь мы
всегда думали (уж не будем от вас скрывать), что "секретер" - это такая
мебель, но большей части красного дерева, обитая зеленым сукном или кожей,
со множеством ящичков. Так вы уж не сочтите за вольность, если я позволю
себе заметить, что это совсем не то.
- Разумеется, нет, - ответил Роксмит. - Но я употребил это слово в
другом смысле - я хотел сказать стюард.
- Насчет этого, видите ли, - возразил мистер Боффин, подпирая рукой
подбородок, - вряд ли мы с миссис Боффин когда-нибудь поедем по морю. Там
нам, конечно, понадобился бы стюард, мы с ней не выносим качки; но ведь
обыкновенно на каждом пароходе есть свой стюард.
Роксмит объяснил, что, говоря о должности, которую он хотел бы занять,
он имел в виду место управляющего, или заведующего, или смотрителя, или
поверенного.
- А ну-ка, для примера! - сказал мистер Боффин, наскакивая на него, по
своему обыкновению. - Что бы вы стали делать, если б поступили ко мне на
службу?
- Я бы завел точный учет всем вашим расходам, мистер Боффин, писал бы
письма по вашим указаниям. Вел бы все деловые переговоры с людьми, которые
на вас работают. - И, взглянув с легкой улыбкой на стол, он прибавил: - Я
привел бы в порядок ваши бумаги...
Мистер Боффин потер запачканное чернилами ухо и взглянул на жену.
- ...и держал бы все бумаги в таком порядке, чтобы в них всегда можно
было разобраться: на каждой было бы коротко написано, что в ней содержится.
- Вот что я вам скажу, - начал мистер Боффин, комкая в руке измаранный
в чернилах листок со своими записями. - Если вы возьметесь вот за эти бумаги
и разберете, что тут, по-вашему, можно сделать, мне будет лучше видно, как с
вами поступить.
Сказано - сделано. Положив шляпу и перчатки, Роксмит спокойно сел к
столу, собрал бумаги в ровную кучку, просматривая их одну за другой,
складывал каждую пополам, помечал сверху и перекладывал во вторую кучку, а
когда все бумаги перешли из первой кучки во вторую, достал из кармана
веревочку и перевязал всю кучу щегольским узлом, проявив большой навык и
ловкость в этом деле.
- Хорошо! - одобрил мистер Боффин. - Очень хорошо! Теперь скажите нам,
о чем там идет речь; будьте так любезен.
Джон Роксмит прочел вслух свои записи. Все они были насчет нового дома.
Смета обойщика - столько-то. Смета на мебель - столько-то. Обстановка
служебных помещений - столько-то. Каретнику - столько-то. Конскому барышнику
- столько-то. За упряжь - столько-то. Золотых дел мастеру - столько-то.
Общий итог - столько-то. Потом пошли письма. Согласие мистера Боффина от
такого-то числа, о том-то и том-то. Несогласие на просьбу мистера Боффина от
такого-то числа насчет того-то и того-то. Письмо относительно проекта
мистера Боффнна, полученного такого-то числа, о том-то. Все очень кратко и
последовательно.
- Образцовый порядок! - сказал мистер Боффин, постукивая пальцем по
каждой заметке, словно отбивая такт. - И как это вы устраиваетесь с
чернилами, просто не понимаю: на вас ни пятнышка нет. А теперь насчет писем.
Давайте попробуем написать письмо, - предложил мистер Боффин, потирая руки и
сияя от восторга, как ребенок.
- Кому оно должно быть адресовано, мистер Боффин?
- Да кому угодно. Хоть вам самим.
Мистер Роксмит быстро написал и прочел вслух:
- "Мистер Боффин свидетельствует свое почтение мистеру Джону Роксмиту и
сообщает, что принял решение испытать его в той должности, которую он желал
бы занять. Мистер Боффин, ссылаясь на слова самого мистера Роксмита,
откладывает рассмотрение вопроса о жалованье на неопределенный срок. Само
собой разумеется, что мистер Боффин не берет на себя никаких обязательств в
этом смысле. Остается добавить, что мистер Боффин, полагаясь на слово
мистера Роксмита, надеется на его честность и преданность. Мистеру Джону
Роксмиту предлагается немедля приступить к своим обязанностям".
- Ах, Нодди, вот это так письмо! - воскликнула миссис Боффин, хлопая в
ладоши.
Мистер Боффин был не менее восхищен: говоря по правде, в глубине души
он считал и самое письмо и ту ловкость, с которой оно было написано, весьма
замечательным проявлением человеческой изобретательности.
- И вот что я тебе скажу, миленький мой, - начала миссис Боффин, - если
ты не договоришься сразу с мистером Роксмитом и будешь сам лезть во все, что
не про тебя писано, так тебя кондрашка хватит, не говоря уже о том, что все
белье будет в чернилах и сердце мое разобьется.
За такие мудрые речи мистер Боффин поцеловал свою супругу, а после
того, поздравив Джона Роксмита с его блестящими успехами, пожал ему руку в
залог новых отношений между ними. Миссис Боффин тоже подала ему руку.
- А теперь, Роксмит, надо вам хоть немного познакомиться с нашими
делами, - сказал мистер Боффин, который по своей прямоте думал, что обязан
выказать человеку доверие, если тот хоть пять минут прослужил у него. - Я
уже говорил вам, когда мы с вами познакомились, или, лучше сказать, когда вы
со мной познакомились, что миссис Боффнн намерена устроить все по моде,
только я еще сам не знал, как далеко мы зайдем. Так вот, миссис Боффин
одержала верх, и мы теперь должны устраиваться как нельзя моднее.
- Я так и полагал, сэр, судя по расходам на новое обзаведение, -
отвечал Джон Роксмит.
- Да, - сказал мистер Боффин. - Это будет что-то из ряда вон. Как раз
кстати мой литературный человек говорил мне, что дом, к которому он, можно
сказать, имеет отношение... в котором он заинтересован...
- Как владелец? - спросил Джон Роксмит.
- Нет, не совсем так, - отвечал мистер Боффин, - а что-то вроде
родственных отношений.
- Просто участие, - подсказал Джон Роксмит.
- Да, может быть, - согласился мистер Боффин. - Как бы ни было, он
говорил мне, что на доме висит объявление: "Сей весьма аристократический
особняк продается или сдается внаймы". Мы с миссис Боффин ездили смотреть
его, нашли, что он весьма аристократичен (хотя немножко и скучноват, но это,
в сущности, одно и то же), и купили его. Мой литературный человек по дружбе
ударился в поэзию и прочел нам прелесть какие стихи на этот случай: в них он
поздравляет миссис Боффин с тем, что ей теперь принадлежит... как это, душа
моя?
Миссис Боффин отвечала:
Чертог, чертог веселья полон *,
А залы, залы светом залиты.
- Вот именно. Тем ловчей получается, что в доме и правда есть два зала,
с парадного хода и со двора; есть еще и помещение для прислуги. А кроме
того, он нам прочел очень недурные стишки насчет того, что ежели миссис
Боффин взгрустнется в новом доме, так он всегда готов прийти на помощь и ее
развеселить. У миссис Боффин замечательная память. Ты не прочтешь нам эти
стихи, душа моя?
Миссис Боффин согласилась и без единой ошибки прочла стихи, в которых
было сделано такое любезное предложение - прочла точно так, как она их
слышала:
Как плакала дева *, я вам спою, миссис Боффин
Когда погибла любовь,
И как она угасла навек, миссис Боффин,
Чтоб не проснуться вновь.
Спою вам о том, с разрешения мистера Боффина, как убит был герой,
А конь прискакал домой,
И если до слез мой тронет рассказ, за что прошу прощения у мистера
Боффина,
Гитарой утешу вас.
- Точка в точку правильно! - сказал мистер Боффин. - Мне особенно
нравится то, что в этих стихах так кстати упомянуты мы оба.
Стихи произвели впечатление и на секретаря: он, видимо, был удивлен,
что очень польстило мистеру Боффину и еще более утвердило его в высоком
мнении о достоинстве этих стихов.
- Понимаете ли, Роксмит, - продолжал он, - мой литературный человек на
деревянной ноге вообще завистлив. Так вот, я уже надумал, как это поудобнее
устроить, чтобы Вегг вам не завидовал: вы держитесь своей части, а он будет
держаться своей.
- Господи! - воскликнула миссис Боффин. - А я так думаю, что на свете
всем места хватит!
- Так оно и есть, душа моя, когда мы не занимаемся литературой, -
сказал мистер Воффин. - А когда занимаемся, получается наоборот. И мне не
надо забывать, что я нанял Вегга тогда, когда у меня еще и мысли не было о
моде или о том, чтобы оставить "Приют". Дать ему почувствовать обиду было бы
непорядочно с моей стороны, как будто мне голову вскружили эти залы, залитые
светом. От чего боже сохрани! Роксмит, что вы скажете насчет того, чтобы
жить в доме?
- В этом доме?
- Нет, нет. Насчет этого дома у меня другие планы. А в новом доме?
- Пусть будет, как вам угодно, мистер Боффин. Я вполне в вашем
распоряжении. Вы знаете, где я живу в настоящее время.
- Ну что ж! - сказал мистер Боффин, подумав. - Предположим, на время вы
останетесь там же, а после мы решим. Вы ведь сразу начнете заниматься всем,
что делается в новом доме?
- С удовольствием. Я начну сегодня же. Вы мне сообщите адрес?
Мистер Боффин сказал адрес, и секретарь записал его в книжечку. Миссис
Боффин воспользовалась случаем и, пока он был этим занят, постаралась как
следует рассмотреть его лицо. Впечатление было в его пользу, потому что она
украдкой кивнула мистеру Боффину: "Он мне нравится".
- Я сейчас же загляну, все ли там в порядке, мистер Боффин.
- Благодарю вас. Но раз вы уже здесь, не хотите ли осмотреть "Приют"?
- Очень буду рад. Мне столько пришлось о нем слышать.
- Идемте! - сказал мистер Боффин. И они вдвоем с миссис Боффин пошли
вперед.
Мрачный дом, этот "Приют", и по его убожеству видно, что все то время,
пока он прозывался Гармоновой тюрьмой, им владел скряга. Жалкие остатки
краски, жалкие остатки обоев на стенах, остатки мебели, скудные следы
человеческой жизни. Что построено человеком для человека, должно, как и
создания природы, выполнять свое назначение или гибнуть. Этот старый дом так
и пропал даром, оттого что в нем не жили, износившись гораздо скорее, чем
если бы в нем жили, - в двадцать раз скорее.
Какое-то оскудение бывает свойственно домам, если в них не кипит жизнь
(словно эта жизнь их питает) и здесь оно было очень заметно. Лестница,
балюстрада, перила казались иссохшими, словно обглоданными до костей; такими
же казались стены, дверные косяки и окна. Скудная мебель являла тот же вид
и, распадаясь в прах, усыпала бы все полы густым слоем пыли, если б здесь не
наводили чистоту; эти полы, все потемневшие и в прожилках, были изношены,
как лица стариков, проживших всю свою жизнь в одиночестве.
Спальня, где прижимистый старик перестал цепляться за жизнь, осталась в
том же виде, что и при нем. В ней стояла старая дрянная кровать с четырьмя
колонками, без полога, с железными зубцами наверху, словно на тюремной
стене, покрытая старым лоскутным одеялом. Там стояла и накрепко запертая
старая конторка с покатым верхом, похожим на злой и скрытный лоб; возле
кровати - неуклюжий стол с кривыми ногами, а на столе шкатулка, в которой
когда-то лежало завещание. У стены - несколько стульев в лоскутных чехлах,
под которыми долгие годы не сохранялась, а выцветала понемногу более ценная
обивка, не радуя ничей глаз. Между всеми этими предметами наблюдалось
большое фамильное сходство.
- Комнату сохранили в таком виде, Роксмит, на случай, если приедет сын,
- сказал мистер Боффин. - Одним словом, все в доме сохранялось точно так,
как оно перешло к нам, пока сын не увидит и не одобрит. Даже и теперь ничего
не меняется, кроме нашей комнаты внизу, где мы с вами только что сидели.
Когда сын в последний раз в жизни приезжал домой и последний раз в жизни
виделся с отцом, это было скорее всего вот в этой самой комнате.
Секретарь, осматривая комнату, остановил взгляд на боковой двери в
углу.
- Еще одна лестница, - объяснил мистер Боффин, отпирая дверь, - она
ведет во двор. Мы сойдем по ней; может быть, вы захотите посмотреть двор, а
нам это по дороге. Когда сын был еще совсем ребенком, то к отцу он почти
всегда ходил по этой вот лестнице. Он очень боялся отца. Бывало, сидит на
лестнице, а войти не смеет, бедняжка; много раз я это видел. Мы с миссис
Боффин часто утешали его, когда он сидел с книжкой на этой лестнице.
- Да! И его бедную сестру тоже, - сказала миссис Боффие. - А вот здесь,
где стену освещает солнце, они как-то померились ростом. Это их детские
ручки написали имена на стене, просто карандашом; но имена все еще здесь, а
их, бедняжек, уже нет на свете.
- Надо нам позаботиться об именах, старушка, - сказал мистер Боффин. -
Надо нам позаботиться об именах. Чтобы они не стерлись при нас, а если бог
даст, то и после нас. Бедные дети!
- Да! Бедные дети! - вздохнула миссис Боффин.
Они отворили дверь внизу, выходящую во двор, и постояли на солнце,
глядя на буквы, нацарапанные нетвердой детской рукой на уровне двух или трех
ступеней. В этом простом напоминании о загубленном детстве и в ласковых
словах миссис Боффин было нечто такое, что растрогало секретаря.
Потом мистер Боффин показал новому управляющему кучи мусора и среди них
ту, которая досталась ему по завещанию еще до того, как он получил все
остальное.
- Нам бы и этого довольно, - сказал мистер Боффин, - если бы бог
пощадил его молодую жизнь и избавил от печальной смерти. Остального нам не
нужно.
Секретарь смотрел с интересом и на сокровища двора, и на дом снаружи, и
на ту отдельную пристройку, в которой, по словам мистера Боффина, они жили
вместе с женой в продолжение многих лет их службы. И только после того, как
мистер Боффин показал ему все чудеса "Приюта" по два раза подряд, секретарь
вспомнил, что у него есть еще дела в другом месте.
- Мистер Боффин, у вас не будет никаких приказаний относительно этого
дома?
- Нет. Роксмит. Никаких.
- Может быть, вы сочтете дерзостью с моей стороны, если я спрошу, не
намерены ли вы продать его?
- Разумеется, не намерен. В воспоминание о нашем старом хозяине, о его
детях, о нашей службе, мы хотим сохранить "Приют" так, как он есть.
Секретарь обвел кучи мусора таким выразительным взглядом, что мистер
Боффин поспешил сказать, словно в ответ на его замечание:
- Ну да, это дело другое. Их я могу и продать, хотя жаль будет, что
местность лишится такого украшения. Без насыпей она будет плоская, как блин.
И все-таки не скажу, чтобы я собирался их навсегда тут оставить для одного
только вида. Торопиться с этим не стоит: больше я сейчас ничего не могу
сказать. Я знаток не во многом, Роксмит, но по части мусора я знаток. Я могу
оценить эти кучи мусора с точностью до последнего пенса, знаю, как их
выгоднее продать, знаю тоже, что, если они постоят на месте, вреда от этого
не будет. Вы загляните к нам завтра, будьте так любезны.
- Буду заходить каждый день. И чем скорее я смогу вас переселить в
новый дом, тем больше вы будете довольны, сэр, не так ли?
- Не то чтобы мне было так уж к спеху, - ответил мистер Боффин, - но
если платишь людям за срочную работу, так хочется знать, что у них и в самом
деле работа не стоит на месте. А вы как думаете?
- Совершенно так же! - ответил секретарь и с этим удалился.
- Ну, если я теперь уломаю Вегга, то все дела у меня будут в порядке, -
сказал себе мистер Боффин, обходя двор положенное число раз.
Человек криводушный, разумеется, забрал в руки человека в высшей
степени прямого. Низкий, конечно, одержал верх над великодушным. Надолго ли
- это вопрос другой: мы видим каждый день, что такие победы бывают, и даже
самим Подснепам не отмахнуться от этого факта. Бесхитростный Боффин так
запутался в сетях коварного Вегга, что сам себя считал большим интриганом,
когда думал, как бы ему еще больше облагодетельствовать Вегга. Ему казалось
(так искусно действовал Вегг), что он действует втайне от Вегга, когда Вегг
хитростью заставлял его действовать именно так, как нужно было Веггу. Таким
образом, в это утро, мысленно обращаясь к Веггу с самой умильной улыбкой, он
был не вполне уверен, не упрекнет ли его Вегг за то, что он повернулся к
нему спиной.
Вот почему мистер Боффин провел несколько тревожных часов, дожидаясь
наступления вечера и прихода Вегга, который с легкостью ковылял на
деревянной ноге по всей Римской империи. К этому времени мистер Боффин
глубоко заинтересовался судьбой великого полководца, которого сам он
именовал Вылезарием, но, быть может, более известного миру и любителям
классической древности под именем Велизария. Даже карьера этого знаменитого
воина до некоторой степени утратила интерес для мистера Боффина по сравнению
с вопросом, как ему загладить свою вину перед Веггом. Вот почему, как только
литературный джентльмен напился и наелся до того, что весь раскалился
докрасна, и уже взялся было за книгу, прочирикав, как обычно: "А теперь,
мистер Боффин, мы начнем разрушаться и падать", мистер Боффин остановил его:
- Вы помните, Вегг, когда я впервые сказал, что хочу сделать вам одно
предложение?
- Позвольте мне сначала подумать, сэр, - отвечал Вегг; перевертывая
книгу корешком вверх. - Когда вы впервые сказали, что хотите сделать мне
предложение? Позвольте подумать (как будто в этом была хоть малейшая
необходимость). Да, конечно, помню, мистер Боффин. Это было на моем углу.
Конечно, так! Вы сначала спросили меня, нравится ли мне ваша фамилия, и
любовь к истине заставила меня ответить отрицательно. Мне и в голову не
приходило, сэр, насколько будет знакома мне эта фамилия!
- Надеюсь, вы еще ближе познакомитесь с нею, Вегг!
- Вот как, мистер Боффин? Премного вам обязан, разумеется. Не угодно ли
вам, сэр, мы начнем разрушаться и падать? - И он сделал вид, будто берется
за книгу.
- Пока еще нет, Вегг. По правде говоря, я хочу вам сделать еще одно
предложение.
Мистер Вегг (который вот уже несколько вечеров подряд только об этом и
думал) снял очки с видом вежливого изумления.
- Надеюсь, что вам оно понравится, Вегг.
- Благодарю вас, сэр, - отвечал скрытный Вегг, - надеюсь, что так. И
даже во всех отношениях. (К этому он стремился как филантроп.)
- Как вы думаете, Вегг, не закрыть ли вам ларек? - спросил мистер
Боффин.
- Думаю, сэр, - отвечал Вегг, - что хотел бы видеть того джентльмена,
который мне оплатит убытки.
- Он перед вами, - сказал мистер Боффин.
Мистер Вегг собирался было сказать "мой благодетель" и даже произнес
"мой благо...", как вдруг его осенило вдохновение.
- Нет, мистер Боффин, только не вы, сэр. Кто угодно, только не вы. Не
бойтесь, сэр, я не оскверню своими низменными занятиями чертогов, которые
купило ваше золото. Знаю, сэр, что мне не пристало торговать под окнами
вашего дворца. Я уже подумал об этом и принял свои меры. Нет нужды подкупать
меня, сэр. Степни-Филдс * не будет для вас слишком близко? Если вы и это
сочтете за вторжение, я могу уйти еще дальше. Говоря словами поэта, которые
я помню не совсем хорошо:
Осужденный скитаться по свету *,
Сирота, без родных и друзей,
Кому счастья и чего-то там нету,
- Вот пред вами малютка Чарлей.
Вот так же и я перед вами, и в том же самом положении, - прибавил
мистер Вегг, исправляя не совсем подходящую последнюю строчку.
- Ну-ну-ну, Вегг, - уговаривал его добряк Боффин. - Вы уж слишком
чувствительны.
- Да, я знаю, сэр, - возразил мистер Вегг, упорствуя в своем
великодушии. - Я знаю свои недостатки. Всегда был слишком чувствителен, с
детских лет.
- Но погодите, Вегг, выслушайте меня, - продолжал Золотой Мусорщик. -
Вы забрали себе в голову, будто я хочу от вас отделаться пенсией.
- Верно, сэр. - отвечал Вегг, по-прежнему упорствуя в великодушии, - я
знаю свои недостатки и далек от того, чтобы отрицать их. Да, я забрал это
себе в голову.
- Но у меня-то и в мыслях этого не было.
Это уверение вряд ли настолько утешило мистера Вегга, насколько
думалось мистеру Боффину. И правда, лицо Вегга заметно вытянулось, когда он
спросил:
- В самом деле не думаете, сэр?
- Нет, потому что это значило бы, что вы не хотите ничего делать, чтобы
заработать эти деньги. А вы их заработаете, да.
- Это, мистер Боффин, совсем другое дело, - отвечал Вегг, делая вид,
что воспрянул духом. - Теперь моя независимость снова воскресла во мне.
Теперь я уже не стану
Оплакивать тот час *,
Когда осыпать нас,
Дарами Лорд явился;
И более луна
Не плачет, прячась в тучах, над позором
здесь присутствующих.
Продолжайте, пожалуйста, мистер Боффин.
- Благодарю вас, Вегг, и за ваше доверие и за то, что вы так часто
ударяетесь в поэзию; и то и другое по-дружески. Так вот, у меня такая мысль,
чтобы вы бросили ларек, и я вас поселю здесь, в "Приюте", чтоб вы его для
нас охраняли. Местоположение приятное, а если человеку давать уголь, свечи и
один фунт в неделю, так он будет кататься словно сыр в масле.
- Гм! А не должен ли будет этот человек, сэр, - скажем, "этот человек",
чтобы удобнее было рассуждать, - мистер Вегг старался выражаться как можно
яснее и улыбался при этом, - не должен ли он будет оставить прочие занятия,
или эти занятия будут оплачиваться особо? Теперь предположим, для удобства
рассуждения, этот человек нанимается в чтецы; хотя бы по вечерам, скажем
так, для удобства рассуждения. Будет ли плата за чтение прибавкой к той
сумме, которая, по-вашему, позволяет кататься как сыр в масле? Или она уже
входит в эту сумму?
- Ну, я думаю, можно будет прибавить, - сказал мистер Боффин.
- Думаю, что так. сэр. Вы правы, сэр. Я совершенно так же на это
смотрю, мистер Боффин. - Тут мистер Вегг встал и, балансируя на деревянной
ноге, бросился к своей жертве с протянутой рукой. - Мистер Боффин, считайте,
что дело решено. Ни слова больше, сэр, ни слова. Я навсегда расстаюсь со
своим ларьком. Собрание романсов будет сохранено для изучения частным
образом, чтобы поэзия была, так сказать, принесена в дань, - Вегг так
обрадовался найденному слову, что повторил его еще раз, уже с большой буквы:
- в Дань службе. Мистер Боффин мне больно расставаться со всем, что я имею,
но пусть вас это не тревожит. Такие же чувства испытывал мой отец, когда его
заслуги оценили и перевели из лодочников на правительственную службу. Его
звали Томас. Вот какие слова произнес он по этому случаю - я был тогда еще
младенец, но они произвели на меня такое сильное впечатление, что я их
помню:
Навсегда прощай, мой ялик! *
Весла, руль и все, прости!
Никогда у перевоза
Тому в лодке не грести!
Мой отец это пережил, мистер Боффин, и я тоже переживу.
Произнося эту прощальную речь, он все размахивал рукой в воздухе и
никак не давал ее мистеру Боффину, к великому его огорчению. Теперь же он с
быстротой молнии сунул руку своему патрону; тот ее пожал, чувствуя, что
бремя спадает с его души, и заметил, что, поскольку их дела устроены к
общему удовольствию, он был бы рад заняться делами Вылезария. Кстати говоря,
тот остался накануне вечером в самом незавидном положении, и весь день
погода не благоприятствовала предстоящему походу на персов.
Мистер Вегг надел очки, но Вылезарию не суждено было присоединиться к
их обществу в этот вечер. Не успел Вегг отыскать нужное место в книжке, как
на лестнице послышались шаги миссис Боффин, такие непривычно тяжелые и
торопливые, что мистер Боффин вскочил бы с места, предчувствуя нечто из ряда
вон выходящее, даже если бы она не позвала его взволнованным голосом.
Мистер Боффин бросился к ней: она стояла на темной лестнице, тяжело
дыша, с зажженной свечой в руке.
- Что случилось, душа моя?
- Не знаю, не знаю; иди скорей ко мне наверх.
В сильном изумлении мистер Боффин поднялся по лестнице и вошел вслед за
миссис Боффин в их спальню, вторую большую комнату на одном этаже с той, где
умер их бывший хозяин. Мистер Боффин огляделся по сторонам и не заметил
ничего особенного, кроме сложенных на большом сундуке стопок белья, которое
разбирала миссис Боффин.
- Что такое, милая? Да ты испугалась! Ты - и вдруг испугалась!
- Я, конечно, не трусиха, - отвечала миссис Боффин, садясь на стул,
чтобы прийти в себя, и не выпуская руки мужа, - но это очень странно!
- Что странно, милая?
- Нодди, сегодня вечером я везде, во всем доме вяжу лица старика и
обоих детей.
- Что ты, душа моя? - воскликнул мистер Боффин, не без некоторого
неприятного ощущения мурашек, пробежавших по спине.
- Я знаю, это кажется глупо, и все же это так.
- Где же тебе показалось, что ты их видела?
- Не знаю, где. Я их почувствовала.
- Дотронулась до них?
- Нет. Почувствовала в воздухе. Я разбирала белье на сундуке и, совсем
не думая про старика и детей, напевала про себя, - и вдруг сразу
почувствовала, что передо мной из темноты появилось лицо.
- Чье лицо? - спросил муж, озираясь вокруг.
- С минуту оно было лицом старика, потом стало молодеть. С минуту оно
было лицом обоих детей, потом постарело. С минуту это было чье-то чужое
лицо, а потом все эти лица сразу.
- А потом все пропало?
- Да, потом все пропало.
- Где ты была тогда, старушка?
- Здесь, у сундука. Ну, я этому не поддалась, все разбирала белье да
напевала про себя. "Боже ты мой, - говорю себе, - стану думать о чем-нибудь
другом, о чем-нибудь приятном, оно и выйдет из головы". Вот я и стала думать
про новый дом, про мисс Беллу Уилфер, стала скорее думать, а простыню
держала в руках, вдруг вижу - эти лица словно прячутся в складках простыни;
я ее и выронила.
Простыня все еще лежала на полу, там, где упала. Мистер Боффин поднял
ее и положил на сундук.
- А потом ты побежала вниз?
- Нет, я решила пойти в другую комнату, стряхнуть все это с себя.
Говорю: "Пойду прогуляюсь не спеша по комнате старика раза три из конца в
конец, и тогда я от этого отделаюсь". Я вошла туда со свечой в руке, но как
только подошла к кровати, весь воздух ими наполнился.
- Лицами?
- Да, и я даже чувствовала, что они повсюду; и во тьме за боковой
дверью, и на маленькой лестнице, и словно плывут по воздуху во двор. Вот
тогда я и позвала тебя.
Мистер Боффин, теряясь от изумления, глядел на миссис Боффин. Миссис
Боффин, теряясь от волнения, не в силах объяснить мужу, в чем дело, глядела
на мистера Боффина.
- Я думаю, милая, что надо сейчас же выпроводить Вегга, потому что он
будет теперь жить в "Приюте", так чтобы ему, да и кому другому, не взбрело в
голову, что в доме нечисто, если он это услышит и разболтает. Нам-то ведь
лучше знать. Верно?
- Никогда со мной этого не было, - сказала миссис Боффин, - а я
оставалась одна в доме и ходила по всем комнатам в любой час ночи. Я была в
доме, когда смерть посетила его, была в доме и тогда, когда впервые в него
вошло убийство, и до сих пор ничего не боялась.
- И не будешь бояться, душа моя, - сказал мистер Боффин. - Поверь мне,
это все от мыслей, да оттого, что живешь в таком мрачном месте.
- Да, но почему раньше этого не было? - спросила миссис Боффин.
На это мистер Боффин мог только ответить замечанием, что все, что ни
бывает на свете, должно же когда-нибудь начаться. Потом, забрав руку жены
под свой локоть, чтобы та не оставалась больше одна переживать такие
волнения, он сошел вниз, чтобы отпустить Вегга. Того клонило ко сну после
сытного ужина, да и по натуре он был всегда рад отлынивать от работы, и
потому с удовольствием заковылял восвояси, не сделав того, зачем пришел и за
что ему заплатили.
Затем мистер Боффин надел шляпу, а миссис Боффин закуталась в шаль, и
оба они, взяв связку ключей и зажженный фонарь, обошли весь этот унылый дом
- унылый повсюду, кроме их собственных двух комнат, - от погреба до чердака.
Не удовольствовавшись такой погоней за фантазиями миссис Боффин, они стали
искать во дворе, в пристройках и под насыпями. Осмотрев все кругом, они
поставили фонарь у подножия одной насыпи и спокойно прогуливались взад и
вперед, совершая вечерний моцион, для того чтобы голова миссис Боффин
окончательно проветрилась и освободилась от темной паутины.
- Ну вот, милая! - сказал мистер Боффин, когда они вернулись к ужину. -
Видишь, как надо от этого лечиться. Совсем прошло, правда?
- Да, милый, - ответила миссис Боффии, снимая шаль. - Я больше не
боюсь. И нисколько не волнуюсь. Я могу опять ходить по всему дому, как и
прежде. Но только...
- Что? - сказал мистер Боффин.
- Но стоит мне только закрыть глаза...
- И что тогда?
- И тогда все они здесь! - задумчиво отвечала миссис Боффин, закрыв
глаза и дотрагиваясь левой рукой до лба. - Лицо старика - и оно молодеет!
Оба детских лица - и они стареют. Еще лицо, которое мне незнакомо. А то и
все эти лица вместе.
Снова открыв глаза и увидев перед собой лицо мужа, она наклонилась
через стол, похлопала его по щеке и принялась за ужин, объявив, что лицо у
него лучше всех на свете.
¶ГЛАВА XVI - О питомцах и намеках§
Секретарь взялся за работу, не теряя времени, и очень скоро его
осмотрительность и аккуратность сказались на делах Золотого Мусорщика. Он
твердо решил вникать в суть каждого дела, порученного ему хозяином, чтобы
знать его вдоль и поперек, и эта решительность была ему свойственна так же,
как и быстрота выполнения. Он не принимал никаких объяснений и сведений из
вторых рук, но сам лично проверял все, что было ему поручено.
В поведении секретаря была одна черта, которая накладывала отпечаток на
все остальные и могла бы внушить недоверие всякому, знавшему людей лучше,
чем Золотой Мусорщик. Секретарь не выказывал излишнего любопытства и
навязчивости, как и полагается секретарю, однако успокаивался, только
добившись полного представления о деле во всем его объеме. В скором времени
выяснилось из некоторых его замечаний, что он успел уже побывать в конторе,
где хранилось завещание Гармона, и познакомиться с ним. Мистер Боффин,
бывало, еще раздумывал, стоит или нет советоваться с ним насчет того или
иного, как вдруг оказывалось, что он уже знает это обстоятельство и хорошо
понимает его. Он даже и не пытался это скрыть и, видимо, был очень доволен,
что в его обязанности входит такая подготовка по самым уязвимым пунктам,
чтобы всегда быть на высоте.
Повторяем, это могло пробудить смутное недоверие в человеке, знающем
свет лучше мистера Боффина. С другой стороны, секретарь был догадлив,
скромен, не болтлив и так усерден, словно дела мистера Боффина были его
личными.
В нем не было заметно ни охоты командовать людьми, ни охоты
распоряжаться деньгами; он явно предпочитал, чтобы всем этим ведал сам
мистер Боффин. Если он и искал власти, то разве только той, которую дает
знание; той власти, которая зиждется на полном понимании дела.
Не только лицо секретаря всегда омрачало темное облако, но и на всем
его поведении лежала непонятная тень. Нельзя сказать, чтобы он смущался, как
в первый вечер знакомства с семьей Уилферов; теперь он уже не робел, и все
же что-то от прежнего оставалось в нем. Не то чтобы манеры его казались
дурными, как в тот вечер; он держался прекрасно, всегда был скромен, вежлив
и мягок. Однако это "что-то" никогда не покидало его. О людях, которые
перенесли тяжкое заточение, или страшный удар, или ради сохранения
собственной жизни убили беззащитного человека, не раз писалось, что
пережитое наложило на них неизгладимую печать, которая и остается до самой
смерти. Неужели н на нем была такая печать? Он устроил себе временную
кантору в новом доме, и все у него в руках спорилось, за одним-единственным
исключением: он я вно не желал иметь дело с поверенным мистера Боффина.
Два-три раза, когда являлся какой-то повод для этого, он предоставлял
видеться с Лайтвудом мистеру Боффину, и его уклончивость вскоре стала
настолько заметной, что мистер Беффин спросил его об этом.
- Это верно, - сознался секретарь. - Я бы не хотел с ним видеться.
Он имеет что-нибудь против мистера Лайтвуда?
- Я с ним незнаком.
Может быть, ему случалось судиться и потерпеть убыток?
- Не больше, чем другим людям, - отвечал он кратко.
Может быть, он вообще против адвокатов?
- Нет. Но пока я состою у вас на службе, сэр, я бы не желал быть
посредником между адвокатом и его клиентом. Конечно, если вы будете
настаивать, мистер Боффин, я готов согласиться, Но я сочту большим
одолжением с вашей стороны, если вы не будете на этом настаивать без крайней
необходимости.
Вряд ли в этом была крайняя нужда, ибо в руках Лайтвуда не осталось
никаких других дел, кроме того, которое тянулось без конца, так как
преступник не был обнаружен, и тех, которые были связаны с покупкой дома.
Многие другие дела, которые могли бы перейти к нему, теперь оставались на
руках у секретаря, который справлялся с ними гораздо скорее и успешнее, чем
это было бы возможно под руководством юного Вреда. Золотой Мусорщик отлично
это понимал. Даже текущие дела не имели такого значения, чтобы секретарю
надо было непременно являться лично, потому что все они сводились к
следующему: после смерти Хэксема честному человеку стало невыгодно трудиться
в поте лица, и, никак не соглашаясь потеть даром, он увиливал с тем
старанием, о котором юристы говорят, что оно и каменную стену лбом прошибет.
Следовательно, этот новый светоч угас с шипением и треском. Но, когда
перетряхнули старое, кому-то пришло в голову, что, прежде чем снова убрать
все старье на темную полку, по всей вероятности навсегда, было бы неплохо
добром или принуждением вызвать мистера Джулиуса Хэнфорда, чтобы он явился и
дал показания. А так как все следы Джулиуса Хэнфорда были потеряны, то
Лайтвуд обратился к своему клиенту за разрешением искать его, дав объявление
в газетах.
- А против того, чтобы написать Лайтвуду, вы не возражаете, Роксмит?
- Нисколько, сэр.
- Ну так напишите ему две строчки, скажите, пускай делает как знает. Не
думаю, чтобы из этого что-нибудь вышло.
- Не думаю, чтоб из этого что-нибудь вышло, - повторил секретарь.
- Скажете, пусть поступает как знает.
- Я сейчас же напишу. Позвольте мне поблагодарить вас за то, что вы так
внимательно отнеслись к моей просьбе. Она покажется вам не такой
бессмысленной, если я признаюсь вам, что с мистером Лайтвудом у меня связаны
самые неприятные воспоминания, хоть я его и не знаю. Это не его вина: он тут
ни причем и даже имени моего не знает.
Кивком головы мистер Боффин прекратил этот разговор. Письмо было
написано, и на следующий день мистера Джулиуса Хэнфорда стали разыскивать
через газеты. Его просили сообщить о себе мистеру Мортимеру Лайтвуду, с тем
чтобы оказать помощь правосудию, и награда была обещана каждому, кто знает
его местопребывание и может о нем уведомить того же Мортимера Лайтвуда, в
его конторе, в Тэмпле. Шесть недель подряд это объявление ежедневно
появлялось на первой полосе во всех газетах, и шесть недель подряд
секретарь, читая его, говорил себе так же, как он говорил своему патрону:
- Не думаю, чтоб из этого что-нибудь вышло.
Поиски такого сироты, какого хотелось миссис Боффин, были на первом
месте среди тех дел, которыми секретарь занимался прежде всего. С самых
первых дней службы он выказывал особенное желание угодить ей и, зная, как
близко к сердцу принимает она это дело, вел поиски с неослабным рвением и
готовностью.
Супруги Милви пришли к выводу, что найти сироту очень нелегко.
Подходящий сирота оказывался или не того пола (что случалось чаще всего),
или уже вышел из детских лет, или был слишком еще мал, а не то казался
болезненным, или же весь зарос грязью; или привык шататься по улицам; или по
всему видно было, что он сразу сбежит; бывало и так, что довести это
человеколюбивое дело до конца можно было только купив сироту. Как только
становилось известно, что кому-то нужен сиротка, сейчас же появлялся любящий
родственник и назначал этому сиротке цену. Быстроту, с какой повышались цены
на сирот, нельзя было даже сравнивать с самыми неожиданными скачками
биржевого курса. В девять часов утра сиротка еще лепил из грязи пирожки и
ровно ничего не стоил, а если на сирот появлялся спрос, то уже в полдень
цена доходила до пяти тысяч процентов выше номинала. Цены вздувались разными
способами и очень ловко. В ход пошли дутые акции. Родители смело выдавали
себя за покойников и сами приводили с собой своих сирот. Настоящий сиротский
товар неизвестно каким образом исчез с рынка. Как только специально
поставленные эмиссары объявляли, что по двору идут мистер Милви с женой,
живой товар немедленно прятали и отказывались предъявить его, разве только
на одном условии - "за галлон пива", как выражались посредники. Бывали также
и колебания бурного, можно сказать, океанического характера, вызванные тем,
что держатели сирот сначала припрятывали товар, а потом выбрасывали на рынок
сразу целую дюжину. Однако в основе всех этих операций лежал единственный
принцип - принцип купли и продажи, а его как раз и не хотели признавать
мистер и миссис Милви.
Наконец его преподобие Фрэнк получил известие, что в Брентфорде имеется
прелестный сиротка, которого можно взять на воспитание. В этом приятном
городке жила бабушка его матери (бывшей прихожанки Фрэнка) - бедная вдова;
она-то, Бетти Хигден, и ходила за ребенком с материнской любовью, но ей было
не на что кормить его.
Секретарь предложил миссис Боффин, что он либо съездит в Брентфорд и
сначала сам посмотрит ребенка, либо отвезет ее, чтобы она могла сразу же
составить о нем мнение. Миссис Боффин предпочла последнее, и в одно
прекрасное утро они выехали туда в наемном фаэтоне, прихватив с собой на
запятках головастого молодого человека.
Жилище миссис Бетти Хигден было нелегко разыскать, оно находилось в
таком лабиринте самых грязных закоулков Брентфорда, что, оставив экипаж у
гостиницы под вывеской "Трех Сорок", они пешком отправились на поиски. После
долгих расспросов и множества неудач им указали в узком переулке очень
маленький домик, открытая дверь которого была загорожена доской; юный
джентльмен самого нежного возраста перевесился через эту доску, выуживая
уличную грязь безголовой лошадкой на веревочке. Секретарь догадался, что
этот молодой спортсмен с курчавыми жесткими каштановыми волосачи и
добродушной рожицей и есть сирота.
Они прибавили шагу, но тут, к несчастью, сиротка, забывшись в пылу
игры, потерял равновесие и вывалился на улицу. Будучи кругленьким по форме,
он сейчас же покатился вниз, и не успели они подбежать к нему, как он
очутился в канаве. Из канавы его выловил Джон Роксмит, и таким образом
первое свидание с Бетти Хигден началось не очень ловко - с того, что они
завладели сироткой, можно сказать, завладели незаконно, держа его кверху
ногами, так что он весь посинел. Доска поперек дверей тоже действовала как
ловушка, не давая миссис Хигден выйти, а миссис Боффин и Джону Роксмиту -
войти, и тем усугубляла затруднительность положения; громкий плач сиротки
придавал всей сцене какой-то мрачный, варварский характер.
Сначала не было никакой возможности объясниться, потому что сирота
"закатился": ужасное явление, состоявшее в том, что сирота весь окостенел и
замолчал, как мертвый, так что по сравнению с этим мертвым молчанием его
крики были просто райской музыкой. Но мало-помалу он пришел в себя, миссис
Боффин мало-помалу познакомилась с хозяйкой, и мир, сияя улыбкой,
восстановился мало-помалу в доме миссис Бетти Хигден.
Тогда стало заметно, что это был маленький домик, загроможденный
большим катком, которым орудовал очень длинный парень с очень маленькой
головкой и несоразмерно большим, вечно разинутым ртом, словно помогавшим ему
глазеть на посетителей. В углу под катком, на скамеечках, сидело двое совсем
маленьких детей, мальчик и девочка; и когда длинный парень, поглазев минутку
на гостей, снова пускал в ход каток, страшно было смотреть, как он, подобно
катапульте, надвигался на невинных младенцев, готовый их раздавить, и без
вреда для них отходил назад, не дойдя на какой-нибудь дюйм. Комнатка была
чистая и опрятная, с плиточным полом и окном из ромбовидных стекол; каминную
доску украшала ситцевая оборка, по натянутым перед окном веревочкам на
будущее лето должны были виться турецкие бобы, ежели бог даст. Как ни
благосклонна была судьба в прошлом насчет бобов, она не очень-то жаловала
Бетти Хигден деньгами: нетрудно было заметить ее бедность.
Она была одной из тех старушек, эта Бетти Хигден, которые, будучи
наделены крепким здоровьем и несокрушимой волей, долгие годы не сдаются в
борьбе, хотя каждый год наносит им, утомленным борьбой, новые тяжкие удары;
живая старушка, с блестящими темными глазами, решительным лицом и добрым
сердцем. Рассуждать она не умела, но бог милостив, и на небесах доброта,
быть может, ценится не меньше рассудительности.
- Да, как же, как же! - сказала она, когда гости приступили к делу. -
Миссис Милви писала мне, сударыня, и я велела Хлюпу прочесть письмо. Очень
хорошо было написано. Да она и сама такая милая.
Гости взглянули на длинного парня, который еще шире разинул рот и
глаза, как бы говоря, что он-то и есть Хлюп.
- Я сама не мастерица читать по писаному, - продолжала Бетти, - хотя
библию могу читать и вообще печатное разбираю. А газету так очень люблю. Вы,
может, не поверите, Хлюп хорошо читает вслух газеты. А полицейские отчеты
умеет изображать в лицах.
Гости опять сочли долгом вежливости взглянуть на Хлюпа, а тот, глядя на
них, вдруг откинул голову, разинул рот как можно шире и громко захохотал.
Засмеялись оба младенца, невзирая на опасность, грозившую их головам,
засмеялась Бетти Хигден, засмеялся сиротка, а там засмеялись и гости. Что
было хотя и весело, но не очень вразумительно. Тут Хлюп, словно одержимый
усердием, принялся за каток и двигал им над головами невинных малюток с
таким скрипом и грохотом, что миссис Хигден остановила его:
- Господам ничего не слышно, Хлюп. Погоди же немножко, погоди.
- Это и есть тот самый ребеночек, что у вас на коленях? - спросила
миссис Боффин.
- Да, сударыня, это и есть Джонни.
- Джонни! Его зовут Джонни! - воскликнула миссис Боффин, обращаясь к
секретарю. - Осталось дать ему только фамилию! Славный мальчик.
По-ребячьи застенчиво, прижав подбородок к груди, Джонни исподлобья
глядел на миссис Боффин своими голубыми глазами, а пухлую ручку с ямочками
подносил к губам старушки, которая время от времени целовала ее.
- Да, сударыня, славный мальчик, милый мой мальчик, - это сынок моей
внучки, а она была дочкой младшей моей дочери. Но и та умерла, как и все
остальные.
- А это разве не брат его и сестра?
- Нет, что вы, сударыня. Это питомцы.
- Питомцы? - повторил секретарь.
- Оставлены на мое попечение, сэр. Я беру детей на воспитание. Больше
троих я взять не могу, из-за катка. Но детей я люблю, а четыре пенса в
неделю - все же деньги. Подите сюда, Тодлз и Подлз.
Тодлз было уменьшительное имя мальчика, Подлз - девочки.
Маленькими, неверными шажками они перешли через комнату, взявшись за
ручки, словно перед ними лежала страшно трудная дорога по местности,
пересеченной ручьями, и после того как Бетти Хигден погладила их по
головкам, они набросились на сироту, радостно воркуя и делая вид. будто
хотят утащить его в плен и рабство. Все трое разыгрались и развеселились без
удержу, и Хлюп, заразившись их весельем, опять захохотал и долго не мог
уняться.
Наконец Бетти сочла нужным остановить их, сказав:
- Ступайте на место, Тодлз и Подлз, - и они, взявшись за руки, побрели
обратно через те же ручьи, как видно сильно разлившиеся после дождей.
- А мистер, или... как его, Хлюп? - спросил секретарь, не в состоянии
решить, взрослый ли это человек или еще мальчик.
- Незаконный, - ответила Бетти Хигден, понизив голос, - родители
неизвестно кто, его нашли на улице. А вырастили в... - тут она вздрогнула с
отвращением, - в доме.
- В доме призрения? - спросил секретарь. Суровое и твердое лицо миссис
Хигден нахмурилось, и она угрюмо кивнула.
- Вы не любите о нем говорить?
- Не люблю! - отвечала старуха. - Не пойду туда ни за что, лучше убейте
меня. Лучше бросьте этого славного мальчика под груженый фургон, прямо под
конские копыта, только не забирайте его туда. А если мы все будем лежать при
смерти, так уж лучше подожгите нас, пускай мы сгорим вместе с дымом и
превратимся в кучу золы, только не уносите туда никого из нас, хотя бы и
мертвыми.
Удивительная твердость духа сохранилась в этой одинокой женщине после
стольких лет тяжелой работы и тяжелей жизни, милорды, почтенные господа и
члены попечительных советов! Как это у нас называется в торжественных речах?
Британская независимость, только отчасти извращенная? Так или в этом роде
звучит ханжеская фраза?
- Разве я не читала в газетах, - говорила старушка, лаская ребенка. -
Помоги, господи, мне и всем таким, как я! Разве я не, читала, как измученных
людей, которые дошли до крайности, гоняют взад и вперед, взад и вперед,
нарочно, чтобы измотать их! Разве я не читала, как для них всего жалеют, во
всем им отказывают и отказывают - в приюте, в докторе, в капле лекарства, в
куске хлеба? Разве я не читала, как они падают духом, перестают бороться,
опустившись так низко, и как они, наконец, умирают оттого, что им никто не
помог? Так вот, я надеюсь, что сумею умереть не хуже всякого другого, и
умру, не опозорив себя домом призрения.
Совершенно невозможно, милорды, почтенные господа и члены попечительных
советов, научить этих людей рассуждать правильно, сколько бы ни трудилась
над этим законодательная мудрость!
- Джонни, мой голубчик, - продолжала старая Бетти, лаская ребенка, и не
столько говоря с ним, сколько горюя над ним, - твоей старой бабушке Бетти
недалеко уж до восьмидесяти. Никогда в жизни она не просила, гроша милостыни
не брала у прихода. Она платила налоги, платила сколько могла, когда бывали
у нее деньги; работала, когда могла, и голодала, если приходилось. Моли
бога, чтобы у твоей бабки хватило сил (а она еще сильна для своих лет,
Джонни) встать с постели в свой последний час, убежать и забиться в
какой-нибудь угол, да и умереть там. Только бы не попасть в руки этих
палачей; читаешь ведь, как они обманывают и гоняют частных бедняков,
изматывают и мучают, и презирают и позорят их.
Блестящих успехов вы добились, милорды, почтенные господа и члены
попечительных советов: вот что думают о вас лучшие из бедняков!
Позволительно спросить, разве не стоит поразмыслить над этим?
Покончив с этим отступлением, Бетти Хигден замолчала, и на ее суровом
лице уже не было страха и отвращения, свидетельствовавших о том, как
серьезно она говорила.
- А он вам помогает? - спросил секретарь, осторожно переводя речь опять
на мистера Хлюпа.
- Да, - ответила Бетти, добродушно улыбнувшись и кивнув головой. - И
еще как помогает.
- Он здесь и живет?
- Больше здесь, чем где-нибудь в другом месте. Он ведь считался не
лучше подкидыша и сначала попал ко мне на воспитание. Я уговорила
надзирателя, мистера Блогга, отдать его мне; увидела его как-то в церкви и
подумала, что, может быть, и смогу ему помочь. Он ведь тогда слабенький был,
золотушный.
- Как его зовут по-настоящему?
- Видите ли, если говорить по правде, настоящего имени у него нет. Его,
должно быть, прозвали Хлюпом потому, что он был найден в дождливую погоду; я
всегда так думала.
- Он у вас, кажется, добрый малый?
- Господь с вами, сэр, да он сплошная доброта, - возразила Бетти. -
Сами можете судить, сколько в нем доброты при таком росте.
Нескладно скроен был Хлюп. Слишком вытянулся в длину, слишком узок в
ширину, слишком угловат везде, где полагается быть углам. Один из тех
неуклюжих представителей мужской породы, у которых отовсюду выглядывают
пуговицы: каждая пуговица глазела на публику с самым откровенным и наивным
видом. Колени, локти, запястья и лодыжки составляли у него целый капитал,
причем он понятия не имел, как разместить этот капитал самым наивыгодным
образом, и, поместив не туда, куда следует, вечно оказывался в стесненных
обстоятельствах. Правофланговый Нескладной роты среди новобранцев нашей
жизни - вот кто был Хлюп, - и все же он имел свои, хоть и туманные, понятия
о том, что значит быть верным знамени.
- А теперь поговорим про Джонни. - сказала миссис Боффин.
Джонни сидел на коленях у бабушки, уткнувшись подбородком в грудь и
надув губки, и внимательно смотрел на гостей, закрываясь от них пухлым
локотком, а Бетти держала его нежную ручку в своей морщинистой правой руке,
ласково похлопывая ею по морщинистой левой.
- Да, сударыня. Про Джонни.
- Если вы доверите мне ребенка, - говорила миссис Боффип, и ее лицо
внушало доверие, - то у него будет самый лучший дом, самый лучший уход,
самое лучшее воспитание, самые лучшие друзья. Дай бог, чтобы я стала ему
настоящей матерью!
- Я вам очень благодарна, сударыня, и мальчик тоже благодарил бы вас,
если б мог понимать. - Она все еще похлопывала маленькой ручкой по своей
руке. - Я бы не стала ему поперек дороги, даже если б передо мной была еще
вся жизнь, а не самый конец ее. Не обижайтесь на меня, но я к нему
привязалась так, что и сказать не могу: ведь он у меня один остался на
свете.
- Обижаться на вас, голубушка? Разве это можно? Ведь вы так полюбили
его, что взяли к себе.
- Сколько их сидело у меня на коленях, - говорила Бетти, все так же
слегка похлопывая ручкой ребенка по своей жесткой, загрубелой руке. - И все
они умерли, кроме этого одного! Мне совестно, что я как будто все о себе, но
ведь это только так кажется... Он будет счастлив и богат, станет
джентльменом, когда я умру. Я... я не знаю, что это на меня нашло. Я... с
этим справлюсь. Не обращайте на меня внимания!
Легкое похлопывание прекратилось, сурово сжатые губы дрогнули, и
суровое, прекрасное своей энергией старое лицо облилось слезами.
К великому облегчению гостей чувствительный Хлюп, увидев свою хозяйку в
таком расстройстве, тут же откинул голову и, разинув рот, заревел во весь
голос. Этот сигнал тревоги напугал мальчика и девочку, и не успели они
поднять оглушительный рев, как Джонни тоже впал в отчаяние и, весь
изогнувшись дугой, нацелился в миссис Боффин, дрыгая ножками в плохоньких
башмачках. Все это было так нелепо, что уже не трогало. Бетти Хигден
мгновенно пришла в себя и с такой быстротой призвала всех к порядку, что
Хлюп оборвал разноголосый рев в самом начале и переключил всю свою энергию
на каток, и даже успел сделать несколько движений взад и вперед, прежде чем
его остановили.
- Ну-ну-ну! - сказала миссис Боффин, уже вообразив себя чуть ли не
самой безжалостной из женщин. - Ничего такого еще не случилось. Незачем и
пугаться. Мы все успокоились, правда, миссис Хигден?
- Ну еще бы, конечно, - отвечала Бетти.
- А торопиться, знаете ли, право, незачем, - продолжала миссис Боффин,
понизив голос. - Не спешите, подумайте хорошенько, голубушка моя!
- Вы меня не бойтесь больше, сударыня, - сказала Бетти, - я еще вчера
это обдумала раз навсегда. Не знаю, что это на меня нынче нашло, только оно
уже не повторится.
- Ну что ж, у Джонни будет больше времени подумать об этом, - ответила
миссис Боффин, - у милого ребенка будет время к этому привыкнуть. И вы тоже
поможете ему привыкнуть, если вы это одобряете, не правда ли?
Бетти согласилась и на это с радостью и готовностью.
- Боже мой, - воскликнула миссис Боффин, с сияющей улыбкой оглядываясь
вокруг, - ведь мы хотим сделать всех счастливыми, а не несчастными! И,
может, вы дадите мне знать, начинаете ли вы привыкать к этому и как вообще у
вас идут дела!
- Я пришлю Хлюпа, - сказала миссис Хигден.
- А вот этот джентльмен, что пришел вместе со мной, заплатит ему за
труд, - сказала миссис Боффин. - Вы же, мистер Хлюп, когда бы ни пришли ко
мне в дом, смотрите не уходите, пока вам не подадут хороший обед: мясо,
овощи, пудинг и пиво.
После этого все стали веселее глядеть на дело: высокочувствительный
Хлюп сперва вытаращил глаза и широко ухмыльнулся, а потом разразился громким
хохотом, Тодлз и Подлз последовали его примеру, а Джонни развеселился больше
всех. Тодлз и Подлз, воспользовавшись удобным случаем возобновить
драматическое нападение на Джонни, отправились рука об руку в разбойничий
набег; нападение состоялось в углу за стулом миссис Хигден, и с обеих сторон
была проявлена большая доблесть, после чего отчаянные разбойники, взявшись
за ручки, возвратились к своим скамеечкам по сухому ложу горного ручья.
- Друг мой Бетти, вы скажете мне, чем я могу вам помочь, если не
теперь, так в следующий раз, - по секрету шепнула миссис Боффин.
- Спасибо вам, сударыня, только мне самой ничего не надо. Я могу
работать, я еще крепкая. Я и двадцать миль пройду, если понадобится.
Старуха Бетти была горда, и при этих словах ее живые глаза блеснули
ярче.
- Да, но есть же маленькие радости, от которых вам не стало бы хуже, -
возразила миссис Боффин. - Господь с вами, я и сама не из благородных, а
такая же, как вы.
- А мне кажется, - с улыбкой заметила Бетти, - что вы и есть
благородная дама, по-настоящему благородная, иначе и быть не может. Но
только я ничего от вас взять не могу, дорогая моя. Никогда ни у кого не
брала. Не то чтоб я была неблагодарная, а только мне больше нравится самой
заработать.
- Ну, ну! - ответила миссис Боффин. - Я ведь говорила о пустяках, иначе
не позволила бы себе этого.
Бетти поднесла к губам руку своей гостьи в знак признательности за
такой деликатный ответ. Держалась она удивительно прямо, и удивительно
твердый был у нее взгляд, когда, глядя в лицо гостье, она продолжала свое
объяснение:
- Если бы я могла оставить у себя милое мое дитя, не боясь, как всегда
боюсь, что его постигнет та судьба, о которой я вам говорила, я бы никогда с
ним не рассталась, даже вам не отдала бы! Ведь я люблю его, люблю, люблю! В
нем я люблю мужа, давным-давно умершего; в нем я люблю моих давно умерших
детей; в нем я люблю давно прошедшие дни юности и надежды. Я не могла бы
продать эту любовь, а потом глядеть вам в глаза, в ваше доброе, милое лицо.
Это я дарю по доброй воле. Мне ничего не надо. Когда силы мне изменят, я
буду рада умереть спокойно и скоро. Я стояла между моими умершими и тем
позором, о котором я вам говорила, и все они были от него избавлены. В моем
платье, - тут она положила руку на грудь, - зашито ровно столько, сколько
нужно на похороны. Приглядите только, чтобы деньги были истрачены, как я
велю, чтобы я могла отдохнуть спокойно, избавившись навеки от этого мучения
и позора, и вы сделаете для меня не пустяк, а очень много, все, чего хочет
мое сердце от этого мира.
Гостья пожала руку миссис Хигден. Суровое старое лицо не дрогнуло на
этот раз, не облилось слезами. Милорды, почтенные господа и члены
попечительных советов, оно было так же спокойно, как ваши собственные лица,
и так же полно достоинства.
А теперь надо было заманить Джонни на колени к миссис Боффин. Он никак
не мог расстаться с юбками Бетти Хигден, и только после того как он увидел,
что оба крохотных питомца по очереди садились к ней на колени и слезли с них
без всякого вреда для себя, удалось в нем пробудить чувство соревнования с
ними; но и в объятиях миссис Боффин он проявлял сильнейшее стремление уйти к
бабке, порывался к ней телом и душой: первое выражалось в протянутых руках,
второе - в нахмуренном личике. Однако подробное описание игрушечных чудес,
таящихся в доме миссис Боффин, настолько примирило с ней сиротку, что он
стал поглядывать на нее исподлобья, засунув кулачок в рот, и даже
посмеиваться, когда, между прочим, была упомянута чудесная лошадка на
колесах, в богатой сбруе, обладающая волшебным даром скакать по
кондитерским. Смех, подхваченный питомцами, перешел, к общему удовольствию,
в радостное трио.
Таким образом, свидание окончилось благополучно, миссис Боффин осталась
очень довольна, и все остальные тоже. Не меньше других радовался Хлюп,
который взялся проводить гостей обратно к "Трем Сорокам" по самой лучшей
дороге и к которому головастый юноша отнесся очень свысока.
Уладив это дело, секретарь довез миссис Боффин до "Приюта", а сам
отправился в новый дом, где и пробыл до вечера. А вечером, когда он
возвращался домой, то выбрал дорогу через поля, - может быть, для того,
чтобы встретиться с мисс Беллой Уилфер? - одно известно наверное, что она
всегда там гуляла в этот час.
И она действительно была там.
Мисс Белла не носила больше траура, на ней было платье самых прелестных
цветов, какие только можно выбрать. Невозможно отрицать, что сама она была
так же прелестна, как эти цвета, и что к ней они шли как нельзя более. На
ходу Белла читала книжку, и так как она не подала и виду, что заметила
приближение мистера Роксмита, следует, разумеется, заключить, что она его и
вправду не заметила.
- Да? - произнесла мисс Белла, подняв глаза от книги, когда Роксмит
остановился перед ней. - Ах, это вы!
- Это я. Прекрасный вечер!
- Разве? - спросила Белла, холодно оглядываясь по сторонам. - Да,
вероятно, раз вы это находите. Я не думала о погоде.
- Вы так увлеклись книгой?
- Д-да-а, - равнодушно протянула мисс Белла.
- Что-нибудь про любовь, мисс Уилфер?
- Нет, конечно, а то я не стала бы читать. Тут все больше о деньгах,
чем о чем-нибудь другом.
- И тут говорится, что деньги лучше всего другого?
- Право, я уже не помню, что тут говорится, - возразила Белла, - но вы
и сами можете посмотреть, если угодно. Мне больше не хочется читать.
Секретарь взял у мисс Беллы книгу - Белла обмахивалась ею, словно
веером, - и пошел рядом с ней.
- У меня есть к вам поручение, мисс Уилфер.
- Да что вы, быть не может! - протянула Белла тем же тоном.
- От миссис Боффин. Она просила передать, что будет очень рада принять
вас через неделю, самое большее через две.
Белла повернулась к нему, дерзко приподняв красивые брови и опустив
ресницы, словно говоря: "А каким образом вам доверили это поручение?"
- Я только ждал случая сказать вам, что я теперь секретарь мистера
Боффина.
- Мне это ничего не говорит, - высокомерно отвечала мисс Белла, - ведь
я не знаю, что такое секретарь. А впрочем, это не важно.
- Совершенно не важно.
Бросив украдкой взгляд на Беллу, он увидел по ее лицу, насколько
неожиданным было для нее то, что он так охотно с ней согласился.
- Так вы всегда будете там, мистер Роксмит? - спросила она таким тоном,
словно считала это помехой.
- Всегда? Нет. Но очень часто - да.
- Боже мой! - разочарованно протянула Белла.
- Но мое положение секретаря будет совсем другое, чем ваше, - вы
гостья. Вы очень мало будете меня видеть или совсем не будете. Я буду занят
делом, а вы - только развлечениями. Мне придется зарабатывать на жизнь, а
вам ничего не придется делать, разве только веселиться и очаровывать.
- Очаровывать? Я вас не понимаю, - и Белла снова приподняла брови и
опустила ресницы.
Не отвечая на это, мистер Роксмит продолжал:
- Простите, но, когда я впервые увидел вас, вы были в черном платье...
("Ну вот! - мысленно воскликнула мисс Белла. - Что я говорила нашим?
Всем бросался в глаза этот дурацкий траур!")
- Когда я увидел вас в черном платье, то не мог понять, почему вы одна
из всей семьи носите траур. Надеюсь, вы не сочтете дерзостью, что я об этом
думал?
- Конечно нет, - свысока ответила Белла. - Вам лучше знать, что вы
думали.
Мистер Роксмит наклонил голову, словно прося прошения, и продолжал:
- Так как я веду дела мистера Боффина, эта маленькая загадка стала мне,
наконец, понятна. Позволю себе заметить, что многое из утраченного вами, по
моему убеждению, может быть возмещено. Я говорю, конечно, только о
состоянии, мисс Уилфер, оставляя в стороне утрату совершенно чужого вам
человека, о достоинствах или недостатках которого я судить не могу, да и вы
не можете. Но эти добрые люди так великодушны, так бесхитростны, так
расположены к вам, так стремятся - как бы это выразить? - искупить свое
счастье, что вам остается только пойти им навстречу.
Взглянув на нее еще раз украдкой, он увидел на ее лице тщеславное
торжество, которого не могла скрыть напускная холодность.
- Случайное стечение обстоятельств свело нас под одной кровлей, и в
дальнейшем нам предстоит встречаться, продолжая наше знакомство, а потому я
взял на себя смелость сказать вам эти несколько слов. Надеюсь, вы не сочтете
их за дерзость? - почтительно спросил секретарь.
- Право, не знаю, что вам сказать на этот счет, мистер Роксмит, -
возразила ему девушка. - Все это для меня совершенная новость, да, может
быть, ни на чем и не основано, кроме вашего воображения.
- Вы сами увидите.
Луг, по которому они шли, находился как раз напротив дома Уилферов.
Благоразумная миссис Уилфер, выглянув в окно и увидев дочь, беседующую с
жильцом, немедленно повязала голову платком и тоже вышла прогуляться, как бы
невзначай.
- Я только что говорил мисс Уилфер, - заметил Джон Роксмит, когда
матушка Беллы величественной поступью подошла к ним, - что я по странному
случаю попал в секретари или управляющие к мистеру Боффину.
- Я не имею чести быть близко знакомой с мистером Боффином, - возразила
миссис Уилфер, взмахнув перчатками, с привычным для нее достоинством и в то
же время с обидой, - и потому не мне поздравлять мистера Боф-фина с новым
приобретением.
- Довольно незавидное приобретение, - сказал Роксмит.
- Простите, - возразила миссис Уилфер, - мистер Боффин может быть
наделен самыми высокими добродетелями, больше даже, чем можно думать, судя
по физиономии миссис Боффин, но нельзя же так унижаться и считать, что он
достоин лучшего помощника.
- Вы очень любезны. Я говорил также мисс Уилфер, что ее ожидают в новом
доме, и очень скоро.
- Подразумевается, что я уже дала свое согласие на то, чтобы моя дочь
приняла предложение миссис Боффин, - произнесла миссис Уилфер, величаво
пожав плечами и еще раз взмахнув перчатками, - и теперь не ставлю ей
препятствий.
Тут запротестовала мисс Белла:
- Пожалуйста, ма, не говорите вздора!
- Потише! - сказала миссис Уилфер.
- Нет, ма, я не желаю, чтоб из меня делали какую-то дуру. "Не ставлю
препятствий!"
- Говорю, что не собираюсь ставить препятствий, - твердила миссис
Уилфер, преисполнившись величия. - Если миссис Боффин, чьей физиономии не
одобрил бы ни один из учеников Лафатера * (тут миссис Уилфер вздрогнула),
если она хочет украсить свой новый дом совершенствами моей дочери, то я
согласна, пускай общество моей дочери сделает ей честь.
- Я с вами вполне согласен, сударыня, совершенства мисс Беллы могут
только украсить новый дом миссис Боффин.
- Простите, - остановила его миссис Уилфер торжественно и строго, - я
еще не кончила.
- Извините, пожалуйста.
- Я хотела сказать, - продолжала миссис Уилфер, явно не зная, о чем
говорить дальше, - что когда я употребляю выражение "совершенства", то с
оговоркой, что я не придаю этому никакого особенного значения.
Почтенная леди давала это исчерпывающее истолкование своих взглядов с
таким видом, словно делала большое одолжение своим слушателям, а себе -
большую честь. Но мисс Белла рассмеялась коротким, пренебрежительным смешком
и сказала:
- Ну и довольно об этом, мне кажется, поговорили, и будет. Мистер
Роксмит, передайте, пожалуйста, самый сердечный привет миссис Боффин.
- Простите! - воскликнула миссис Уилфер. - Только поклон.
- Сердечный привет! - повторила Белла, слегка топнув ногой.
- Нет! - монотонно настаивала миссис Уилфер. - Поклон.
- Скажем, сердечный привет от мисс Уилфер и поклон от миссис Уилфер, -
предложил секретарь в виде компромисса.
- И что я с удовольствием к ней приеду, как только она сможет меня
принять. Чем скорее, тем лучше.
- Еще одно слово, Белла, прежде чем мы войдем к семейные апартаменты, -
сказала миссис Уилфер. - Надеюсь, ты понимаешь, будучи моей дочерью, и не
забудешь этого, обращаясь с Боффинами на равной ноге, что мистер Роксмит,
как постоялец твоего отца, тоже имеет право на твое внимание.
Снисходительность, с которой миссис Уилфер изрекла эту сентенцию, могла
равняться только быстроте, с какой "постоялец" потерял в ее мнении,
унизившись до секретаря. Он улыбнулся вслед матушке, но лицо у него
омрачилось, когда и дочь ушла вместе с ней.
- Как дерзка, как тривиальна, как капризна, как ветрена, как
расчетлива, как черства сердцем, как недоступна чувству, - прошептал он с
горечью.
И прибавил, поднимаясь по лестнице:
- Но как хороша, как хороша!
И еще прибавил, расхаживая взад и вперед по комнате:
- А если бы она знала!
А она знала только, что весь дом сотрясается от его шаганья из угла в
угол, и объявила, что это еще одна из невзгод бедности, когда нельзя
отделаться от докучного секретаря, который топ, топ, топает наверху, словно
привидение.
¶ГЛАВА XVII - Трясина§
А теперь, в расцвете лета, воззрим на мистера и миссис Боффин,
водворившихся в высокоаристократическом фамильном особняке, и на всякого
рода пресмыкающихся, ползучих, порхающих и жужжащих тварей, привлеченных
золотой пылью 3олотого Мусорщика!
Вениринги одни из первых оставляют визитные карточки у еще
недокрашенных дверей аристократического особняка - можно себе представить,
как они запыхались, ринувшись со всех ног к высокоаристократическому
подъезду. Одна гравированная на меди миссис Вениринг, два гравированных на
меди мистера Вениринга и гравированные на меди супруги Вениринг имеют честь
пригласить мистера и миссис Боффин на обед с самыми высокоторжественными
химическими церемониями. Очаровательная леди Типпинз оставляет карточку.
Твемлоу оставляет карточку. Высокий фаэтон кремового цвета торжественно
отъезжает от дверей, оставив четыре карточки, а именно: две от мистера
Подснепа, одну от миссис Подснеп и одну от мисс Подснеп. Весь свет с женами
и дочерьми оставляет визитные карточки. Иной раз дочерей так много, что
визитная карточка жены напоминает скорее список "разных вещей" на аукционе,
включая в себя миссис Тапкинз, мисс Тапкинз, мисс Фредерику Тапкинз, мисс
Антонию Тапкинз, мисс Мальвину Тапкинз и мисс Юфимию Тапкинз; та же миссис
Тапкинз оставляет карточку миссис Генри Джордж Альфред Свошл, урожденной
Тапкинз, и еще одну карточку: "Миссис Тапкинз, приемы по средам, музыкальные
вечера. Портленд-Плейс".
Мисс Белла Уилфер становится на некоторое время обитательницей
высокоаристократического особняка. Миссис Боффин везет мисс Беллу к своей
модистке и портнихе, и те прекрасно ее одевают, Вениринги быстро
спохватываются, что упустили из виду пригласить к себе мисс Беллу Уилфер.
Одна карточка от миссис Вениринг и одна от супругов Вениринг немедленно
заглаживают промах и испрашивают этой дополнительной чести, белея на столе в
прихожей. Миссис Тапкинз тоже обнаруживает свое упущение и немедленно
исправляет его - за себя, за мисс Тапкинз, за мисс Фредерику Тапкинз, за
мисс Антонию Тапкинз, за мисс Мальвину Тапкинз и за мисс Юфимию Тапкинз. А
также за миссис Генри Джордж Альфред Свошл, урожденную Тапкинз. А также за
"миссис Тапкинз, приемы по средам, музыкальные вечера. Портленд-Плейс".
Книги заказов алчут, а сами торговцы жаждут золотой пыли Золотого
Мусорщика. Когда миссис Боффин с мисс Беллой выезжают из дому или мистер
Боффин выбегает рысцой прогуляться, хозяин рыбной лавки кланяется ему с
почтительностью, основанной на убеждении, а его подручные сначала вытирают
пальцы о шерстяной фартук, а затем уже осмеливаются поднести их к козырьку.
Кажется, будто разинувший рот лосось и золотистая кефаль в восторженном
изумлении хлопают глазами, косясь на Боффинов с мраморной доски, и, верно,
хлопали бы в ладоши, будь у них руки. Мясник, выйдя подышать свежим воздухом
под сенью бараньих туш, не знает, как лучше выразить свое почтение
проходящим мимо Боффинам, хотя это мужчина важный и преуспевающий. Слугам
Боффинов преподносят подарки, и ласковые незнакомцы с фирменными карточками,
повстречав этих слуг на улице, пробуют подкупить их. Например: "Любезный
друг, если бы мистер Боффин удостоил меня заказом, я был бы не прочь"...
сделать то-то и то-то, что и для вас будет отнюдь не лишено приятности.
Однако секретарю, который вскрывает и читает все письма, лучше других
известно, как охотятся за человеком, отмеченным печатью известности. Сколько
разновидностей зримого очами сора предлагается в обмен на золотую пыль
Золотого Мусорщика! Пятьдесят семь церквей можно воздвигнуть на полукроны,
сорок два церковных дома отремонтировать на полушиллинги, двадцать семь
органов купить на полупенсы, тысячу двести младенцев воспитать на почтовые
марки! Не то чтобы от мистера Боффина требовались именно полкроны,
полшиллннга, полпенни или почтовые марки, зато совершенно ясно, что он и
есть тот самый человек, который должен внести недостающую сумму. А
благотворительные общества, брат наш во Христе! И чаще всего они в
стесненных денежных обстоятельствах, однако тоже не жалеют денег на дорогую
бумагу и типографские расходы! Большое и толстое письмо от частного лица,
под герцогской короной.
"Никодимусу Боффину, эсквайру.
Уважаемый сэр,
Дав свое согласие быть председателем на предстоящем ежегодном обеде
Семейного Фонда и сознавая всю полезность этого благородного начинания, я
считаю необходимым привлечь к нему членов-распорядителей, в том числе и вас,
и тем показать публике, что им интересуются выдающиеся и известные своими
заслугами люди.
В ожидании благоприятного ответа до 14-го числа сего месяца, остаюсь,
уважаемый сэр, Вашим покорным слугою,
Линсид.
P. S. Членский взнос ограничивается тремя гинеями".
Все это весьма любезно со стороны герцога Линсида (а в постскриптуме
даже и предупредительно), но письмо литографировано в сотнях экземпляров, и
бледный отпечаток чьей-то личности виден только в адресе "Никодимусу
Боффину, эсквайру", да и то рука явно не герцогская. Два благородных графа и
виконт, объединившись, сообщают Никодимусу Боффину, эсквайру, в не менее
лестной форме, что некая почтенная дама из Западной Англии выражает
готовность пожертвовать двадцать фунтов в пользу общества по выдаче пенсий
скромным представителям среднего класса, при условии, что другие двадцать
человек сначала пожертвуют по сто фунтов каждый. И эти знатные господа
весьма благосклонно уведомляют Никодимуса Боффина, эсквайра, что ежели он
пожертвует вдвое и даже втрое больше, то это отнюдь не будет противоречить
желаниям почтенной дамы из Западной Англии, лишь бы вклад был сделан от
имени кого-либо из членов его уважаемого семейства.
Таковы организованные попрошайки. Но есть, кроме того, и отдельные
попрошайки, и как же падает сердце у секретаря, когда ему приходится с ними
возиться! А не возиться нельзя, потому что все они прилагают к письму
документы (свои бумажонки они называют документами, но по сравнению с
настоящими документами это то же, что телячий фарш по сравнению с теленком),
утрата коих будет для них гибелью. То есть они и теперь погибают, но, если
им не вернут документов, погибнут уже окончательно.
Среди этих просителей есть несколько штаб-офицерских дочерей, которые
смолоду были приучены ко всякой роскоши (кроме уменья грамотно писать) и в
те времена, когда их отцы доблестно сражались на Пиренейском полуострове *,
никак не думали, что им придется обращаться с просьбой к людям, коих
Провидение в своей неисповедимой мудрости наградило несчетным богатством и
из числа коих они выбрали, для первой пробы в этом жанре, Никодимуса
Боффина, эсквайра, узнав, что он известен своей несказанной добротой.
Секретарь узнает также, что доверие между мужем и женой вещь редкая,
если добродетель ходит в рубище: столько жен берутся за перо, чтобы
попросить у мистера Боффина денег без ведома своих любящих мужей, которые
никогда бы этого не позволили; а с другой стороны, столько мужей берутся за
перо, чтобы попросить у мистера Боффина денег без ведома своих любящих жен,
которые немедленно сошли бы с ума, если б заподозрили такое обстоятельство.
Есть также и вдохновенные попрошайки. Они только вчера вечером сидели,
погруженные в раздумье, при огарке свечи, которая вот-вот должна была
погаснуть, оставив их на всю ночь в темноте, как вдруг некий ангел шепнул им
на ухо имя Никодимуса Боффина, Эсквайра, и заронил им в душу луч надежды,
нет, доверия, которого они так долго не знали! Сродни этим попрошайки,
имеющие друзей-советчиков. Они запивали водой холодный картофель при
неверном и тусклом свете серной спички, сидя у себя дома (за квартиру давно
не плачено, и безжалостная хозяйка грозится выгнать на улицу "как собаку"),
но неожиданно зашел предприимчивый друг, сказал: "Пиши немедленно Никодимусу
Боффину, эсквайру", - и не пожелал слушать никаких возражений. Есть также и
благородно-независимые попрошайки. Они сами, когда были богаты, считали
золото грязью, да и теперь еще не преодолели этого единственного препятствия
на пути к преуспеянию, но им не нужно золота от Никодимуса Боффина,
эсквайра; свет может называть это гордостью, жалкой гордостью, если угодно,
но они не возьмут ничего, даже если вы сами предложите; взаймы, сэр, дело
другое - на четырнадцать недель, из расчета пяти процентов годовых, с тем
чтобы пожертвовать эти деньги любому благотворительному учреждению, какое
вам угодно будет назвать. - вот и все, что от вас требуется; а если же вы
поскупитесь и откажете им, рассчитывайте только на презрение этих рыцарей
духа. Есть также пунктуально деловитые попрошайки. Они непременно покончат
самоубийством во вторник днем, ровно в три четверти первого, если до этого
времени не будет получен почтовый перевод от Никодимуса Боффина, эсквайра;
если же он придет четверть второго, то нет нужды и посылать, поскольку
проситель будет уже (оставив правдивую записку о такой жестокости) "холодным
трупом". Есть и зарвавшиеся попрошайки, свиньи за столом, но в ином смысле,
несколько отличном от пословицы. Они готовы на все, лишь бы дорваться до
благополучия. Цель перед ними, дорога отличная, но в самую последнюю минуту,
оттого что им чего-нибудь не хватает - часов, скрипки, телескопа,
электрической машины, - им придется все бросить, раз и навсегда, если только
они не получат денежного эквивалента от Никодимуса Боффина, эсквайра.
Гораздо менее вдаются в подробности те попрошайки, которые хотят сорвать
куш. Им обычно надо адресовать ответ на почтовую контору в провинции, под
инициалами, сами же они запрашивают женским почерком, нельзя ли немедленно
выслать одной особе, которая не смеет назвать себя Никодимусу Боффину,
эсквайру, - а если бы назвала, то он содрогнулся бы, - двести фунтов ссуды
из неожиданно полученных им богатств, употребив эту привилегию на пользу
человечеству?
На такой трясине стоит новый дом, и секретарь ежедневно барахтается в
ней, увязая по самую грудь. Не говоря уже обо всех изобретателях
недействующих изобретений и обо всех маклаках, которые промышляют всеми
видами маклачества, - их можно назвать аллигаторами этой трясины, и они
всегда тут как тут, готовые утащить Золотого Мусорщика на дно.
Ну, а старый дом? Разве там не злоумышляют против Золотого Мусорщика?
Разве не водятся рыбы акульей породы в тихой заводи Боффинов? Может быть и
нет. Однако Вегг прочно обосновался там и, кажется, лелеет мечту о какой-то
находке, судя по тому, как он ведет себя наедине. Ибо если человек с
деревянной ногой ложится плашмя на живот и заглядывает под кровати, прыгает
по лестницам, словно какая-то допотопная птица, заглядывает на верх буфетов
и шкафов и обзаводится железным прутом, которым вечно тычет в груды мусора и
ковыряет на свалке, то уж, верно, он надеется что-то найти.
¶КНИГА ВТОРАЯ§
Одного поля ягода
¶ГЛАВА I, трактующая о педагогике§
Школа, в которой Чарли Хэксем впервые стал обучаться по книге (пройдя
подготовительный курс в великом учебном заведении, известном под названием
Улица, где подобные ему ученики усваивают без книги и до знакомства с книгой
многое такое, от чего потом не отучишься никакими силами), ютилась под самой
крышей дома, стоявшего посреди смрадного двора. Воздух в этой школе был
спертый, удушливый; в битком набитых классах не прекращался шум, беспорядок;
одна половина школьников клевала носом или же цепенела в состоянии полного
отупения; вторая способствовала и тому и другому монотонным бормотанием,
напоминающим гудение волынок, на которых дерут без всякого лада и размера.
Учителя, исполненные благих намерений, и только, не имели ни малейшего
понятия, как вести урок, и все их потуги приводили лишь к тому, что в
классах стоял сущий содом. Школа эта предназначалась для детей любого
возраста и обоего пола. Мальчиков и девочек держали порознь, старших и
младших сортировали поровну. В основе же этого учебного заведения лежала
вздорная ханжеская идея, что его воспитанники, все до одного, невинные
младенцы. Идея эта, особенно милая сердцу дам-патронесс, приводила к
чудовищным нелепостям. Так, например, молодым девушкам, закоснелым в
пороках, всегда сопутствующих беспросветной нищенской жизни, вменялось в
обязанность восхищаться книжкой для благонравных деток, где рассказывалось о
маленькой Марджери, которая жила в деревенском домике возле мельницы, строго
отчитывала и прямо-таки подавляла своим моральным превосходством мельника,
когда ей было пять, а ему пятьдесят лет, делилась кашей с певчими пташками,
однажды даже отказалась от нового нанкового капора на том основании, что
брюква не носит нанковых капоров, равно как и овечки, которые эту брюкву
кушают, плела корзиночки из соломы и читала нуднейшие проповеди всем и
каждому, выбирая для этого самое неурочное время. В свою очередь
великовозрастным дылдам и сорванцам ставили в пример некоего Томаса Тапенса,
который, решив не красть у своего ближайшего друга и покровителя
восемнадцати пенсов (к тому же при самых страшных обстоятельствах), вскоре
совершенно сверхъестественным образом стал обладателем трех шиллингов шести
пенсов и в дальнейшем преобразился в светоч добродетели. (Заметьте, что
покровитель его добром не кончил.) В том же духе были написаны автобиографии
и других чванливых грешников, и из поучений каждого такого ханжи неизменно
вытекало, что надо творить благие дела не ради благих дел, а ради
собственного благополучия. Взрослых учили читать Новый завет (правда, их не
всегда можно было научить чему-нибудь), и, спотыкаясь на каждом слоге,
растерянно тараща глаза на следующий, они ровным счетом ничего не усваивали
из этого великого повествования. Короче говоря, это была на редкость нелепая
школа - не школа, а сущий содом, где каждый вечер пировали черт и ведьма с
помелом. И в особенности каждый воскресный вечер, так как по воскресеньям
злосчастных малышей, посаженных лесенкой по росту, отдавали во власть самого
скучного и самого бесталанного из всех благонамеренных учителей, какого
школьники постарше просто не стали бы слушать. Он высился над ними, как
палач, бок о бок с традиционным в таких случаях добровольцем-подручным из
учеников. Не важно, когда и где впервые зародилась эта традиция, при которой
уставшему или рассеянному малышу полагается "устраивать смазь", то есть
проводить потной ладонью по лицу, когда и где такие добровольцы увидели эту
традицию в действии и, воспылав священным рвением, взялись применять ее.
Главному палачу вменялось в обязанность разглагольствовать, а его помощнику
вменялось в обязанность кидаться на уснувших малышей, зевающих малышей,
непоседливых малышей, плачущих малышей и проводить рукой по их жалким
личикам - когда одной, будто помазуя на ношение бакенбард, а когда и двумя,
будто приставляя им шоры к глазам. И такой содом обычно продолжался в этом
классе битый час. Учитель, то и дело присюсюкивая: "Милые детки, милые
детки", мямлил им, ну, скажем, про гроб повапленный и повторял слово
"повапленный" (как известно, одно из самых распространенных в детском
словаре) раз пятьсот, ни разу не пояснив, что оно значит;
доброволец-помощник совал кулаками направо и налево в виде безошибочного
комментария к тексту, и весь этот рассадник болезней - орава вспотевших,
измученных малышей обменивались между собой корью, ветряной оспой, коклюшем,
лихорадкой и желудочными коликами, будто совершали сделки на рынке Хэймаркет
*.
Но даже в таком обиталище благих намерений исключительно смышленый
мальчик с исключительно твердой решимостью преуспеть в науках мог научиться
чему-то и, научившись, передавать свои знания другим много лучше, чем
учителя, потому что у него было больше жизненной сметки и он не так уж
проигрывал в глазах класса по сравнению с самыми способными учениками. Вот
почему Чарли Хэксем выделился в этом содоме, стал помощником учителя в этом
содоме и со временем перешел в другую, лучшую школу.
- Итак, ты хочешь навестить сестру, Хэксем?
- Да, если вы разрешите, мистер Хэдстон.
- А что, если я пойду с тобой? Где живет твоя сестра?
- Да она еще не нашла себе подходящего жилья, мистер Хэдстон. Мне бы не
хотелось, чтобы вы увидели ее до того, как она устроится.
- Слушай, Хэксем. - Мистер Брэдли Хэдстон, учитель на жалованье,
вооруженный не только благими намерениями, но и всяческими аттестатами,
продел в петлю на, куртке мальчика указательный палец правой руки и
внимательно посмотрел на него. - Я надеюсь, общество сестры тебе не вредит?
- Почему вы в этом сомневаетесь, мистер Хэдстон?
- Разве я сказал, что сомневаюсь?
- Нет, сэр, не говорили.
Брэдли Хэдстон снова посмотрел на свой палец, высвободил его из петли,
пригляделся к нему еще внимательнее, прикусил зубами и посмотрел на него еще
раз.
- Видишь ли, в чем дело, Хэксем. Ты готовишься вступить на наше
поприще. Пройдет положенный срок, ты выдержишь экзамены и тоже будешь
учителем. А тогда...
Глядя на Брэдли Хэдстона, который опять занялся осмотром своего пальца
и прикусил его с другой стороны, мальчик долги ждал, что последует дальше,
и, не дождавшись, повторил:
- А тогда, сэр?..
- Тогда тебе, может быть, придется оставить ее.
- А разве это будет хорошо, если я оставлю сестру, мистер Хэдстон?
- Я ничего такого не советую, потому что не могу судить о твоих
обстоятельствах. Предоставляю решать тебе самому. Только прошу тебя подумать
об этом как следует. И все взвесить. Помни, что твои дела в школе идут очень
хорошо.
- Ведь это она послала меня учиться, - нехотя проговорил мальчик.
- Сознавая, насколько это необходимо, и решившись даже на разлуку с
братом? Да, верно, - согласился учитель.
Мальчик, видимо, не хотел уступать и сопротивлялся, борясь с самим
собой. Наконец он поднял глаза на учителя и сказал:
- Хорошо, мистер Хэдстон, пойдемте, я познакомлю вас с моей сестрой,
хотя она еще не устроилась. Пойдемте! Мы застанем ее врасплох, но все равно,
судите о ней сами.
- А ты не считаешь нужным предупредить ее? - спросил учитель.
- Мою Лиззи не надо предупреждать, мистер Хэдстон! - горделиво сказал
мальчик. - Какая она есть, такая и есть, притворяться ей незачем. В моей
Лиззи нет ни капли притворства.
Уверенность в сестре пристала ему больше, чем колебания, которым он
поддался дважды. В этой братской преданности сказывалось доброе начало
натуры мальчика, тогда как злое толкало его на эгоизм. И пока что доброе
начало брало в нем верх.
- Ну что ж, вечер у меня сегодня свободный, - сказал учитель. - Хорошо,
пойдем.
- Благодарю вас, мистер Хэдстон. Пойдемте хоть сейчас.
Брэдли Хрдстон - молодой человек двадцати шести лет, в приличном черном
сюртуке с жилеткой, приличной белой сорочке с приличным строгим галстуком, в
приличных панталонах цвета соли с перцем, с приличными серебряными часами в
боковом кармане и с приличной, плетенной из волос часовой цепочкой на шее -
выглядел очень прилично. В другом одеянии Брэдли Хэдстона никто никогда не
видел, и тем не менее, в том, как он носил все это, чувствовалась какая-то
скованность, словно от непривычки, и она придавала ему сходство с
мастеровым, разрядившимся по-праздничному. Готовясь стать учителем, Брэдли
Хэдстон сумел накопить, хоть и механически, большой запас знаний. Он мог
совершенно механически производить в уме сложные вычисления, механически пел
с листа, механически играл на духовых инструментах и даже на большом
церковном органе. С раннего детства голова его представляла собой кладовую
механически приобретенных сведений. Товары в этой кладовой были размещены
так, чтобы их по первому требованию можно было отпускать в розницу, -
история здесь, география там, астрономия направо, политическая экономия
налево, естествознание, физика, арифметика, музыка, алгебра, геометрия и
прочее тому подобное, все стояло по своим местам. Такое размещение приносило
обладателю всех этих ценностей немало забот, отчего и взгляд у него был
крайне озабоченный, а привычка задавать вопросы и отвечать на вопросы
придавала ему недоверчивый вид, точно он был всегда начеку. Тревожное
выражение не сходило с его лица. Это лицо говорило о негибком и вялом от
природы уме, который с великим трудом завоевывал поставленную перед собой
цель, и завоевав ее, цепко держался за достигнутое. Глядя на Брэдли
Хэдстона, можно было подумать, будто он только и знает что тревожиться, не
пропало ли что-нибудь из его умственной кладовой, и то и дело проверяет
сохранность своих товаров.
Вдобавок ко всему этому его сковывала необходимость подавлять в себе
многое, чтобы освободить побольше места в голове. И все же в нем
чувствовалась неукротимость, чувствовался внутренний огонь (правда,
тлеющий), а это наводило на мысль, что, если бы Брэдли Хэдстона еще
мальчишкой, нищим оборвышем отправили в море, он был бы не последним в
корабельной команде. О нищете, в которой прошли его юные годы, он хранил
угрюмое, гордое молчание; ему хотелось, чтобы о его прошлом забыли. И о нем
действительно мало кто знал.
Брэдли Хэдстон приметил в содоме этого Хэксема. Подходящий мальчик на
должность помощника учителя. Безусловно подходящий! Такой мальчик сделает
честь тому, кто подготовит его. Возможно, что этим мыслям сопутствовали
воспоминания о нищем оборвыше, которыми теперь ни с кем нельзя было
поделиться. Так или иначе Брэдли Хэдстон хоть и с трудом, но все-таки
добился того, что мальчика перевели в его школу и дали ему там работу, за
стол и помещение. Таковы были обстоятельства, столкнувшие в этот осенний
вечер Брэдли Хэдстона и Чарли Хэксема. Осенний вечер - ибо с тех пор, как
стервятника нашли мертвым на берегу Темзы, прошло целых полгода.
Школы, о которых идет речь (их было две, мужская и женская), находились
в той части низины, спускающейся к Темзе, где смыкаются графства Сэррей и
Кент и где железнодорожные пути все еще проходят среди огородных участков,
ожидающих от такого соседства своей неизбежной гибели. Школы эти,
построенные недавно, ничем не отличались от других школ в здешних местах, и,
глядя на них, можно было подумать, что это одно и то же непоседливое здание,
наделенное, подобно дворцу Аладина, способностью передвигаться. Они стояли в
кварталах, похожих на игрушечные, кое-как сложенные из кубиков блажным
ребенком: вот одна сторона новой улицы; вот глядит фасадом куда-то в
пространство большой трактир; еще одна улица, недостроенная, но уже вся в
развалинах; здесь - церковь; там - огромный новый склад; рядом - обветшалый
загородный дом; дальше - черная глубина канавы, поблескивающие стеклами рамы
парников, заросли бурьяна, старательно возделанный огород, каменный виадук,
канал с перекинутой через него аркой моста, и всюду, куда ни глянь,
неразбериха и грязь и туман. Словно ребенок под конец толкнул стол с
игрушками, а сам заснул.
Но даже среди школьных зданий, школьных учителей и школьников,
созданных по одному шаблону, согласно библии наших дней, суть которой -
единообразие, нет-нет да и давал о себе знать шаблон более древний, тот,
что, к добру ли, к худу ли, вершит судьбы многих людей. Он давал о себе
знать в лице учительницы мисс Пичер, которая поливала цветы, в то время как
мистер Брэдли Хэдстон шагал рядом со своим учеником. Он давал о себе знать в
лице учительницы мисс Пичер, которая поливала цветы в насквозь пропыленном
маленьком садике, примыкавшем к ее скромной школьной квартирке с маленькими
оконцами, похожими на игольное ушко, и маленькой дверью, похожей на переплет
букваря.
Какая же она была миниатюрная, аккуратная, чистенькая, методичная и
пухленькая, эта мисс Пичер, с румяными, словно вишни, щечками и певучим
голоском! Подушечка для иголок, рабочая шкатулка, нравоучительная книжка,
мешочек с рукодельем, таблица умножения, таблица мер и весов и... маленькая
женщина - все одно к одному. Она умела писать сочинения на любые темы,
размером ровно в грифельную доску, которые начинались в левом верхнем углу
доски и кончались в правом нижнем. И сочинения ее всегда строго
соответствовали установленным на этот счет правилам. Если бы мистер Брэдли
Хэдстон адресовался к ней с письменным предложением руки и сердца, она,
вероятно, ответила бы ему коротеньким безупречным сочинением на эту тему,
размером ровно и грифельную доску, и ответила бы, безусловно, "да". Потому
что она любила его. Приличная волосяная цепочка, которая обвивала шею
мистера Брэдли Хэдстона и охраняла его приличные часы, была для нее
предметом зависти. Мисс Пичер сама обвилась бы вокруг шеи мистера Брэдли
Хэдстона и сама бы с радостью его охраняла. Его - бессердечного, потому что
он не любил мисс Пичер.
Снискавшая благосклонность мисс Пичер ученица, которая стояла сейчас
наготове с кувшином воды для пополнения лейки, помогала ей по хозяйству,
весьма несложному, и, угадывая состояние чувств мисс Пичер, считала своей
обязанностью быть влюбленной в Чарли Хэксема. Поэтому между двух грядок
махровых левкоев и желтофиолей биение двух сердец участилось, когда учитель
и мальчик остановились у маленькой калитки.
- Прекрасный день, мисс Пичер! - сказал учитель.
- Чудесный, мистер Хэдстон! - сказала мисс Пичер. - Вы собрались
погулять?
- Да, мы с Хэксемом отправляемся в дальнюю прогулку.
- Для такой прогулки погода сегодня самая подходящая, - заметила мисс
Пичер.
- Мы идем не столько ради удовольствия, - ответил учитель, - сколько по
делу.
Перевернув лейку вверх дном и стряхнув на цветок последние две-три
капли с таким усердием, словно они обладали некоей силой, способной
взрастить к утру из этого цветка волшебный боб вышиной до неба *, мисс Пичер
попросила еще воды у своей ученицы, которая тем временем разговаривала с
мальчиком.
- Всего хорошего, мисс Пичер, - сказал учитель.
- Всего хорошего, мистер Хэдстон, - сказала учительница.
Ее ученица была столь привержена школьному обычаю поднимать руку (точно
останавливая омнибус или кэб), когда ей хотелось сообщить что-нибудь мисс
Пичер, что она поступала так и в домашней обстановке. То же самое произошло
и сейчас.
- Да, Мэри-Энн? - отозвалась мисс Пичер.
- С вашего позволения, сударыня, Хэксем сказал, что они идут навестить
его сестру.
- Нет, это что-то не так, - возразила мисс Пичер, - потому что с ней у
мистера Хэдстона не может быть никаких дел.
Мэри-Энн снова остановила омнибус.
- Да, Мэри-Энн?
- С вашего позволения, сударыня, наверно, какое-нибудь дело есть у
самого Хэксема?
- Может статься, - сказала мисс Пичер. - Мне такая мысль просто не
пришла в голову. Впрочем, это не важно.
Мэри-Энн снова остановила омнибус.
- Да, Мэри-Энн?
- Все говорят, она очень красивая.
- Ах, Мэри-Энн, Мэри-Энн! - с легкой досадой воскликнула мисс Пичер,
чуть краснея и покачивая головой. - Сколько раз я повторяла тебе: не
употребляй таких неопределенных выражений, изъясняйся точнее! "Все говорят"
- что под этим подразумевается? Какая часть речи "все"?
Мэри-Энн заложила левую руку за спину, зацепив ею локоть правой, точно
на экзамене, и ответила:
- Местоимение.
- Какое?
- Безличное.
- Число?
- Множественное.
- Так сколько же это человек, Мэри-Энн? Пятеро? Или больше?
- Извините, сударыня, - смущенно пролепетала Мэри-Энн после минутного
раздумья. - Подразумевается только ее брат, больше никто. - И, сказав это,
она отпустила локоть правой руки.
- Так я и думала! - Мисс Пичер снова улыбнулась. - Но в следующий раз,
Мэри-Энн, будь внимательнее. Помни: "Он говорит" - это совсем не то же
самое, что "все говорят". Разница между "он говорит" и "все говорят"? Ну?
Мэри-Энн немедленно заложила левую руку за спину, зацепив ею локоть
правой, - позиция совершенно обязательная при таких обстоятельствах, - и
ответила:
- В первом случае - изъявительное наклонение, настоящее время, третье
лицо единственного числа, действительный залог от глагола "говорить". Во
втором - изъявительное наклонение, настоящее время, третье лицо
множественного числа, действительный залог от глагола "говорить".
- Почему действительный залог, Мэри-Энн?
- Потому что действительный залог требует после себя прямого дополнения
в винительном падеже, мисс Пичер.
- Очень хорошо, - одобрительно заметила мисс Пичер. - Даже отлично.
Итак, не забывай правил, Мэри-Энн. - С этими словами мисс Пичер кончила
поливать цветы и, удалившись в свои скромные апартаменты, сначала привела
себя в равновесие восстановлением в памяти ширины и глубины главнейших рек и
высоты горных вершин земного шара, а потом занялась измерением выкройки
корсажа, которому предстояло облечь ее собственные формы.
Тем временем Брэдли Хэдстон и Чарли Хэксем добрались до
Вестминстерского моста, перешли на правый берег Темзы и зашагали вдоль него
по направлению к Милбэнку. В этом районе Лондона есть маленькая улочка под
названием Черч-стрит и маленькая, глухая площадь под названием Смит-сквер, в
центре которой возвышается на редкость уродливая церковь с четырьмя
башенками по углам, похожая на какое-то окаменелое чудовище - огромное,
страшное, задравшее все четыре лапы вверх. Учитель и мальчик увидели в
дальнем конце площади дерево, рядом с ним кузницу, штабеля дров и лавчонку,
торговавшую железным ломом. Зачем и почему ржавый котел, большое железное
колесо и прочая рухлядь должны были валяться, наполовину уйдя в землю, у
входа в эту лавку, никто не знал и, видимо, не желал знать. Подобно не
очень-то жизнерадостному мельнику из одной старинной песенки, рухлядь эта,
вероятно, рассуждала так: "Коль никто обо мне не тужит, я не буду тужить ни
о ком!"
Обойдя всю площадь и заметив, что в ее безлюдье было что-то мертвое,
словно она приняла снотворного, а не погрузилась в естественный сон, учитель
и мальчик помедлили в том месте, где Черч-стрит примыкала к ней своими
тихими домиками. К этим домикам Чарли Хэксем и повел учителя и около одного
из них остановился.
- Кажется, моя сестра поселилась вот здесь, сэр. Она перебралась сюда
временно, вскоре после смерти отца.
- А ты виделся с ней с тех пор?
- Всего два раза, сэр, - ответил мальчик по-прежнему неохотно. - Но это
ее вина, а не моя.
- На что она живет?
- Лиззи всегда хорошо шила, а сейчас она устроилась у одного портного,
который шьет матросское платье.
- А ей случается брать работу на дом?
- Иногда случается, но большую часть дня она, по-моему, проводит там, в
мастерской. Вот сюда, сэр.
Мальчик постучался; в двери что-то щелкнуло, и она распахнулась.
Следующая дверь, выходившая в маленькую переднюю, стояла настежь, и они
увидели перед собой неведомо кого - девочку... карлицу... девушку?., которая
сидела в старомодном низеньком кресле перед низенькой скамейкой наподобие
рабочего станка.
- Я не могу встать, - сказала девочка, - потому что у меня спина болит
и ноги не слушаются. Но я здесь хозяйка.
- А еще кто-нибудь есть дома? - спросил Чарли Хэксем, с изумлением
глядя на нее.
- Сейчас никого нет, - бойко и с чувством собственного достоинства
отвечала девочка. - Никого, кроме хозяйки. А что вам нужно, молодой человек?
- Я хотел повидаться с сестрой.
- У многих молодых людей есть сестры, - возразила ему на это девочка. -
Вы лучше скажите мне, как вас зовут, молодой человек?
У этой странной маленькой особы с остреньким, но отнюдь не уродливым
личиком, на котором сверкали ясные серые глаза, был такой острый взгляд, что
ей, видимо, сам бог велел стать острой и на язык. Как будто и слова ее и вся
повадка не могли быть иными при таком обличье.
- Я Хэксем.
- Ах, вот оно что! - воскликнула хозяйка дома. - Я, собственно, так и
думала. Ваша сестра придет минут через пятнадцать. Я очень люблю вашу
сестру. Мы с ней большие друзья. Садитесь. А этого джентльмена как зовут?
- Это мой учитель, мистер Хэдстон.
- Садитесь и вы. Только, пожалуйста, затворите сначала дверь. Мне самой
трудно это сделать, потому что у меня спина болит и ноги не слушаются.
Они молча повиновались, а маленькая особа, принявшись за прерванную
работу, взяла волосяную кисточку и стала смазывать клеем тонко нарезанные
кусочки картона и дощечки. Ножницы и два-три ножика, лежавшие на скамье,
свидетельствовали о том, что девочка нарезала все это сама, а разноцветные
ленты, лоскуты шелка и бархата, вероятно, должны были приукрасить ее
изделья, набитые как полагается (набивка лежала тут же). Проворные пальцы
девочки двигались с поразительной быстротой; она соединяла тонкие краешки,
прикусывала их зубами для прочности и то и дело посматривала на гостей
исподтишка своими серыми глазами, взгляд которых стал еще острее, чем
прежде.
- А вот вам ни за что не угадать, какое у меня ремесло, - сказала она
после очередного осмотра.
- Вы делаете подушечки для булавок, - ответил Чарли.
- А еще что?
- Перочистки, - сказал Брэдли Хэдстон.
- Ха-ха-ха! А еще что? Хоть вы и учитель, а вам не отгадать.
- Вы делаете что-то из соломы, - и он показал на край скамьи, - а что
именно, я не знаю.
- Молодец! -воскликнула хозяйка дома. - На подушечки для булавок и
перечистки идут остатки материала. А самое главное в моем ремесле солома.
Ну! Отгадайте, что я делаю из соломы?
- Кружочки под блюда?
- Выдумали тоже, а еще учитель! Вот отгадайте загадку, это будет вам
вроде подсказки. Я люблю тебя, когда ты начинаешься на "К", потому что ты
красивая. Я бегу от тебя, когда ты начинаешься на "К", потому что ты
капризная. Мы пойдем с тобой в "Королевскую корону", и я подарю тебе капор.
Зовут тебя Кривляка, а живешь ты в курятнике. Ну! Что я делаю из соломы?
- Капоры?
- Да! Для модниц, - сказала хозяйка дома, утвердительно склонив голову.
- Для кукол. Я кукольная швея.
- Надо полагать, это прибыльное дело?
Хозяйка дома пожала плечами и тряхнула головой.
- Нет. Платят гроши. И всегда спешка. На прошлой неделе одна кукла
выходила замуж, и я просидела за работой всю ночь. А мне это вредно, потому
что у меня спина болит и ноги не слушаются.
Учитель и мальчик со все возрастающим удивлением смотрели на эту
маленькую особу, и, наконец, учитель сказал:
- Как жаль, что ваши важные заказчицы не желают с вами считаться.
- Они всегда так, - ответила хозяйка дома, снова пожав плечами. - И
платья свои не берегут, да еще привередничают - месяц поносят, и уже из моды
вышло, подавай им новое. Я шью на одну куклу с тремя дочерьми. Вот
транжирка! Разорит она когда-нибудь своего муженька!
И, рассмеявшись странным отрывистым смешком, хозяйка дома снова
покосилась на гостей своими серыми глазами. Подбородок у нее был остренький,
как у эльфа, и весьма выразительный, а бросая по сторонам такие вот острые
взгляды, она еще и вздергивала его кверху. Получалось так, будто и глаза и
подбородок приводились в действие одной пружинкой.
- И у вас часто бывает такое горячее время?
- Бывает куда горячее. Но сейчас работы мало. Третьего дня я сдала
большой заказ - траурное платье. У куклы, на которую я шью, умерла
канарейка. - Хозяйка дома рассмеялась и несколько раз покачала головой,
словно хотела сказать: "Вот она, суета мирская!"
- И вы так и сидите целый день одна? - спросил Брэдли Хэдстон. - Или
соседские дети...
- О господи! - воскликнула хозяйка дома таким пронзительным голоском,
точно последнее слово кольнуло ее. - Не говорите мне о детях! Я терпеть не
могу детей! Мне все их повадки и фокусы давно известны. - И она сердито
потрясла кулачком, поднеся его к самым глазам.
Вряд ли требовался большой учительский опыт для того, чтобы понять, как
больно было кукольной швее чувствовать разницу между собой и другими детьми.
Во всяком случае, оба - и учитель и ученик - сразу об этом догадались.
- Только им и дела, что бегать, кричать, играть во всякие игры,
драться. Только им и дела, что скок-скок-скок на одной ножке по тротуару да
чертить по нему мелом. Мне их повадки и фокусы давно известны! - И она снова
потрясла кулачком. - Да это еще не все! Кто заглядывает в чужие замочные
скважины и кричит всякие обидные слова и передразнивает, какая у кого спина
и ноги? Да, да! Мне все их повадки и фокусы давно известны. А знаете, какое
я придумала им наказание? У нас на площади есть церковь, а под этой церковью
- черные двери в черное подземелье. Так вот, я отворила бы одну такую дверь
и затолкала бы туда их всех, а потом - дверь на замок, и в замочную скважину
- перцу им, перцу!
- А перец зачем? - спросил Чарли Хэксем.
- Чтобы чихали, - пояснила хозяйка дома, - и обливались слезами.
Чихают, слезы из глаз кап-кап, а тут я и начну их дразнить в замочную
скважину, как они сами, озорники и проказники, других дразнят.
Потряхивание кулачком перед глазами, на сей раз особенно энергичное,
видимо, принесло некоторое облегчение хозяйке дома, и она добавила уже более
спокойным тоном:
- Нет, нет, нет! Бог с ними, с детьми. Я больше люблю взрослых.
Возраст этой маленькой особы не поддавался определению: фигурка у нее
была щупленькая, а личико одновременно и юное и старообразное. Ей было,
вероятно, лет двенадцать, от силы - тринадцать, никак не больше.
- Я всегда любила взрослых, - продолжала она, - и всегда с ними
водилась. Они такие умные. Сидят смирно. Не скачут, не прыгают. У меня уж
давно решено: пока не выйду замуж, только с ними и буду знаться. А замуж,
хочешь не хочешь, все равно придется выходить.
Кукольная швея замолчала, прислушиваясь к чьим-то шагам на улице; в
дверь тихо постучали. Тогда она дернула за рычажок возле ручки кресла и
сказала с веселым смехом:
- Вот, например, одна взрослая особа, которую я считаю своим большим
другом.
И в комнату вошла Лиззи Хэксем, одетая в черное.
- Чарли! Ты?
Она обняла брата - как встарь, что явно смутило его, и никого больше не
замечала вокруг.
- Ну, ну, Лиз! Довольно! Посмотри, кто со мной пришел - мистер Хэдстон!
Ее взгляд встретился со взглядом учителя, который, видимо, не ожидал,
что у Чарли Хэксема такая сестра, и они пробормотали обычные слова
приветствия. Девушка была немного смущена этим неожиданным посещением;
учитель держался натянуто. Впрочем, он никогда не чувствовал себя вполне
свободно.
- Я говорил мистеру Хэдстону, что ты еще не устроилась как следует,
Лиз, но он оказал нам любезность и все равно захотел пойти со мной. И вот я
его привел. Как ты хорошо выглядишь!
Брэдли, по-видимому, был того же мнения.
- Хорошо? Правда, хорошо? - воскликнула хозяйка дома, снова принимаясь
за работу, хотя в комнате уже стемнело. - Вы это правильно заметили! Но
продолжайте, продолжайте болтать!
Раз и два, и два и три,
На меня ты не смотри,
А с гостями говори, -
пропела она свой экспромт, показывая на каждого по очереди тоненьким
пальцем.
- Я не ждала тебя, Чарли, - сказала Лиззи Хэксем. - Я думала, если ты
захочешь меня увидеть, то пошлешь за мной и назначишь мне встречу где-нибудь
недалеко от школы, как в прошлый раз. Мы с братом виделись возле школы, сэр,
- пояснила она, обращаясь к учителю, - потому что мне проще туда прийти, чем
ему сюда, - я работаю в мастерской, как раз на полпути между домом и школой.
- Вы, кажется, не очень часто встречаетесь, - сказал Брэдли, держась
все так же натянуто.
- Да, - о грустным покачиванием головы. - Вы довольны успехами Чарли,
мистер Хэдстон?
- Очень доволен. Я считаю, что дорога перед ним открыта.
- Я так на это надеялась! Спасибо вам. А ты, Чарли, какой ты молодец!
Мне лучше уйти с его дороги, разве только он сам захочет повидаться со мной
кое-когда. Вы тоже так считаете, мистер Хэдстон?
Помня, что ученик ждет его ответа и что он сам советовал ему держаться
подальше от сестры, - вот от этой девушки, которая сейчас впервые предстала
перед ним, Брэдли Хэдстон проговорил, запинаясь:
- Видите ли, ваш брат очень занят. Ему надо много работать. Ведь чем
меньше он будет отвлекаться от своих занятий, тем лучше для него. Вот когда
он окончательно устроится, тогда... тогда другое дело.
Лиззи снова покачала головой и сказала со спокойной улыбкой:
- Я всегда ему так говорила. Ведь правда, Чарли?
- Ну, ладно, ладно, сейчас об этом не стоит вспоминать, - ответил
мальчик. - Расскажи лучше, как ты живешь.
- Очень хорошо, Чарли. Я ни на что не могу пожаловаться.
- У тебя здесь своя комната?
- Да, конечно. Наверху. Там тихо, спокойно и воздуха много.
- А когда к ней приходят гости, она принимает их в этой комнате, -
сказала хозяйка дома, глядя на Лиззи, точно в бинокль, сквозь костлявый
кулачок, причем глаза и подбородок действовали у нее в полном согласии. -
Гостей принимают всегда в этой комнате. Правда, Лиззи?
И тут Брэдли Хэдстон заметил легкое движение руки Лиззи Хэксем, словно
она хотела предостеречь кукольную швею, а кукольная швея перехватила его
взгляд, поднесла к глазам уже оба кулачка и направив свой бинокль на него,
воскликнула с шутливым потряхиванием головы:
- Ага! Попались? Наблюдаете за нами?
Это могло быть простым совпадением, но Брэдли Хэдстон заметил также,
что немедленно вслед за тем Лиззи, еще не успевшая снять капор, поспешила
предложить им выйти на улицу, так как в комнате совсем стемнело. Гости
попрощались, и они вышли втроем, а кукольная швея откинулась на спинку
кресла, сложила руки на груди и, глядя им вслед, стала задумчиво напевать
что-то тихим, нежным голоском.
- Я пойду погуляю по берегу, - сказал Брэдли. - Вам, наверное, хочется
поговорить друг с другом.
Лишь только он отошел от них деревянной походкой, мало-помалу скрываясь
в вечерних сумерках, мальчик заговорил недовольным тоном:
- Когда же, наконец, ты устроишься по-человечески, Лиз? Я думал, ты
давно уж об этом позаботилась!
- Мне и здесь хорошо, Чарли.
- Тебе и здесь хорошо? А мне было стыдно привести сюда мистера
Хэдстона. И как ты попала к этой маленькой колдунье?
- Совершенно случайно, Чарли. Но теперь мне кажется, что тут дело не
только случая, ведь эта девочка... Ты помнишь объявления, которые висели у
нас дома по стенам?
- Будь они прокляты, эти объявления! Я стараюсь забыть, что у нас было
дома, и тебе советую то же самое, - сердито проговорил мальчик. - Ну, при
чем тут эти объявления!
- Эта девочка внучка того старика.
- Какого старика?
- Страшного пьяного старика в войлочных туфлях и ночном колпаке.
Мальчик потер нос, не то сердясь, что ему напоминают о таких вещах, не
то любопытствуя, что же последует дальше, и спросил:
- Как ты об этом дозналась? Странная ты девушка, Лиззи!
- Отец девочки работает вместе со мной. Вот как я об этом дозналась,
Чарли. Он такой же, каким был ее дед, - безвольный, всегда пьяный, жалкая
развалина, но мастер хороший. Мать у девочки умерла, а она, бедняжка,
больна, вот и выросла такая. Ты подумай, ведь пьяницы окружали ее с
колыбели... если только у нее была колыбель, Чарли.
- И все-таки я не понимаю, что у тебя может быть общего с ней, - сказал
мальчик.
- Не понимаешь, Чарли?
Мальчик молчал, глядя на реку. Они вышли на Милбэнк, и река была теперь
слева от них. Сестра легко коснулась его плеча и показала на воду.
- Воздаяние... долг... назови это как хочешь, ты знаешь, о чем я
говорю. Могила отца.
Но он не смягчился и, помолчав еще минуту-другую, заговорил с
раздражением:
- С твоей стороны очень дурно, Лиз, тащить меня назад, когда я стараюсь
выбиться в люди.
- Я тащу тебя назад, Чарли?
- Да, Лиз! Неужели ты не можешь забыть прошлое? Неужели ты не можешь
оставить все это позади, как советовал мне сегодня мистер Хэдстон, правда
по-другому поводу? Нам с тобой теперь нужно только одно: смотреть вперед и
идти все прямо и прямо.
- И ни разу не оглянуться назад? Даже не попытаться хоть как-то
искупить то, что было?
- Какая ты фантазерка! - все так же раздраженно воскликнул мальчик. -
Хорошо нам было мечтать, когда мы с тобой сидели у огня и видели перед собой
ямку в углях, но ведь теперь перед нами настоящая жизнь, а не твои фантазии.
- Настоящая жизнь была перед нами и тогда, Чарли.
- Я понимаю, что ты хочешь сказать, но это неправильно. Я не собираюсь
отрекаться от тебя, Лиз. Мне хочется, чтобы ты поднялась вместе со мной. Так
я решил, и так это и будет. Я знаю, чем я тебе обязан. Только сегодня
вечером я сказал мистеру Хэдстону: "Ведь сестра сама послала меня учиться!"
Так вот, не удерживай меня, не тяни назад. Это единственное, чего я прошу, и
совесть моя чиста.
Она выслушала все, не сводя с него пристального взгляда, и ответила
спокойно и сдержанно:
- Ты думаешь, мне приятно жить здесь, Чарли? Нет! Чем дальше от реки,
тем для меня было бы лучше.
- А для меня и подавно. Забудем ее оба. Почему ты не можешь с ней
расстаться? Я стараюсь и близко не подходить к этим местам.
- А я, кажется, не в силах уйти отсюда, - сказала Лиззи, проводя рукой
по лбу. - Меня что-то удерживает здесь помимо моей воли.
- Вот опять, Лиз! Опять твои фантазии! Ты сама, по собственному
желанию, поселилась в одном доме с каким-то пьянчужкой - кто он, портной,
что ли? - и с какой-то калекой, не то девочкой, не то старушонкой, не
разберешь, - и говоришь, будто тебя тянет сюда, удерживает здесь что-то.
Надо смотреть на жизнь трезво!
Ее ли упрекать в недостатке трезвости - ее, которая столько билась с
ним, столько выстрадала из-за него! Но сейчас она подняла руку - в этом
жесте не было ни тени укоризны - и легонько похлопала Чарли по плечу. Так
она еще в прежние дни успокаивала маленького брата, таская его на руках,
хотя он был ничуть не легче ее самой. И Чарли прослезился.
- Клянусь тебе, Лиз! - Он вытер глаза ладонью. - Я хочу быть хорошим
братом, хочу доказать, что помню добро. Прошу тебя об одном: думай обо мне и
не давай воли своей фантазии. Как только меня определят на должность
учителя, ты будешь жить со мной, и тогда о фантазиях придется забыть. Так
кончай с ними теперь же! Скажи, я не рассердил тебя?
- Нет, Чарли, нет!
- И не обидел?
- Нет, Чарли. - Но на этот раз она ответила не сразу.
- Я и не хотел тебя обидеть! Веришь мне? Ну говори - веришь? Вон мистер
Хэдстон остановился и смотрит на воду. Начинается прилив, и он намекает, что
нам пора идти. Поцелуй меня и скажи еще раз, что я не обидел тебя.
Она так и сказала; они обнялись, потом повернули к реке и подошли к
учителю.
- Но нам по дороге с твоей сестрой, - сказал Брэдли, когда мальчик
обратился к нему со словами: "Пойдемте, сэр". И неловким угловатым движением
он подал ей согнутую в локте руку. Она коснулась ее и тут же отдернула свою.
Учитель резко повернулся к ней, недоумевая, чем это вызвано.
- Я не домой, - сказала Лиззи. - А вам еще так далеко идти. Без меня вы
дойдете скорее.
Они решили перейти Темзу по Воксхоллскому мосту, так как он был совсем
близко, и простились с девушкой. Брэдли Хэдстон пожал ей руку, а она
поблагодарила его за внимание к брату.
Учитель и ученик быстро и молча пошли домой. Они уже сходили с моста,
когда на противоположном берегу появился джентльмен с сигарой во рту,
шагавший не спеша, заложив под пальто руки за спину. Небрежные манеры этого
джентльмена, лениво-надменный вид, с которым он шествовал, занимая вдвое
больше места на тротуаре, чем следовало, сразу привлекли к себе внимание
мальчика. Как только джентльмен поравнялся с ними, он оглядел его с головы
до ног, остановился и посмотрел ему вслед.
- Почему ты на него так смотришь? - спросил Брэдли.
- Да ведь это... - проговорил мальчик, сосредоточенно хмуря брови, -
это тот самый, Рэйберн!
Брэдли Хэдстон вгляделся в своего ученика не менее внимательно, чем тот
вглядывался в молодого джентльмена.
- Простите, мистер Хэдстон, но меня удивило, что ему вдруг здесь
понадобилось!
Хотя мальчик сказал это спокойным тоном и как ни в чем не бывало
зашагал дальше, учитель не мог не заметить, что он оглянулся через плечо еще
раз и что недоуменное выражение осталось у него на лице, а складка между
бровями так и не разгладилась.
- Этот человек, кажется, не очень тебе нравится, Хэксем?
- Совсем не нравится, - ответил мальчик.
- Почему?
- В первую же нашу встречу он позволил себе дерзость - взял меня за
подбородок.
- А это почему?
- Да просто так. Или потому - правда, это дела не меняет, - потому, что
ему, видите ли, не понравилось, как я отозвался о своей сестре.
- Следовательно, он знает твою сестру?
- Тогда не знал, - ответил мальчик, все еще хмурясь.
- А теперь?
Мальчик так ушел в свои мысли, что вместо ответа только посмотрел
рассеянно на мистера Хэдстона, и тому пришлось повторить вопрос. Тогда он
кивнул головой и сказал:
- Теперь знает, сэр.
- Вероятно, идет сейчас к ней?
- Не может быть! - быстро проговорил мальчик. - Они слишком мало
знакомы. Ну, только попадись мне там, любезный!
Они невольно прибавили шагу и некоторое время шли молча; потом учитель
заговорил, сжав мальчику руку повыше локтя:
- Ты хотел что-то рассказать мне об этом человеке. Повтори, как его
имя?
- Рэйберн, мистер Юджин Рэйберн. Называет себя ходатаем по делам,
только по каким, неизвестно. Первый раз он явился к нам еще при жизни отца.
По делу, правда, не по-своему, - своих у него нет, - а за компанию с
приятелем.
- А потом?
- Потом он у нас побывал еще один раз. Когда мой отец погиб, этот
Рэйберн оказался в числе тех, кто нашел его тело. Наверно, слонялся
где-нибудь неподалеку и позволял себе вольности с чужими подбородками.
Словом, рано утром он пришел к моей сестре с этим известием и привел с собой
на подмогу нашу соседку, мисс Аби Поттерсон. Я прибежал домой только среди
дня, потому что меня разыскали, когда сестра немножко пришла в себя и смогла
послать за мной. Прибежал и увидел его около дома, а потом он куда-то исчез.
- И это все?
- Это все, сэр.
Продолжая шагать медленно, словно в раздумье, Брэдли Хэдстон разжал
пальцы, сжимавшие руку мальчика. Потом, после долгого молчания, заговорил
снова:
- Я полагаю... сестра твоя... - странная пауза предваряла и
сопровождала последние два слова, - не умеет читать?
- Можно сказать, что нет, сэр.
- Наверно, безропотно покорилась отцовскому запрету? Я ведь помню, как
было с тобой. Тем не менее... твоя сестра... и по виду и по разговору не
похожа на неграмотную.
- Лиззи девушка умная, мистер Хэдстон. Ума у нее, пожалуй, даже слишком
много для неученого человека. Я, бывало, когда еще жил дома, называл нашу
жаровню ее книгой, потому что, глядя на огонь, Лиззи любила фантазировать, и
иной раз слушаешь и удивляешься, так все складно получалось.
- Я этого не одобряю, - сказал Хэдстон.
Мальчик несколько удивился столь неожиданно резкому и горячему
заявлению, но счел это доказательством заинтересованности учителя в его
личных делах. Ободренный этим, он сказал:
- Я все никак не мог поговорить с вами начистоту, мистер Хэдстон, да и
сегодня меня задело, когда вы первый о ней начали. А вдруг и на самом деле,
если я оправдаю ваши надежды и выйду в люди, она... не то что опозорит меня
- тут ничего позорного нет... Но вдруг о ней узнают?.. Не придется ли мне
краснеть за сестру, хотя я от нее ничего кроме добра не видел?
- Да-а, - машинально протянул Брэдли Хэдстон, потому что мысли его были
заняты совсем другим. - Надо подумать вот о чем. Что если найдется человек,
пробивший себе дорогу в жизни, - человек, которому понравится... твоя
сестра... и который со временем даже захочет жениться на... твоей сестре...
Вообрази, как прискорбно и как тяжело ему будет, если, презрев неравенство
положения и другие препятствия, он почувствует все же, что неравенство между
ними осталось в полной силе.
- Вот и я так думаю, сэр.
- Да, да, - продолжал Брэдли Хэдстон, - но ты брат. А я имею в виду
более серьезный и более сложный вопрос, потому что жених, супруг свяжет себя
с ней по доброй воле и, кроме того, будет вынужден объявить об этом во
всеуслышание, чего брат может избежать. Ведь в конце концов ты не волен в
таком родстве, а про супруга скажут: что ж, вольному воля.
- Вы правы, сэр. После смерти отца Лиззи сама себе хозяйка, и я теперь
часто думаю, что такая девушка может подготовиться за самое короткое время.
А иной раз мне даже приходило в голову... если попросить мисс Пичер...
- Для этих целей я не стал бы рекомендовать мисс Пичер, - не дал ему
договорить Брэдли Хэдстон, и в голосе его послышались прежние, весьма
решительные нотки.
- Может, вы будете так добры и сами об этом подумаете, мистер Хэдстон?
- Да, Хэксем, да. Я подумаю. Хорошенько подумаю. Непременно подумаю.
С этой минуты они не обмолвились почти ни словом и вскоре подошли к
зданию школы. В одном из маленьких окошек мисс Пичер, похожем на игольное
ушко, горела свеча, и в уголке около окошка, глядя на улицу, сидела
Мэри-Энн, а мисс Пичер прострачивала за столом аккуратно скроенное по
выкройке платье, которому предстояло облечь ее формы.
Нотабене: ни сама мисс
Пичер, ни ученицы мисс Пичер не встречали особого поощрения со стороны
властей в столь ненаучном занятии, как рукоделие.
Не отводя глаз от улицы, Мэри-Энн подняла руку.
- Да, Мэри-Энн?
- Мистер Хэдстон вернулся, сударыня.
Через минуту Мэри-Энн снова подняла руку.
- Да, Мэри-Энн?
- Вошел в дом и запер за собой дверь, сударыня.
Мисс Пичер подавила вздох и, складывая работу, так как пора было идти
спать, вонзила в ту часть корсажа, которая пришлась бы как раз над ее
сердцем, острую-преострую иглу.
¶ГЛАВА II - Все еще о педагогике§
Хозяйка дома, она же кукольная швея и поставщица нарядных перочисток и
подушечек для булавок, сидела в своем чудном низеньком кресле, напевая в
темноте, до самого возвращения Лиззи. Хозяйка этого дома заслужила столь
высокое звание еще в самом нежном возрасте, потому что она была единственным
положительным человеком в этом доме.
- Ну-с, Лиззи-Миззи-Виззи, - сказала она, прерывая пение, - какие там
новости на воле?
- А какие новости тут, в четырех стенах? - в свою очередь спросила
Лиззи, с улыбкой поглаживая густые золотистые волосы кукольной швеи.
- Сейчас посмотрим, как сказал слепец. Ну-с, последние новости таковы,
что я не собираюсь замуж за твоего братца.
- Неужели?
- Ни в коем случае! - Головка и подбородок пришли в движение. - Не
нравится мне этот мальчишка.
- А учитель?
- Сердце учителя уже занято.
Лиззи аккуратно разобрала длинные локоны на сутулых плечах девочки,
потом зажгла свечу. Ее огонек озарил маленькую комнату - бедную, но
чистенькую и прибранную. Лиззи поставила подсвечник на каминную полку, чтобы
свет не резал глаза кукольной швее, распахнула настежь обе двери - в комнату
и на улицу, и подвинула низенькое креслице вместе с девочкой ближе к свежему
воздуху. Так уж у них было принято кончать рабочий день в жаркую погоду, а
сегодня вечер как раз выдался особенно душный. В довершение всего этого
Лиззи сама села на стул рядом с низеньким креслом и бережно продела себе под
локоть украдкой протянувшуюся к ней худенькую руку.
- Вот эти минуты для твоей Дженни Рен лучшие за весь день, - сказала
хозяйка дома. На самом деле ее звали Фанни Кливер, но она предпочитала
величать себя мисс Дженни Рен.
- Я сегодня все думала за работой, - продолжала Дженни. - Вот было бы
славно, если бы ты так и осталась при мне до самого моего замужества или
хотя бы до тех пор, пока за мной не начнут ухаживать. Потому что как только
за мной кто-нибудь начнет ухаживать, я поручу ему многое из того, что ты
теперь делаешь. Правда, он не сумеет причесывать меня так, как ты, или
водить по лестнице так, как ты, и вообще, где ему с тобой сравняться! Но
пусть этот увалень хоть носит мне работу на дом и принимает заказы. Я не дам
ему сидеть сложа руки. Он у меня побегает!
Дженни Рен одолевали суетные мечты - к счастью для нее самой, - и ни о
чем другом не фантазировала она с таким жаром, как о всевозможных мучениях и
пытках, которые со временем должны были выпасть на ею долю,
- Где бы он сейчас ни обретался и кто бы он ни был, - продолжала мисс
Рен, - мне все его фокусы и повадки заранее известны, и пусть он держит ухо
востро, предупреждаю!
- А не слишком ли ты строга к нему? - спросила Лиззи, улыбаясь и
поглаживая свою приятельницу по голове.
- Ни чуточки! - ответила мисс Рен тоном женщины, умудренной житейским
опытом. - Милочка моя, да эти разбойники в грош тебя не будут ставить,
покуда их не приструнишь как следует. Да-а... вот было бы славно, если б ты
подольше осталась при мне. Ах, это "если"!
- Я не собираюсь расставаться с тобой, Дженни.
- Не зарекайся, не то сию же минуту расстанемся!
- Неужели моему слову совсем нельзя верить?
- Твое слово вернее золота и серебра. - Но, сказав это, мисс Рен вдруг
умолкла, прищурила глаза, вздернула подбородок и приняла необычайно
многозначительный вид. - Ага!
Вот драгун
Лихой на диво! *
Что он хочет?
Кружку пива.
Пиво молодцу отрада.
И больше, милочка, ему ровнехонько ничего не надо.
Какой-то человек остановился на тротуаре у входной двери.
- Если не ошибаюсь, это мистер Юджин Рэйберн? - спросила мисс Рен.
- Как будто так, - последовал ответ.
- Можете войти, если вы человек почтенный.
- Я человек далеко не почтенный, - сказал Юджин, - но тем не менее
войду.
Он поздоровался за руку с Дженни Рен, поздоровался за руку с Лиззи и
стал рядом с ней, прислонившись к дверному косяку. Мистер Рэйберн, как он
сам пояснил, вышел погулять и выкурить сигару на свежем воздухе (сигара
давно была выкурена и брошена) и нарочно сделал крюк, чтобы заглянуть сюда
по дороге домой. Здесь, кажется, только что был ее брат?
- Да, - ответила Лиззи, явно чем-то встревоженная.
Как мило, что наш братец изволил снизойти до нас, Мистеру Юджину
Рэйберну показалось, будто он повстречал этого юного джентльмена на мосту. А
кто был с ним?
- Его учитель.
- Ну, разумеется! Это сразу видно.
Лиззи сидела так тихо, что трудно было определить, в чем именно
сказывается ее волнение, но в том, что она волнуется, сомневаться не
приходилось. Юджин держался с обычной непринужденностью, но теперь, когда
девушка потупилась перед ним, стало особенно заметно, что в его взгляде,
обращенном на нее, было такое внимание, каким он вряд ли удостаивал подолгу
кого-либо другого.
- Новостей у меня нет, Лиззи, - сказал он. - Но поскольку я обещал вам
держать под наблюдением мистера Райдергуда с помощью моего друга Лайтвуда,
мне хочется время от времени подтверждать, что я не забыл своего обещания и
не даю забыть о нем и Лайтвуду.
- Кто же станет в этом сомневаться, сэр!
- Вообще-то говоря, сомневаться во мне не грех, - хладнокровно
признался Юджин.
- А почему? - спросила эта заноза, мисс Рен.
- Потому, моя милочка, - ответил легкомысленный Юджин, - что я личность
непутевая и ленивая.
- Тогда почему бы вам не взяться за ум и не стать путевой личностью? -
осведомилась мисс Рен.
- Потому, моя милочка, - повторил Юджин, - что не для кого стараться.
Ну как, Лиззи, вы думали о моей затее? - добавил он вполголоса, но не из
осторожности - присутствие хозяйки дома ему не мешало, - а просто переходя
на более серьезный тон.
- Думала, мистер Рэйберн, но согласиться так и не решилась.
- Ложная гордость! - сказал Юджин.
- Нет, мистер Рэйберн, нет. Вы не правы.
- Ложная гордость, - повторил Юджин. - Ничего другого тут быть не
может. Ведь речь идет о таких пустяках! Для меня это пустяк, сущий пустяк!
Неужели тут есть о чем говорить? Вы знаете, как я к этому отношусь.
Захотелось принести кому-то пользу - чего до сих пор мне еще не приходилось
делать и вряд ли придется. Захотелось принести пользу тем, что буду платить
какой-нибудь опытной особе вашего пола и возраста столько-то презренного
металла (на мой взгляд весьма немного) с тем, чтобы эта особа приходила сюда
по вечерам в определенные дни недели и давала вам уроки, в которых у вас не
было бы необходимости, если б вы в свое время не лишили себя всего ради
брата и отца. Вам стоило таких трудов дать образование брату, значит вы
понимаете, как оно нужно. Зачем же тогда отказываться от уроков, если они к
тому же пойдут на пользу нашей приятельнице, мисс Дженни! Предложи я сам
свои услуги в качестве учителя или пожелай я присутствовать на занятиях -
мысль явно несуразная! - но ведь ваш покорный слуга будет все равно что за
тридевять земель отсюда. Можете даже считать, что его вовсе нет на свете!
Ложная гордость, Лиззи! Потому, что гордость истинная не позволила бы вам
стесняться вашего неблагодарного брата и не потерпела бы, чтобы он стеснялся
вас. Истинная гордость не допустила бы, чтобы сюда приводили какого-то
учителя, точно доктора к тяжелобольному. Истинная гордость приказала бы вам
сразу взяться за дело. Вы прекрасно отдаете себе в этом отчет, вы знаете,
что истинная гордость усадила бы вас за книжку завтра же, имей вы на это
средства, которые гордость ложная не велит вам принять от меня. Ну, что ж,
прекрасно! Мне остается добавить только одно: ложная гордость принижает и
вас и память вашего покойного отца.
- При чем же тут мой отец, мистер Рэйберн? - спросила Лиззи, бросив на
него испуганный взгляд.
- При чем? Надо ли спрашивать! Да при том, что вы усугубляете
последствия его невежественного и слепого упорства. При том, что вы не
хотите исправить то зло, которое он причинил вам. При том, что по вашей воле
лишение, на которое он вас обрек и которое навязал вам силой, всегда будет
чернить его память.
Случилось так, что этими словами Юджин тронул струну, сразу же
зазвучавшую в сердце той, которая всего лишь час назад делилась такими же
мыслями с братом. Струну эту заставила зазвучать еще сильнее и внезапная
перемена в Юджине Рэйберне: откуда вдруг взялась в нем серьезность, твердая
вера в свои слова, великодушное, бескорыстное участие, обида за то, что его
в чем-то подозревают. И девушка сразу почувствовала: то новое, что
проявилось в нем, всегда таком легкомысленном и беззаботном, находит совсем
иной отклик в ее сердце. "Между нами такая разница, - думала она, - этот
человек настолько выше меня, неужели же я отвергла его бескорыстную помощь
лишь потому, что мне кажется, будто он меня преследует, неужели я возомнила,
будто он нашел что-то привлекательное во мне?" Бедная девушка, чистая душой
и помыслами, не могла простить себе этого. Презирая самое себя, она опустила
голову, уверенная, что и вправду жестоко обидела его, и молча залилась
слезами.
- Не огорчайтесь, - ласково, очень ласково сказал Юджин. - Неужели это
я огорчил вас? Мне только хотелось, чтобы вы увидели все так, как оно есть
на самом деле, хотя, признаюсь, мною руководили эгоистические побуждения, и
вы заставили меня разочароваться.
Разочароваться потому лишь, что ему не удалось оказать ей услугу! Что
же другое могло разочаровать его?
- Сердце мое не разбито, - со смехом продолжал Юджин. - Я не буду
горевать и двух дней, и все же я испытал подлинное разочарование. Мне так
хотелось оказать пустяковую услугу вам и нашей общей приятельнице мисс
Дженни! Новизна такого ощущения - принести кому-то хоть малейшую пользу -
имела для меня свою прелесть. Но теперь мне ясно, что уладить все это можно
было с большим уменьем. Например, притвориться, будто я стараюсь
исключительно ради нашей приятельницы, мисс Дженни, или предстать перед вами
в роли этакого Юджина Великодушного. Но, видит бог, такие уловки мне не по
нутру, и я предпочитаю остаться при своем разочаровании.
Если Юджин разгадал мысли, бродившие в голове Лиззи, это нельзя было
сделать с большим искусством. Если же он попал в цель неожиданно для самого
себя, вряд ли можно назвать такое совпадение счастливым.
- Все это получилось так естественно, - продолжал Юджин. - Я словно
поймал мяч, ненароком брошенный в мою сторону. Случайные обстоятельства - вы
знаете, какие, Лиззи, - сводят нас дважды. Случайные обстоятельства
позволяют мне дать вам слово, что за Райдергудом, который оклеветал вашего
отца, будет вестись слежка. Случайные обстоятельства позволяют мне умерить
ваше горе в самую тяжелую для вас минуту - умерить тем, что я не верю
обвинениям Райдергуда. При тех же обстоятельствах я рекомендую себя вам, как
самого ленивого и самого никчемного из адвокатов, но добавляю, что в деле,
которое началось у меня на глазах, лучше иметь такого советчика, чем вовсе
никого, и что в вашем стремлении оправдать покойного отца вы всегда можете
полагаться на мою помощь, а также на помощь Лайтвуда. И вот мало-помалу мною
овладевает мысль, а не смогу ли я - и с какой легкостью! - помочь вам снять
с вашего отца другое обвинение, обвинение вполне справедливое и заслуженное,
о котором я упомянул несколько минут назад. Мне очень жаль, что это вас так
огорчило; надеюсь, теперь вам все стало ясно и понятно. Я терпеть не могу
разглагольствовать о своих намерениях, но они были самые простые и хорошие и
мне хочется, чтобы вы это знали.
- Я никогда в этом не сомневалась, мистер Рэйберн, - ответила Лиззи,
чувствуя тем большее раскаяние, чем скромнее оказывались притязания Юджина.
- Рад это слышать. Но если бы вы поняли меня правильно с самого начала,
вряд ли я получил бы отказ. Не так ли?
- Я... я думаю, что нет, мистер Рэйберн.
- Тогда зачем же отказываться теперь, когда все разъяснилось?
- Мне трудно с вами спорить, - в замешательстве проговорила Лиззи, -
потому что вы заранее знаете, какие выводы можно сделать из моих слов.
- Примиритесь с этими выводами, - рассмеялся Юджин, - и тогда мое
разочарование исчезнет само собой. Лиззи Хэксем! Человек, который относится
к вам с глубочайшим уважением, ваш друг и джентльмен, хоть и не весьма
блистательный, клянется, что ему все еще не понятно, почему вы колеблетесь!
Откровенность, чистосердечие, бескорыстное великодушие, звучавшие в его
голосе и смехе, покорили бедную девушку, и не только покорили, но снова
напомнили ей, что до сих пор в голове у нее были совсем другие мысли и, в
первую очередь, тщеславные.
- Я больше не колеблюсь, мистер Рэйберн. И, пожалуйста, не осуждайте
меня за мои прежние колебания. От своего имени и от имени Дженни... Ты
позволишь, дружок?
Маленькая хозяйка дома сидела все это время, откинувшись на спинку
кресла, опершись о подлокотники, уткнув подбородок в ладони, и внимательно
слушала их разговор. Не меняя позы, она так отчеканила "да!", точно отрезала
свой односложный ответ ножом.
- От своего имени и от имени Дженни я с благодарностью принимаю ваше
любезное предложение.
- Ну вот, и дело с концом! - воскликнул Юджин, протянул Лиззи руку, а
потом помахал ею, как бы отмахиваясь от дальнейших разговоров на эту тему. -
Приходит же людям в голову делать из мухи слона!
Вслед за тем он шутливо обратился к мисс Дженни Рен:
- Знаете, мисс Дженни, я собираюсь завести себе куклу.
- Не советую, - ответила кукольная швея.
- Почему?
- Непременно ее разобьете. За вас, детей, ведь нельзя поручиться.
- Но это в ваших же интересах, мисс Рен, - возразил Юджин. - Так же как
в моих интересах, когда гибнут чьи-нибудь поручительства.
- Ну, не знаю, - отрезала мисс Рен. - На мой взгляд, вам лучше завести
себе перочистку и стать прилежным мальчиком. Тогда она пойдет у вас в дело.
- Боже упаси! Да если бы мы все были такие прилежные, как вы, маленькая
моя хлопотунья, нам пришлось бы приниматься за работу чуть ли не с колыбели,
а это очень вредно.
- Вы говорите, вредно? - переспросила девочка, вся вспыхнув. - Вредно
для спины и для ног?
- Нет, нет! - Надо отдать ему справедливость, Юджин испугался, как бы
кто не подумал, что он подшучивает над ее болезнью. - Для дела вредно, для
дела! Если мы все впряжемся в работу с молодых ногтей, тогда кукольным швеям
придет конец.
- Пожалуй, правда, - согласилась мисс Рен. - Оказывается, голова у вас
не такая уж пустая, кое-какие мысли в ней есть. - Потом совсем другим тоном:
- Кстати, о мыслях, Лиззи. - Они опять сидели рядом. - Сама не знаю почему,
но летом, когда я корплю здесь за работой день-деньской, и все одна, мне
кажется, будто в комнате пахнет цветами.
- Как личность самая что ни на есть прозаическая, - вяло протянул
Юджин, которому хозяйка дома уже наскучила, - я скажу, что цветами,
вероятно, пахнет на самом деле.
- Ничего подобного, - ответила девочка, опершись одной рукой о
подлокотник кресла, уткнувшись подбородком в ладонь и задумчиво глядя прямо
перед собой. - В наших местах цветам неоткуда взяться. Тут найдешь что
угодно, только не цветы. И все-таки, когда я сижу за работой, мне чудится,
будто они растут на целые мили вокруг. Вот запахло розами, ну, словно на
полу у меня целые охапки, груды розовых лепестков. А то потянет опавшими
листьями, кажется, опустишь руку, - вот так, - и они зашуршат у тебя под
пальцами. Потом будто живые изгороди благоухают не то бело-розовым
боярышником, не то другими цветами, каких я даже никогда и не видывала. Ведь
мне их почти не приходилось видеть.
- Какие у тебя приятные мечты, Дженни! - сказала ее приятельница и
бросила взгляд на Юджина, словно спрашивая, не дарованы ли эти мечты в
воздаяние девочке за всю ее обездоленность.
- Да, Лиззи, очень приятные! А каких я слышу птичек! - воскликнула
Дженни, протянув вперед руку и подняв глаза ввысь. - Как они поют!
В этом жесте и в выражении ее личика было что-то одухотворенное и
прекрасное. Потом она снова задумалась, подперев подбородок ладонью.
- Мои птицы поют лучше всех других птиц, и мои цветы самые душистые на
свете, потому что, когда я была совсем маленькая, - она сказала это таким
тоном, будто вспомнила о чем-то давно минувшем, - дети, которые прилетали ко
мне рано по утрам, были совсем не похожи на тех, что видишь на улице. И на
меня не похожи. Ничто их не заботило, не было на них тряпья, не тряслись они
от холода, не боялись колотушек. Совсем, совсем другие, чем наши соседские
ребятишки! Меня никогда не бросало в дрожь от их криков, они никогда не
дразнились. А сколько их слеталось ко мне! И все в белых платьях с блестящей
каймой, и на голове у них тоже что-то поблескивало. Я пробовала шить такие
платья своим куклам, да у меня ничего не получалось. Эти детки спускались ко
мне по длинным сверкающим лучам и спрашивали хором: "Кто это тут болеет? Кто
тут болеет?" А когда я называла им свое имя, они говорили: "Пойдем играть с
нами!" Я отвечала: "Я никогда не играю. Я не умею играть!" Тогда они
окружали меня со всех сторон и поднимали все выше и выше, словно пушинку. И
мне становилось так легко на душе и так покойно, а потом они спускались со
мною вниз и говорили хором: "Жди нас, жди терпеливо, и мы снова придем!" И я
всякий раз, еще задолго до того, как передо мной загорались длинные
сверкающие лучи, знала, кто летит ко мне, потому что слышала издали: "Кто
это тут болеет? Кто тут болеет?" Я отвечала: "Детки, милые детки! Это я!
Пожалейте меня бедную! Поднимите меня, словно пушинку, выше, выше!"
Рука девочки тянулась вверх, восторг преобразил ее личико, и оно стало
прекрасным. Застыв на мгновение с поднятой рукой, она улыбнулась,
прислушиваясь к чему-то, потом огляделась по сторонам и пришла в себя.
- Какой дурочкой я, наверно, кажусь! Правда, мистер Рэйберн? По лицу
вижу, что вам надоело меня слушать. Но сегодня суббота, и я не стану вас
задерживать.
- Другими словами, уважаемая мисс Рен, - сказал Юджин, готовый
воспользоваться этим намеком, - вы хотите, чтобы я удалился?
- Да ведь сегодня суббота, - повторила она, - и мой ребенок скоро
вернется домой. Он у меня нехороший, непослушный и его то и дело приходится
бранить. Мне не хочется, чтобы вы с ним тут столкнулись.
- Это кукла? - Юджин перевел удивленный взгляд с хозяйки дома на Лиззи,
в надежде, что ему объяснят, в чем тут дело.
Но так как Лиззи беззвучно, одними губами произнесла "ее отец", он не
стал больше задерживаться и немедленно откланялся. На углу он остановился
закурить сигару и, может статься, спросил самого себя, каковы же,
собственно, его намерения? Если так, то ответ на это последовал весьма
неопределенный и маловразумительный. Да разве может определить свои
намерения человек, которому безразлично, что он вообще делает.
Лишь только Юджин завернул за угол, какой-то встречный, толкнув его,
пьяным голосом пробормотал извинение. Юджин посмотрел незнакомцу вслед и
увидел, что тот вошел в дверь, из которой он сам вышел минуту назад.
Пьяный переступил порог комнаты, и Лиззи тут же поднялась со стула.
- Не уходите, мисс Хэксем, - смиренно проговорил он, еле ворочая
языком. - Не избегайте горемыки, потерявшего последнее здоровье. Удостойте
несчастного больного своим обществом. Я... я... не заразный.
Лиззи сослалась на то, что ее ждут кое-какие дела, и пошла к себе
наверх.
- Ну, как моя Дженни? - робко залепетал пьяный. - Как моя Дженни Рен,
золото, а не дочка, бальзам для разбитого сердца.
На что хозяйка дома ответила с неумолимой суровостью, повелительно
протянув руку:
- Не подходи ко мне! Ступай в свой угол! В угол, немедленно!
Жалкое существо попыталось было для виду воспротивиться этому, но, не
смея перечить хозяйке дома, почло за благо отойти в угол и сесть на стул, на
котором ему полагалось сидеть, когда он впадал в немилость.
- У-у! - воскликнула хозяйка дома, тыча в ту сторону пальцем. - У-у,
дрянной старый мальчишка! У-у! сорванец, негодник!
В-вот я ему задам!
Расслабленный, трясущийся всем телом пьянчуга бессильным движением
протянул к ней руки, ища прощения и мира. Слезы стояли у него в глазах,
капали на испещренные красными жилками щеки. Синеватая нижняя губа дрожала
от всхлипываний. Эта жалкая, убогая развалина - вся, начиная со сбитых
башмаков и кончая преждевременно поседевшими жидкими волосами, - являла
собой зрелище полного унижения. Но причиной и поводом для таких
пресмыкательств была не страшная по своему смыслу (если только тут имелся
какой-то смысл) перемена ролей между отцом и ребенком, - нет! пьянчуге
хотелось лишь одного - избежать проборки.
- Я знаю все твои фокусы и повадки! - воскликнула мисс Рен. - Я знаю,
где ты пропадал! (На что не требовалось особенной проницательности.) Ах ты
старикашка бессовестный!
Все в этом человеке было омерзительно, даже то, как он дышал, -
натужно, хрипло, словно часы с испорченным заводом.
- Корпишь тут, корпишь за работой с утра до ночи, - продолжала хозяйка
дома, - и ради чего?
В-вот я ему задам!
В слове "в-вот", произносимом каждый раз с особой выразительностью,
было что-то такое, что приводило пьянчугу в трепет. Лишь только хозяйка дома
добиралась до этого словечка или уже была готова произнести его, он терялся
окончательно.
- Хоть бы тебя в каталажку посадили и заперли там на замок! - говорила
хозяйка дома. - Хоть бы тебя упрятали в темный подвал, в нору какую-нибудь с
крысами, пауками и тараканами! Я-то знаю все их фокусы и повадки, вот бы они
тебя там пощекотали! И не стыдно тебе?
- Стыдно, душенька, - промямлил отец.
- Ах, так! - вскричала хозяйка дома, наводя на него ужас силой своего
гнева и голоса и неминуемым "в-вот я ему задам!"
- Обстоятельства... от меня не зависящие... - Это было все, что мог
сказать в свое оправдание несчастный пьянчуга.
- Только поговори у меня! - еще сердитее перебила его хозяйка дома. - Я
тебе такие устрою обстоятельства, от меня зависящие, что ты навек их
запомнишь! Отправлю в полицию, там тебя оштрафуют на пять шиллингов, а
платить тебе нечем, и я не заплачу, и упекут тебя на каторгу на всю жизнь.
Хорошо тебе будет на каторге?
- Нет, плохо... Я больной... Недолго буду обременять! - возопил
несчастный.
- Ну, довольно, довольно! - Хозяйка дома деловито постучала пальцами по
столу, тряхнула головой и вздернула подбородок. - Ты сам знаешь, что от тебя
требуется. Выкладывай деньги на стол, немедленно!
Пьянчуга начал покорно шарить по карманам.
- Наверно, все свое жалованье растранжирил, - продолжала хозяйка дома.
- Клади сюда. Все, что осталось. До последнего фартинга.
С каким старанием начал пьянчуга собирать деньги по своим обтрепанным
карманам! Вот, наверно, здесь... нет, пусто. В этом вряд ли, и лазить не
стоит. Наконец все обследовано, а кармана с деньгами так и не нашлось.
- И это все? - вопросила хозяйка дома, когда на столе накопилась
небольшая горка шиллингов и пенсов.
- Все, - последовал унылый ответ, сопровождаемый столь же унылым
покачиванием головы.
- Сейчас проверим. Ну, ты же знаешь, что от тебя требуется. Выворачивай
все карманы наизнанку, пусть так и болтаются! - распорядилась хозяйка дома.
Он повиновался. И если что-нибудь могло придать ему еще более жалкий и
нелепый вид, то именно эта унизительная процедура.
- Да тут всего-навсего семь шиллингов и восемь с половиной пенсов! -
воскликнула мисс Рен, сложив монеты стопкой. - Ах ты старый блудный сын! Ну
погоди, теперь ты у меня посидишь впроголодь!
- Не надо впроголодь! - захныкал он.
- Если б тебя наказать как следует, - ответила ему на это мисс Рен, -
ты бы у меня ничего, кроме вертелов, на которых продают мясо для кошек, и не
увидел. Мясо кошкам, а тебе после них одни палочки. Ну ладно, ложись спать.
Пьянчуга выбрался из своего угла и снова заканючил, протянув к дочери
руки:
- Обстоятельства... От меня не зависящие.
- Спать ложись, сию же минуту спать! - перебила его мисс Рен. - Не смей
со мной разговаривать! Я тебя еще не простила. Ложись спать!
Чувствуя приближение очередного "в-вот", пьянчуга решил повиноваться.
Хозяйка дома проводила его взглядом до лестницы и долго сидела и слушала,
как он тяжело поднимался по ступенькам, потом закрыл за собой дверь и рухнул
на кровать. Через несколько минут в комнату спустилась Лиззи.
- Ужинать будем, Дженни?
- И в самом деле! - ответила мисс Дженни, передергивая плечиками. -
Надо же как-то поддержать силы.
Лиззи накрыла скатертью низенькую скамейку, заменявшую хозяйке дома
рабочий стол, подала обычный их скромный ужин и села на табуретку.
- Ну, ешь, Дженни. О чем ты задумалась, дорогая?
- Я думаю о том, - проговорила девочка, отрываясь от своих размышлений,
- что я буду делать с ним, если он окажется пьяницей.
- Не будет он пьяницей, - сказала Лиззи. - Ты заранее в этом
удостоверишься.
- Удостовериться-то удостоверюсь, но он может обмануть меня. Ох, милая,
ведь я знаю этих молодцов, все их фокусы и повадки знаю. Они ужасные
обманщики! - Маленький кулачок взлетел в воздух. — А если он меня все-таки
обманет, сказать тебе, что я с ним сделаю? Дождусь, когда он заснет, раскалю
докрасна ложку на огне, вскипячу в кастрюльке рому или еще чего-нибудь
спиртного, чтобы ключом кипело, потом одной рукой открою ему рот, - хотя он
и спать-то, наверно, будет с открытым ртом! - а другой волью туда полную
ложку, так, чтобы горло ошпарило и чтобы из него дух вон!
- Вот ужас! Я уверена, что ты ничего такого не сделаешь, - сказала
Лиззи.
- Но сделаю? Может, и не сделаю. А как хочется!
- И это неправда.
- Думаешь, не хочется? Ну, может быть. Ты ведь умница, всегда все
знаешь. Только тебе не приходилось жить так, как мне, и спина у тебя не
болит, и ноги тебя слушаются.
За ужином Лиззи старалась вызвать в девочке прежнее, куда более
приятное и светлое настроение, но чары были нарушены. Хозяйка дома стала
хозяйкой дома, омраченного позором и тяжкими заботами, - дома, в верхнем
этаже которого спало жалкое существо, позорящее даже невинный сон своим
глубоким падением и низменностью своих страстей. Кукольная швея превратилась
в особу на редкость сварливого характера - из мирских мирскую, из суетных
суетную.
Бедная кукольная швея! Сколько раз те руки, которым следовало бы
служить ей опорой, толкали ее все ниже и ниже; сколько раз плутала она на
пути к добру и тщетно ждала помощи! Бедная, бедная кукольная швея!
¶ГЛАВА III - Меры приняты§
В одно прекрасное утро Британия, сидя в задумчивой позе (быть может,
так, как ее изображают на медных монетах), вдруг приходит к выводу, что без
Вениринга в парламенте ей не обойтись. Вениринг, размышляет она, отличный
"представитель" - в чем по нынешним временам не должно сомневаться, -
следовательно, верная ее величеству палата общин будет без него как без рук.
И вот Британия намекает одному известному ей джентльмену-законнику, что если
Вениринг "выложит" пять тысяч фунтов, ему дозволят ставить после своей
фамилии буквы "Ч. П." * по самой сходной цене, а именно по две с половиной
тысячи за букву. Британия и законник твердо знают: эти пять тысяч фунтов
никому не достанутся, они исчезнут сами собой, как только их выложат, -
исчезнут совершенно чудесным и колдовским образом.
Законник, пользующийся доверием Британии, прямо от этой дамы
направляется к Венирингу; Вениринг почитает себя польщенным сверх меры, но
требует отсрочки, чтобы выяснить, удастся ли ему "объединить вокруг себя
друзей". В такую знаменательную в его жизни минуту, говорит он, ему прежде
всего надлежит выяснить, "объединятся ли вокруг него друзья". Блюдя интересы
своей клиентки, законник не может предоставить Венирингу много времени на
выяснения, ибо Британия склонна обратиться к другому лицу, которое, как ей
достоверно известно, готово выложить все шесть тысяч фунтов; однако на
четыре часа Вениринга все же отпускают.
И вот Вениринг говорит миссис Вениринг: "Надо принять меры", - и в
мгновение ока уже сидит в кэбе. Ни минуты не медля, миссис Вениринг сует
малютку няне, хватается своими орлиными пальцами за голову, стараясь
остановить происходящее там бурление мыслей, приказывает подать карету и с
видом безумным и фанатическим - не то Офелия, не то любая, какая вам угодно,
античная матрона, собирающаяся возложить себя на жертвенник, - повторяет
вслед за супругом: "Надо принять меры".
Тем временем Вениринг, приказавший своему кучеру, словно гвардии под
Ватерлоо, крушить публику на улицах, во весь опор мчится на Дьюк-стрит в
Сент-Джеймс-сквере. Там он застает Твемлоу, который только что высвободился
из рук таинственного художника, производившего какие-то манипуляции с его
волосами при помощи яичного желтка. Так как после этой процедуры Твемлоу
полагается в течение двух часов сидеть со вставшими дыбом волосами,
подвергая их медленной сушке, вид его как нельзя более соответствует
получению разительных известий, ибо он похож одновременно и на Монумент с
Фиш-стрит-Хилл и на Приама * в хорошо известных нам из классиков
обстоятельствах, имеющих непосредственное отношение к пожару.
- Дорогой Твемлоу! - говорит Вениринг, хватая его за обе руки. -
Скажите мне, как самый мой близкий и давний друг...
"Значит, конец сомнениям, - думает Твемлоу. Я - первый!"
- ...не согласится ли ваш кузен, лорд Снигсворт, стать номинальным
членом моего комитета? У меня не хватает смелости просить лорда Снигсворта
войти в комитет, я мечтаю только о его имени. Как по-вашему, он даст свое
имя?
Твемлоу, сразу пав духом, отвечает:
- По-моему, нет.
- В политических убеждениях, - говорит Вениринг, до сих пор и не
подозревавший, что у него имеются убеждения, - я ни в чем не расхожусь с
лордом Снигсвортом, и, может быть, лорд Снигсворт не откажется дать свое имя
для комитета на благо общества и, так сказать, из чувства долга перед
обществом.
- Я вас понимаю, но... - Твемлоу растерянно чешет в затылке (он позабыл
о желтке) и приходит в полное расстройство, убедившись, какие липкие у него
волосы.
- Между старыми закадычными друзьями, - продолжает Вениринг, - в таком
деле не должно быть недомолвок. Обещайте мне! Если я попрошу вас сделать для
меня что-нибудь, что будет вам неприятно или хотя бы в малейшей степени
обременительно, вы так прямо без всяких обиняков и скажете.
Твемлоу охотно соглашается выполнить его просьбу, и по всему видно, что
он сдержит слово.
- Вас не затруднит написать письмо в Снигсворти-парк и попросить лорда
Снигсворта оказать мне эту любезность? Разумеется, если он даст нам свое
согласие, я буду знать, что обязан этим исключительно вам. Но вы, со своей
стороны, постарайтесь внушить лорду Снигсворту, что от него ждут выполнения
его общественного долга. Не возражаете?
И Твемлоу говорит, поднеся ко лбу руку:
- Вы просили ответить без всяких обиняков?
- Да, да, мой дорогой Твемлоу.
- И рассчитываете, что я так и отвечу?
- Разумеется, мой дорогой Твемлоу.
- Тогда, принимая во внимание все в целом - заметьте, все в целом, -
осторожно начинает Твемлоу, как бы подчеркивая, что если б он принимал во
внимание только частности, то просьба Вениринга была бы исполнена
немедленно. - ...Принимая во внимание все в целом, я попрошу вас уволить
меня от каких-либо сношений с лордом Снигсвортом.
- Боже правый! Ну разумеется! - восклицает Вениринг, до крайности
разочарованный, но тем не менее с еще большим жаром пожимает Твемлоу обе
руки.
Нет ничего удивительного в том, что бедняга Твемлоу не хочет
навязываться с письмами своему знатному кузену (характер которого сильно
испортился от подагры), ибо знатный кузен, выплачивающий ему ежегодно
небольшую пенсию на прожитие, возмещает свои расходы чрезвычайной
строгостью, заставляя родственника подчиняться чуть ли не военному уставу во
время его визитов в Снигсворти-парк, а именно: вешать шляпу только на один
определенный колышек, сидеть только на одном определенном стуле, беседовать
только на какую-нибудь одну определенную тему с определенными людьми и
выполнять определенные обязанности, как-то: расточать хвалы размалеванным
фамильным вывескам (не называть же их портретами!) и воздерживаться от
употребления тончайших вин из фамильного погреба до тех пор, пока ему не
предложат их самым настоятельным тоном.
- Но кое-что я все же смогу для вас сделать, - говорит Твемлоу. - Я
приму меры.
Вениринг осыпает его благодарностями.
- Я поеду в клуб, - продолжает Твемлоу, воодушевляясь. - Сейчас
посмотрим... Который час?
- Без двадцати одиннадцать.
- Я буду в клубе, - говорит Твемлоу, - без десяти двенадцать и просижу
там весь день.
Вениринг чувствует, что друзья объединяются вокруг него, и восклицает:
- Благодарю вас, сердечно благодарю! Я знал, на кого можно положиться.
Я сказал Анастазии перед тем, как ехать к вам - по такому важному для меня
делу прежде всего, разумеется, к вам, мой дорогой друг! - я сказал
Анастазии: "Надо принять меры".
- Правильно, совершенно правильно! - отвечает Твемлоу. - И как она -
уже начала?
- Начала, - говорит Вениринг.
- Великолепно! - восторгается наш учтивый, скромный джентльмен. - В
таких случаях женский такт неоценим. Если прекрасный пол на нашей стороне,
это решает все.
- Но мне важно знать ваше мнение, - вдруг спохватывается Вениринг. -
Как вы относитесь к тому, что я выставляю свою кандидатуру в палату общин?
- По моему мнению, - с чувством произносит Твемлоу, - это лучший клуб в
Лондоне.
Вениринг снова благодарит его, бежит сломя голову вниз по лестнице и,
вскочив в кэб, приказывает кучеру брать Сити приступом, не щадя британских
граждан.
Тем временем Твемлоу, воодушевляясь все больше и больше, усиленно
приглаживает волосы - хотя все его усилия почти ни к чему не приводят,
потому что после применения такого клейкого вещества, как яичный желток, они
сильно взъерошены, а на ощупь будто покрыты глазурью, - и в назначенное
время прибывает в клуб. Там он сейчас же запасается местечком у большого
окна, пером, чернильницей, газетами и замирает в полной неподвижности,
позволяя Пэлл-Мэллу * почтительно взирать на себя. Когда кто-нибудь из
знакомых, входя в комнату, приветствует его кивком, он спрашивает: "Вы
знаете Вениринга?" Знакомый говорит: "Нет. Член клуба?" Твемлоу отвечает:
"Да. Проходит от Покет-Бричеза". Знакомый говорит: "А-а! Что ж, надеюсь, он
не зря потратит деньги!" - зевает и не спеша идет к двери. Часам к шести
вечера Твемлоу убеждается, как много он потрудился, "принимая меры", и
сожалеет, что в свое время не избрал карьеры парламентского агента.
От Твемлоу Вениринг скачет в контору Подснепа и застает его там. Стоя у
камина, Подснеп держит в руках газету, пробудившую в нем ораторский пыл по
поводу сделанного им минуту назад поразительного открытия, что Италия это не
Англия. С приличествующими случаю извинениями Вениринг прерывает поток его
красноречия и сообщает ему, куда ветер дует. Уверяет Подснепа, что их
политические убеждения одинаковы. Дает Подснепу понять, что его, Вениринга,
политические убеждения складывались, когда он поучался, внимая ему,
Подснепу. Жаждет знать, "объединится ли вокруг него" Подснеп. И Подснеп
говорит довольно сурово:
- Прежде всего выясним, Вениринг, чего вы от меня ждете - совета?
- Такой старый, близкий друг... - лепечет Вениринг.
- Да, да, все это прекрасно, - перебивает его Подспеп, - но вы уже
решили принять условия, на которых вас берет Покет-Бричез, или вас
интересует, что
я посоветую - принимать или отказываться?
Вениринг повторяет, что всеми силами души и всем сердцем своим он
жаждет, чтобы Подснеп объединился вокруг него.
- Я буду откровенен с вами, Вениринг, - говорит Подснеп, насупив брови.
- Надеюсь, вы понимаете, что раз меня нет в парламенте, значит мне это
совершенно не нужно.
Ну, разумеется, Вениринг все понимает! Разумеется, Вениринг уверен, что
Подснепу стоит только захотеть, и он займет там место как раз в такой срок,
который люди легкомысленные и пустые называют мгновением ока!
- Не считаю нужным, - говорит совершенно умиротворенный Подснеп. -
Кроме того, для человека с моим весом в этом не было бы ни малейшего смысла.
Но я не намерен навязывать свои правила людям, занимающим иное положение в
обществе. Вы считаете, что
вам стоит пройти в парламент и что
ваше положение
это улучшит. Так, что ли?
Так, вынужден подтвердить Вениринг, думая лишь об одном, как бы
объединить вокруг себя Подснепа.
- Следовательно, вы не нуждаетесь в моем совете, - говорит Подснеп. -
Прекрасно! Я ничего не стану вам советовать. Однако вы обращаетесь ко мне за
помощью. Прекрасно! Я приму соответствующие меры.
Вениринг немедленно осыпает Подснепа благодарностями и сообщает ему,
что меры принимает и Твемлоу. Подснепу это не совсем приятно - как его смели
опередить! Какая вольность по отношению к нему! - но в конце концов он
примиряется с Твемлоу, ведь эта старая баба имеет хорошие связи и музыки не
испортит.
- Особенно важных дел у меня сегодня нет, - добавляет Подснеп, - и я
повидаюсь кое с кем из влиятельных людей. Мы званы на обед, но я пошлю
миссис Подснеп одну, а сам как-нибудь отговорюсь и приеду обедать к вам в
восемь часов. Надо извещать друг друга о ходе событий и обмениваться
впечатлениями. Так... сейчас подумаем... Для разъездов по городу вам
следовало бы подыскать одного-двух джентльменов порасторопнее и с хорошими
манерами.
После короткого раздумья Вениринг останавливает свой выбор на Бутсе и
Бруэре.
- Которых я встречал у вас? - спрашивает Подснеп. - Что ж, подойдут.
Наймите каждому кэб, и пусть разъезжают по городу.
Вениринг не упускает случая отметить, какое это счастье иметь друга,
способного подавать столь полезные в административном отношении советы, и
прямо-таки ликует при мысли о предстоящих разъездах Бутса и Бруэра, что, по
его мнению, вполне в духе избирательной кампании и страшно похоже на
настоящую деятельность. Легким галопцем выскочив от Подснепа, он
обрушивается на Бутса и Бруэра, которые с восторгом объединяются вокруг
него, то есть немедленно садятся в кэбы и исчезают в противоположных
направлениях. Вслед за тем Вениринг отправляется к джентльмену-законнику -
доверенному лицу Британии, улаживает с ним кое-какие щекотливые вопросы и
составляет послание к независимым избирателям Покет-Бричеза, объявляя им,
что он прибудет туда за их голосами, словно моряк, который возвращается в
места, где протекало его детство. Фраза звучит нисколько не хуже от того,
что Вениринг никогда в жизни не бывал в Покет-Бричезе и даже теперь не
совсем ясно представляет себе, где находится этот Покет-Бричез.
В эти полные событий часы миссис Вениринг тоже не сидит сложа руки. Как
только ее карета подкатывает к подъезду, она выкатывает на подъезд и дает
команду: "К леди Типпинз". Эта прелестница живет на окраине фешенебельной
Белгравии *, в доме, где внизу корсетная мастерская, за окном которой видна
изящная, в голубой нижней юбке, красавица в натуральную величину,
затягивающая на себе корсетные шнурки и с невинным удивлением взирающая
через плечо на город. Что вполне понятно, когда одеваешься при таких
обстоятельствах.
Леди Типпинз принимает? Леди Типпинз принимает, сидя в затемненной
комнате и весьма предусмотрительно повернувшись спиной к свету (подобно
красавице в окне нижнего этажа, хотя и совсем по другим причинам). Леди
Типпинз так удивлена ранним визитом дорогой миссис Вениринг - ни свет ни
заря, как выражается это очаровательное создание, - что веки у нее даже
приподнимаются от волнения.
Миссис Вениринг сбивчиво рассказывает ей, что Венирингу предложили
Покет-Бричез, что сейчас настало время объединиться, что Вениринг сказал:
"Надо принять меры", что она приехала сюда, как мать и жена, умолять леди
Типпинз принять меры, что их карета в полном распоряжении леди Типпинз, что
она, владелица новехонького, элегантного экипажа, вернется домой пешком и,
если понадобится, сотрет ноги в кровь, и тоже будет принимать меры (какие
именно, не уточняется) до тех пор, пока не падет замертво у колыбели
малютки.
- Душенька, - говорит леди Типпинз, - успокойтесь! Мы проведем его в
парламент. - И леди Типпинз принимает меры: носится по городу весь день, не
давая отдыха ни себе, ни лошадям Венирингов, заезжает ко всем знакомым,
весьма удачно демонстрирует свое уменье вести светскую беседу и свой зеленый
веер и трещит без умолку: - Душенька моя, как вы думаете, кто я такая?
Никогда не догадаетесь! Перед вами агент по избирательным делам! И можете
себе представить, за какой город я ратую? Нет, вы только подумайте - за
Покет-Бричез! А почему? Потому, что мой самый, самый близкий друг купил его.
А кто мой самый, самый близкий друг во всем мире? Некто по фамилии Вениринг.
А его жена мой второй самый близкий друг во всем мире. Боже правый! Я совсем
забыла их малютку! Она тоже мой друг. Мы затеяли этот маленький фарс, чтобы
все было как у людей, и я просто наслаждаюсь. Но забавнее всего то, мое
сокровище, что этих Венирингов никто не знает, и они сами никого не знают.
Но дом у них будто из восточной сказки, а обеды как из "Тысячи и одной
ночи!" Вам, милочка, не любопытно на них посмотреть? Ах, доставьте мне
удовольствие, познакомьтесь с ними! Приезжайте к ним обедать. Они вам не
наскучат, только скажите, кого позвать. Мы пригласим своих гостей, а уж я
постараюсь, чтобы хозяева к вам и близко не подходили. Вы просто должны
посмотреть их серебряных и золотых верблюдов. Я называю обеденный стол моих
Венирингов караваном. Умоляю вас, приезжайте обедать к Венирингам, к
моим
Венирингам! Это моя собственность, мои самые, самые близкие друзья во всем
мире! А главное, душенька, обещайте мне голосовать за него и употребите все
свое влияние, чтобы другие тоже голосовали. Мы не вложим в это предприятие и
шести пенсов! Нет, нет, голубушка! Мы согласны пройти в парламент только
после единодушного ура-ура-ура этих... как их там... неподкупных
избирателей. Кажется, это так называется?
Обворожительная Типпинз убедила себя, будто бы объединение вокруг
Вениринга и "принятие мер" задумано исключительно ради того, чтобы все было
как у людей, и, вероятно, в этом есть доля истины, но только незначительная
доля. Прелестная Типпинз не подозревает, что расходами на кэбы и разъездами
в них по городу кое-кто достигает или предполагает достичь - это, в
сущности, одно и то же - гораздо более серьезной цели. Сколько дутых,
сомнительных репутаций создано вот такими разъездами в кэбах по городу! Это
особенно относится ко всем парламентским делам. Нужно ли ввести человека в
парламент, или вывести из парламента, или вовсе обвести вокруг пальца, или
же поддержать проект железной дороги, или провалить проект железной дороги,
или добиться еще чего-нибудь в том же роде - самым верным средством
считается скакать сломя голову взад и вперед; точнее говоря, нанимать кэбы и
разъезжать в них по городу.
Это соображение, видимо, принято ко всеобщему руководству, так как
Подснеп своим усердием побивает Твемлоу, хотя тому тоже кажется, будто он
горы ворочает на благо Вениринга, а Подснепа в свою очередь побивают Бутс и
Бруэр. В восемь часов все эти труженики съезжаются к обеду у Венирингов, но
кэбы, нанятые для Бутса и Бруэра, разумеется, остаются ждать их, а с
ближайшего постоялого двора носят ведрами воду и тут же у подъезда поливают
лошадям ноги, чтобы Бутс и Бруэр могли незамедлительно сесть каждый в свой
кэб и умчаться кто куда. Эти проворные гонцы приказывают Химику положить их
шляпы где-нибудь на самом видном месте, чтобы потом не пришлось долго
разыскивать, и обедают (правда, с завидным аппетитом) точно пожарные,
отлучившиеся от своей машины только на минуту, в ожидании известий о
вспыхнувшем где-то большом пожаре.
Когда все садятся за стол, миссис Вениринг замечает томным голосом, что
еще несколько таких дней, и она не выдержит.
- Еще несколько таких дней, и никто из нас не выдержит, - говорит
Подснеп. - Но в парламент мы его все-таки проведем.
- Мы проведем его в парламент, - говорит леди Типпинз, игриво помахивая
зеленым веером. - Да здравствует Вениринг!
- Мы проведем его в парламент! - говорит Твемлоу.
- Мы проведем его в парламент! - говорят Бутс и Бруэр.
По совести говоря, трудно было бы выискать причину, которая помешала бы
им провести Вениринга в парламент, так как Покет-Бричез уже успел обделать
дельце и оппозиции его кандидату не предвидится. Однако все единодушно
решают "принимать меры" до последней минуты, ибо, если меры не будут
приняты, произойдет нечто... словом, нечто произойдет. С не меньшим
единодушием все решают, что "принятие мер" в недалеком прошлом совершенно их
измучило и им совершенно необходимо поддержать силы для "принятия мер" в
ближайшем будущем, - следовательно, сейчас требуется особое подкрепление из
винного погреба Вениринга. И вот Химик получает приказ подать к столу самые
сливки из своих запасов, после чего всей честной компании становится не
так-то легко выговорить слово "объединиться". Леди Типпинз, например,
задорно настаивает на том, чтобы "облепиться" вокруг дорогого Вениринга,
Подснеп желает "обедняться" вокруг дорогого Вениринга, Бутс и Бруэр заявляют
о своем намерении "облениться" вокруг него, а сам Вениринг с большим
чувством рассыпается в благодарностях своим преданным друзьям за то, что они
согласились "обобдедениться" вокруг него.
В эти минуты всеобщего подъема Бруэр затмевает своей находчивостью всех
и вся. Он сверяется с часами и говорит (подобно Гаю Фоксу), что наведается в
палату общин и посмотрит, как там обстоят дела.
- Поверчусь в кулуарах часок-другой, - добавляет Бруэр с чрезвычайно
таинственным выражением лица, - и если там все благополучно, тогда я сюда не
вернусь, а прикажу подать мне кэб завтра к девяти утра.
- Лучше и не придумаешь! - восклицает Подснеп.
Вениринг признается в своей полной неспособности когда-либо
отблагодарить Бруэра за такую услугу. Слезы затуманивают нежный взор миссис
Вениринг. Бутс явно завидует, теряет почву под ногами и уже котируется как
нечто второсортное. Все толпятся у дверей, провожая Бруэра. Бруэр спрашивает
кэбмена: "Лошадь свежая, успела отдохнуть?" - и оглядывает ее критическим
оком. Кэбмен отвечает: "Свеженькая, как огурчик". Бруэр говорит: "Гони во
всю мочь в палату общин". Кэбмен вскакивает на козлы, Бруэр - на сиденье,
вслед ему несутся приветственные клики, а мистер Подснеп говорит:
- Вот что значит находчивость! Попомните мое слово, сэр, этот человек
пробьет себе дорогу в жизни!
Когда для Вениринга наступает пора промямлить жителям Покет-Бричеза
приличествующую случаю гладенькую речь, в это глухое местечко его
сопровождают только Подснеп и Твемлоу. Джентльмен-законник ждет их на
станции железнодорожной ветки "Покет-Бричез" с коляской, к дверце которой,
точно к стене, приклеена афишка "Да здравствует Вениринг!", и,
сопровождаемые усмешками граждан Покет-Бричеза, они величественно следуют по
улицам к хилой маленькой ратуше на костылях, приютившей под своими стенами
несколько луковиц и шнурков для ботинок, что, по словам законника, являет
собой рынок. И, стоя у окна этого здания, Вениринг обращается с речью к
притихшему миру. Как только он снимает шляпу, Подснеп, по договоренности с
миссис Вениринг, шлет этой преданной жене и матери депешу: "Начал".
Вениринг то и дело забредает в тупики, которыми обычно изобилуют
ораторские выступления, а Подснеп и Твемлоу кричат: "Слушайте! Слушайте!"
Когда же у него совсем заедает и он никак не может дать задний ход из
очередного тупика, они с шутливой укоризной тянут нараспев: "Слу-шайте!
Слу-шайте!", словно не сомневаясь в неподдельности всей этой процедуры и
получая от нес особенное удовольствие. Но Вениринг все же ухитряется
вставить в свою речь два чрезвычайно удачных пункта - настолько удачных, что
есть все основания подозревать, не подсказал ли их ему законник,
пользующийся доверием Британии, пока они с Венирингом переговаривались на
лестнице.
Пункт первый таков: Венирннг проводит оригинальное сравнение между
страной и судном, упорно именуя судно государственным кораблем, а
премьер-министра - кормчим. Венирингу во что бы то ни стало хочется
уведомить Покет-Бричез, что его друг справа от него (Подснеп), человек
богатый. Поэтому он говорит:
- Джентльмены! Если шпангоуты государственного корабля тронула гниль, а
кормчий его неискусен, разве великие морские страховщики, которые занимают
столь видное место среди наших известных всему миру королей коммерции, -
разве они согласятся застраховать такое судно? Разве кто-нибудь согласится
выдать под него ссуду? Пойти на риск и довериться ему? Помилуйте,
джентльмены! Да если б я обратился с подобным предложением к моему
почтенному другу справа от меня, который является одним из самых великих и
самых уважаемых членов этой великой и всеми уважаемой корпорации, он ответил
бы мне: "Безусловно, нет!"
Пункт второй таков: красноречивый факт, что Твемлоу состоит в родстве с
лордом Снигсвортом, следует предать гласности. Вениринг рисует положение
общественных дел, по всей вероятности, немыслимое ни при каких
обстоятельствах (впрочем, ручаться за это нельзя, ибо нарисованная им
картина не ясна ни ему самому, ни кому-либо другому), и продолжает следующим
образом:
- Помилуйте, джентльмены! Да если бы я представил такую программу
любому классу общества, ее осмеяли бы, на нее с презрением показывали бы
пальцем! Если бы я представил такую программу какому-нибудь почтенному и
разумному коммерсанту вашего города - нет! разрешите мне сказать - нашего
города, как бы он ответил мне? Он ответил бы: "Долой!" Вот как бы он мне
ответил, джентльмены! Преисполненный благородного негодования, он ответил бы
мне: "Долой!" Но, предположим, я поднялся бы несколько выше по общественной
лестнице. Предположим, я взял бы под руку моего уважаемого друга слева от
меня и, пройдя с ним по родовым лесам его семьи и под развесистыми буками
Снигсворти-парка, приблизился к величественному замку, пересек двор,
распахнут двери, взбежал по ступенькам и, минуя одну комнату за другой,
очутился бы, наконец, перед лицом знатного родственника моего друга - перед
лицом лорда Снигсворта. И, предположим, я сказал бы этому вельможе: "Милорд!
Введенный в ваш дом вашим близким родственником, моим другом слева от меня,
я осмелюсь предложить вашей светлости эту программу. Каков был бы ответ его
светлости? Да он ответил бы мне: "Долой!" Вот что оп ответил бы,
джентльмены! "Долой!" Повторив, несмотря на свои высокий сан, точное
выражение достойного и разумного коммерсанта нашего города, близкий и
дражайший родственник моего друга слева от меня, ответил бы мне в гневе:
"Долой!"
Этим блистательным ходом Вениринг завершает свою речь, и мистер Подснеп
шлет миссис Вениринг депешу: "Кончил".
Вслед за тем в гостинице Покет-Бричеза дают обед, на котором
присутствует и джентльмен-законник, после чего в должной последовательности
происходит выдвижение кандидата и объявление о его избрании. И, наконец,
Подснеп извещает миссис Вениринг депешей: "Провели".
По приезде домой, в особняке Венирингов их ждет еще один роскошный
обед, их ждет также леди Типпинз, их ждут Бутс и Бруэр. Каждый скромно
приписывает заслугу избрания Вениринга в парламент только себе, но, в общем,
все признают, что Бруэр превзошел самого себя, когда предложил наведаться в
палату общин в тот вечер и посмотреть, как там обстоят дела.
В конце обеда гости выслушивают от миссис Вениринг весьма трогательную
историйку. Миссис Вениринг вообще отличается слезливостью, а после недавних
треволнений глаза у нее и вовсе на мокром месте. Перед тем как удалиться
из-за стола под руку с леди Типпинз, она говорит растроганным и совершенно
дрожащим голосом:
- Вы, наверно, сочтете меня глупенькой, но я просто не могу умолчать об
этом. Когда я сидела вечером накануне выборов у колыбели нашей малютки, она
спала очень беспокойно.
Химика, мрачно взирающего на общество, так и подмывает сказать "ветры"
и потерять из-за этого место, но он вовремя спохватывается.
- У малютки начались чуть ли не судороги во сне, а потом она сжала свои
крохотные лапки и улыбнулась.
Тут миссис Вениринг умолкает, и мистер Подснеп считает своим долгом
осведомиться:
- С чего бы это?
- И тогда я спросила самое себя, - продолжает миссис Вениринг, ища
глазами носовой платок, - неужели добрые феи сказали нашей малютке, что ее
папа скоро будет Ч. П.?
Чувства обуревают миссис Вениринг с такой силой, что гости встают со
своих мест, расчищая путь Венирингу, который бежит вокруг стола на помощь
супруге и, предварительно пояснив, что труды последних дней оказались ей не
по силам, выволакивает ее из столовой, пятясь задом, причем она весьма
драматически скребет каблуками по ковру. Вопрос, удалось ли добрым феям
сказать малютке о пяти тысячах фунтов и как она переварила это известие,
остается невыясненным - его не обсуждают.
Бедный маленький Твемлоу, совершенно раскисший, умилен вышеописанной
сценой и продолжает умиляться даже после того, как его благополучно
доставляют в квартирку над конюшней на Дьюк-стрит в Сент-Джеймс-сквере. Но
когда этот кроткий джентльмен ложится у себя дома на кушетку, в голову ему
вдруг приходит ужасная мысль, вытесняющая все прочие, более безмятежные
мысли.
- Боже милосердный! Да ведь как подумаешь на свободе, так выходит, он
своих избирателей и в глаза не видал до того самого дня, когда мы с ним туда
приехали!
Поднеся ко лбу руку, бесхитростный Твемлоу в полном смятении чувств
шагает по комнате, потом снова ложится на кушетку и говорит со стоном:
- Этот человек или сведет меня с ума, или вгонит в гроб. Слишком поздно
я с ним встретился. Он мне уже не по силам!
¶ГЛАВА IV - Купидон играет под суфлера§
Говоря холодным языком света, миссис Лэмл не замедлила использовать
знакомство с мисс Подснеп. Говоря нежным языком самой миссис Лэмл, они с
милой Джорджианой вскоре слились воедино - сердцем, мыслями, чувствами,
душой.
Как только Джорджиане удавалось вырваться из рабских уз подснепизма,
сбросить с себя одеяло, которым ее пеленали в фаэтоне кремового цвета, и
стать во весь рост; как только ей удавалось ускользнуть подальше от своей
матушки-качалки, чтобы та не отдавила ей (если можно так выразиться) бедные
замерзшие ножки, - она отправлялась к своей подруге миссис Альфред Лэмл.
Миссис Подснеп ни в коей мере не препятствовала этому. Часто слыша, как
пожилые остеологи, занимающиеся учеными изысканиями главным образом на
званых обедах, называют ее "великолепным экземпляром", и признавая себя
таковым, она вполне могла обходиться без дочери. А мистер Подснеп, узнав,
где Джорджиана проводит время, преисполнился благосклонности к супругам
Лэмл. То, что они, не будучи в состоянии завладеть им, почтительно цеплялись
за краешек его мантии; то, что они, не смея купаться в лучах солнца - в
лучах самого мистера Подснепа, - довольствовались слабым отражением белесой
луны - его дочери, - казалось ему совершенно естественным, понятным и
правильным. Он оценил скромность супругов Лэмл и стал лучшего мнения о них,
видя, как они дорожат таким знакомством. И вот Джорджиана уезжала к своей
подруге, а мистер Подснеп отправлялся на один обед, на второй обед, на
третий обед, выступая под руку с миссис Подснеп и осаживая своим упрямым
подбородком воротник и галстук с таким видом, словно он наигрывал на свирели
триумфальный марш в собственную честь: "Бейте в бубны и литавры! Подснеп
пожинает лавры!"
Характеру мистера Подснепа была свойственна одна особенность
(особенность эта в той или иной форме плавает и в глубинах и на отмелях
подснепизма): он не переносил даже намека на пренебрежительное отношение к
своим друзьям и знакомым. "Как вы смеете! - казалось, говорил в таких
случаях мистер Подсиеп. - Что это значит! Я одобряю этого человека. Этот
человек аттестован мною. Поднимая руку на этого человека, вы поднимаете руку
на меня, Подснепа Великого. Я не так уж пекусь о достоинстве этого человека,
мне важно соблюсти достоинство Подснепа". И, следовательно, если б
кто-нибудь осмелился сомневаться при нем в Лэмлах, он почувствовал бы себя
глубоко оскорбленным. В сущности говоря, таких скептиков и не находилось,
ибо Ч. П. Вениринг - весьма солидный авторитет - утверждал, что они люди
состоятельные, и, возможно, верил этому сам. А, собственно, почему бы ему и
не верить, если он попросту ничего о них не знал?
Мистер и миссис Лэмл считали свой дом на Сэквил-стрит, Пикадилли,
временной резиденцией. Покуда мистер жил холостяком, говорили они друзьям,
этот дом вполне устраивал его, но теперь он им не годится. И они подыскивали
себе роскошный особняк в самой фешенебельной части города и вот-вот готовы
были снять или купить такой особняк, но почему-то не доводили дела до конца.
Тем самым супруги Лэмл мало-помалу создали себе блистательную репутацию. При
виде какого-нибудь пустующего роскошного особняка их друзья говорили: "Вот
что надо Лэмлам!" - и тут же писали Лэмлам письмо, и Лэмлы ездили смотреть
эти особняки, но, к несчастью, в них всякий раз обнаруживался тот или иной
изъян. Короче говоря, им пришлось испытать столько разочарований, что они
уже начинали подумывать о постройке собственного роскошного особняка и тем
самым создали себе еще одну блистательную репутацию, так как многие из их
знакомых стали выражать недовольство своими домами и заранее завидовали
несуществующему особняку Лэмлей.
Красивое убранство, красивая мебель в доме на Сэквил-стрит закрывали с
головой его злого духа, и если шепоток: "Я здесь, в шкафу", кое-когда и
пробивался сквозь толщу драпировок, то слышали его лишь немногие, и, во
всяком случае, не мисс Подснеп. Чем особенно пленилась мисс Подснеп в этом
доме, кроме обаятельности своей подруги, так это ее счастьем в семейной
жизни, что служило постоянной темой их разговоров.
- Ах! - воскликнула однажды мисс Подснеп. - Мистер Лэмл будто не муж, а
возлюбленный! По крайней мере мне так кажется.
- Джорджиана, душенька! - сказала миссис Лэмл, предостерегающе подняв
палец. - Надо быть внимательнее.
- Ах, боже мой! - испугалась мисс Подснеп и залилась румянцем. - Опять
я что-нибудь не так?
- Забыли? - Миссис Лэмл шутливо покачала головой. - Альфред! Альфред!
Вам не разрешается называть его мистер Лэмл, Джорджиана.
- Хорошо, Альфред. Слава богу, что я чего-нибудь хуже не ляпнула. Мама
всегда меня упрекает, что я говорю невпопад.
- Я упрекаю, Джорджиана?
- Нет, нет! Вы не мама. И как это жалко, что вы не моя мама!
Миссис Лэмл наградила свою приятельницу очаровательной, нежной улыбкой,
и мисс Подснеп постаралась по мере сил и возможностей ответить ей тем же.
Они сидели за завтраком в будуаре миссис Лэмл.
- Итак, моя дорогая Джорджиана, Альфред соответствует вашему идеальному
представлению о возлюбленном?
- Нет, я хотела сказать совсем не то, Софрония, - ответила Джорджиана,
не зная, куда девать свои локти. - Я вообще не имею ни малейшего понятия о
том, каким должен быть возлюбленный. Ничтожества, которых мама подводит ко
мне на балах только для того, чтобы терзать меня, - разве это возлюбленные?
А мистер...
- Опять, Джорджиана?
- А ваш Альфред...
- Вот это уже лучше, милочка.
- ...так вас любит. Он всегда так к вам внимателен, так изысканно
любезен. Ведь правда?
- Правда, милочка, - подтвердила миссис Лэмл с каким-то странным
выражением лица. - Мне кажется, он любит меня не меньше, чем я его.
- Какое это счастье! - воскликнула мисс Подснеп.
- А знаете, моя дорогая Джорджиана, - после небольшой паузы снова
заговорила миссис Лэмл. - В вашем восхищении Альфредом и его нежностью есть
что-то подозрительное.
- Нет, нет! Боже упаси!
- Не наводит ли это на мысль, - лукаво продолжала миссис Лэмл, - что
сердечко моей Джорджианы...
- Не надо! - вся вспыхнув, взмолилась Джорджиана. - Пожалуйста, не
надо! Уверяю вас, Софрония, я восхваляю Альфреда только потому, что он ваш
муж и так предан вам.
Во взгляде Софронии блеснул огонек, словно она узнала нечто новое для
себя. Но этот огонек сменился холодной улыбкой, когда она заговорила, глядя
в тарелку и высоко подняв брови:
- Вы не поняли моего намека, душенька. Я хотела сказать: сердечко моей
Джорджианы начинает чувствовать, что оно свободно.
- Нет, нет! - воскликнула Джорджиана. - Никогда, ни за что не позволю,
чтобы со мной так говорили!
- Как это "так", моя Джорджиана? - осведомилась миссис Лэмл, улыбаясь
все той же холодной улыбкой и не поднимая глаз от тарелки.
- Ну, вы знаете, - ответила бедняжка. - Если б кто-нибудь осмелился так
со мной говорить, Софрония, мне кажется, я сошла бы с ума от досады, стыда и
ненависти. Я вижу, как вы и ваш муж нежны друг с другом, и с меня этого
вполне достаточно. Вы - совсем другое дело. А если бы такое случилось со
мной, не знаю, что бы я сделала! Я стала бы просить, умолять: выгоните этого
человека вон, затопчите его ногами!
А вот и Альфред! Незаметно прокравшись в будуар, он с шутливой улыбкой
прислонился к креслу Софронии, и когда мисс Подснеп увидела его, поднес к
губам локон, выбившийся у Софронии из прически, а мисс Подснеп послал
воздушный поцелуй.
- Что это тут за разговоры о мужьях и о ненависти? - спросил
неотразимый Альфред.
- А вам известно, сэр, - сказала его жена, - что подслушивание до добра
не доводит? Впрочем, о вас... Признайтесь, сэр, вы давно здесь?
- Только что вошел, мое сокровище.
- Тогда я могу продолжать. Но, поспев сюда минутой-двумя раньше, вы
услышали бы, какие хвалы вам расточала Джорджиана.
- Не знаю, можно ли это назвать хвалами; по-моему, нет, - трепетным
голосом пролепетала мисс Подснеп. - Ведь я говорю о вашей преданности
Софронии.
- Софрония! - вполголоса сказал Альфред. - Жизнь моя! - и поцеловал ей
руку, на что она ответила ему поцелуем в цепочку от часов.
- Кого же, однако, надо гнать вон и топтать ногами? Надеюсь, не меня? -
осведомился Альфред, садясь между ними.
- Спросите Джорджиану, друг мой, - ответила его жена.
Альфред трогательно воззвал к Джорджиане.
- Да нет, никого, - сказала мисс Подснеп. - Это так, глупости.
- Но если уж вы, наш баловень, настолько любопытны и решили добиться
правды, - с улыбкой проговорила счастливая, любящая Софрония, - то знайте,
что речь шла о тех, кто осмелится вздыхать о Джорджиане.
- Софрония, ангел мой, - сказал мистер Лэмл, сразу сделав серьезное
лицо. - Вы, разумеется, шутите?
- Альфред, ангел мой, - ответила его жена. - Джорджиана, может быть, и
шутила, а я - нет.
- Подумать только! - воскликнул мистер Лэмл. - Какие бывают странные
стечения обстоятельств. Можете поверить, мое сокровище? Ведь я шел сюда как
раз с тем, чтобы рассказать вам об одном воздыхателе нашей Джорджианы!
- Альфред, - ответила миссис Лэмл, - я всегда верю каждому вашему
слову.
- Дорогая моя! А я - вашему.
Сколько прелести было в этом обмене любезностями и во взглядах,
которыми они сопровождались! Ах, если бы злой дух, загнанный на верхний
этаж, воспользовался таким удобным случаем, чтобы крикнуть: "Я здесь, в
шкафу! Задыхаюсь взаперти!"
- Клянусь вам честью, мое сокровище...
- Я знаю, как вы дорожите вашей честью, друг мой, - сказала Софрония.
- Разумеется, знаете, душенька... Клянусь честью, что, входя в комнату,
я еще на пороге хотел произнести имя молодого Фледжби. Расскажите
Джорджиане, душенька, о молодом Фледжби.
- Нет, нет! Не надо! - вскричала мисс Подснеп, затыкая уши. - Не хочу!
Миссис Лэмл рассмеялась весело-превесело, притянула к себе руки
покорной Джорджианы и, то соединяя их, то разводя широко в стороны,
заговорила:
- Так вот слушайте, моя обожаемая глупышка! Жил-был на свете юноша, а
звали этого юношу Фледжби. И с этим молодым Фледжби, человеком богатым, из
родовитой семьи, были хорошо знакомы двое людей, нежно привязанных друг к
другу, а их звали мистер и миссис Альфред Лэмл. И вот однажды этот молодой
Фледжби, сидя в театре, видит в ложе, занятой мистером и миссис Альфред
Лэмл, некую героиню, звали которую...
- Только не Джорджиана Подснеп! - чуть ли не со слезами на глазах
взмолилась наша юная девица. - Нет, нет, нет! Только не Джорджиана Подснеп!
Пусть это будет кто-нибудь другой! Да, да, да!
- Не кто другой, - лукаво улыбнулась миссис Лэмл, продолжая с ласковой
укоризной во взоре соединять и разводить руки Джорджианы, будто ножки
циркуля. - Не кто другой, а моя маленькая Джорджиана Подснеп. И вот этот
молодой Фледжби подходит к Альфреду Лэмлу и говорит...
- Пож-жалуйста, не надо! - взвизгнула Джорджиана так пронзительно,
словно этот вопль выдавили из нее тяжелым прессом. - Я его ненавижу! Зачем
он Это говорит! Лэмл.
- Что "это", душенька? - смеясь, спросила миссис Лэмл.
- Не знаю! - в отчаянии вскрикнула Джорджиана. - Но все равно я его
ненавижу!
- Душенька моя, - сказала миссис Лэмл, не переставая смеяться самым
очаровательным образом. - Бедняга всего-навсего говорит, что он поражен в
самое сердце и...
- Как же мне теперь быть! - перебила ее Джорджиана. - Боже мой, боже!
Он, наверно, круглый дурак!
- ...и умоляет пригласить его к обеду и четвертым в ложу, когда мы
поедем в театр. Итак, завтра он обедает у нас и едет вместе с нами в оперу.
Вот и все. Впрочем, надо еще добавить, что он - только представьте себе это,
милая моя Джорджиана! - он в тысячу раз застенчивее, чем вы, и боится вас
так, как вам в жизни своей никого не приходилось бояться.
Взволнованная мисс Подснеп все еще никак не могла успокоиться и нервно
пощипывала себе руки, но мысль, что кто-то боится ее, все же показалась ей
очень забавной. Воспользовавшись этим, Софрония, на сей раз с большим
успехом, начала расточать комплименты своей маленькой Джорджиане и
подшучивать над ней, а потом и льстивый Альфред начал расточать ей
комплименты и подшучивать над ней и, наконец, пообещал по первому ее
требованию выгнать молодого Фледжби вон и затоптать его ногами. Таким
образом, они как бы условились между собой по-дружески, что молодой Фледжби
придет поклоняться Джорджиане, а Джорджиана придет и будет служить предметом
поклонения. Джорджиана, упоенная новизной того, что предстояло ей в будущем,
получила в настоящем множество поцелуев от своей обожаемой Софронии и, ведя
за собой лакея, всегда провожавшего ее домой (олицетворение недовольства -
ростом в шесть футов и один дюйм), отправилась восвояси.
Когда счастливая чета осталась наедине, миссис Лэмл сказала своему
супругу:
- Если я правильно понимаю эту девицу, сэр, ваши опасные чары возымели
некоторое действие. Считаю вполне своевременным засвидетельствовать вашу
победу, так как полагаю, что вам гораздо важнее довести до конца задуманный
план, чем польстить своему тщеславию.
На стене перед ними висело зеркало, и миссис Лэмл поймала там
самодовольную улыбку мистера Лэмла. Она послала ему взглядом бездну
презрения, и он получил его в зеркале сполна. Секунду спустя супруги как ни
в чем не бывало посмотрели друг на друга, словно они не имели никакого
отношения к выразительному действу, отраженному зеркалом.
Очень может статься, что, говоря с таким сарказмом о их несчастной
маленькой жертве, миссис Лэмл пыталась хоть чем-то оправдать собственное
поведение. Может статься также, что это ей не совсем удалось, ибо трудно
противостоять, когда тебе оказывают доверие, - такое доверие, какое ей
оказывала Джорджиана.
Счастливая супружеская чета не обменялась больше ни словом.
По-видимому, заговорщикам, понимающим друг друга без лишних слов, не так уж
приятно разглагольствовать о цели своего заговора. Пришел следующий день;
пришла Джорджиана, и пришел Фледжби.
За последнее время Джорджиана уже успела присмотреться к дому Лэмлей и
к его завсегдатаям. В нижнем Этаже этого дома была прекрасно обставленная,
окнами во двор, комната с бильярдным столом, которая могла бы служить
мистеру Лэмлу кабинетом или библиотекой, но не называлась не так и не этак,
а просто комнатой мистера Лэмла; и женской головке, даже более трезвой, чем
у Джорджианы, трудно было бы определить, кто такие завсегдатаи этой комнаты
- прожигатели жизни или дельцы.
У комнаты и у ее посетителей замечалось много сходных черт. И в ней и в
них было что-то кричащее, вульгарное, и она и они были насквозь прокурены
сигарами и уделяли слишком много внимания лошадям. Последнее особенно ярко
проявлялось в убранстве комнаты и в разговорах гостей. Приятели мистера
Лэмла, видимо, не мыслили себе существования без кровных рысаков - так же,
как и без сделок, которые они заключали между собой точно цыгане, на ходу, с
налету, в самые неурочные часы дня и ночи. Одни из его приятелей, казалось,
только и знали, что пересекать Ламанш по делам, связанным с парижской
биржей, с испанскими и греческими, индийскими и мексиканскими бумагами, с
номиналом, лажем, дисконтом и с 3/4 и 7/8 дисконтного процента. Другие
только и знали, что торчать в Сети по делам, связанным с парижской биржей, с
испанскими и греческими, индийскими и мексиканскими бумагами, с номиналом,
лажем, дисконтом и с 3/4 и 7/8 дисконтного процента. Все они были
непоседливы, хвастливы, распущенны, все много ели и пили в делали еду и
питье предметом бесконечных пари. Деньги служили вечной темой их разговоров,
причем назывались только цифры - денежные знаки подразумевались сами собой,
как, например: "Том - это все сорок пять", или: "Джон - по двести двадцать
на каждой". В мире, по их понятиям, существовало только две категории людей
- те, что наживали неслыханные состояния, и те, что терпели неслыханные
банкротства. Они вечно куда-то спешили и все же казались бездельниками, за
исключением двоих-троих (толстогубых, с астматическим дыханием), а эти,
вооружившись карандашами в золотых футлярчиках и с трудом держа их пальцами,
унизанными массивными перстнями, вечно поучали остальных, как надо наживать
деньги. И, наконец, все они держались очень высокомерно со своими грумами, а
грумы в свою очередь были не так почтительны, не так вышколены, как у других
хозяев, и им не хватало самой малости, чтобы стать настоящими грумами, так
же как их хозяевам не хватало самой малости, чтобы стать настоящими
джентльменами.
Молодой Фледжби не принадлежал к их числу. Молодой Фледжби - нескладный
белобрысый юнец с маленькими глазками, с нежными, как персик, щеками (точнее
говоря, щеки его напоминали одновременно и персик и ту кирпично-красную
стену, по которой эти деревца стелются) - был на редкость худощав (враги
назвали бы его тощим) и имел склонность к самообследованию на предмет
бакенбард и усов. Проверяя на ощупь свою физиономию, не появилась ли на ней
долгожданная растительность, Фледжби всякий раз испытывал сильнейшие
колебания духа, охватывающие всю гамму чувств от полной уверенности до
отчаяния. Бывали случаи, когда он начинал с возгласа: "Слава Юпитеру!
Наконец-то!", а потом погружался в бездну уныния, качал головой и терял
всякую надежду. Смотреть на Фледжби в такие минуты, когда он стоял,
облокотясь на каминную доску, словно на урну с прахом его мечты и грустно
подперев рукой щеку, которая никак не хотела дать ростки, было поистине
тяжело.
Но сегодня Фледжби появился на Сэквил-стрит совсем в другом виде.
Разряженный в пух и прах, с шапокляком под мышкой, он закончил обследование
щек, полный надежд, и в ожидании приезда мисс Подснеп болтал с миссис Лэмл о
всяких пустяках. Подсмеиваясь над его пустяковыми способностями в этом
отношении и некоторой судорожностью манер, друзья, по общему согласию, дали
ему в шутку (разумеется, у него за спиной) лестное прозвище "Очаровательный
Фледжби".
- Сегодня жарко, миссис Лэмл, - сказал Очаровательный Фледжби. По
мнению миссис Лэмл, вчера было гораздо жарче. - Да, пожалуй, - согласился
Очаровательный Фледжби, проявляя большую находчивость, - а завтра, наверно,
будет несусветная жара. - Он высек из себя одну крохотную искорку: -
Выезжали сегодня, миссис Лэмл?
Миссис Лэмл ответила, что выезжала, но ненадолго.
- Некоторые люди, - продолжал Очаровательный Фледжби, - любят подолгу
ездить, и, по-моему, только зря стараются.
Будучи в таком ударе, он мог бы превзойти самого себя следующей
репликой, но в эту минуту лакей доложил о приезде мисс Подснеп. Миссис Лэмл
кинулась обнимать свою дорогую маленькую Джорджи и, когда первые восторги
улеглись, представила ей мистера Фледжби. Мистер Лэмл появился на сцене
последним, - он всегда запаздывал, и приятели его тоже всегда запаздывали,
но иначе и быть не могло, так как они ждали закулисных сведений о парижской
бирже, об испанских и греческих, индийских и мексиканских бумагах, о
номинале, лаже, дисконте и о 3/4 и 7/8 дисконтного процента.
Без всяких промедлений подали недурной обед; искрометный мистер Лэмл
сидел во главе стола, а за спиной у него стоял лакей, а за спиной у лакея
стояли вечные сомнения по поводу того, заплатят ему жалованье или нет.
Сегодня мистеру Лэмлу приходилось пускать в ход всю свою искрометность, так
как Очаровательный Фледжби и Джорджиана заразились друг от друга - не только
немотой, но и чрезвычайной странностью телодвижений. Джорджиана, сидя
напротив Фледжби, прилагала неимоверные усилия, чтобы спрятать свои локти,
что было совершенно несовместимо с употреблением ножа и вилки, а Фледжби,
сидя напротив Джорджианы, старался всеми доступными ему средствами избегать
ее взгляда и выдавал свою растерянность тем, что нащупывал несуществующие
бакенбарды ложкой, винным бокалом и куском хлеба.
Вследствие всего этого мистеру и миссис Альфред Лэмл приходилось
суфлировать им, и вот как они суфлировали:
- Джорджиана, - негромко начал мистер Лэмл, искрясь с головы до пят,
точно арлекин, и вкрадчиво улыбаясь, - вы сегодня не такая, как всегда.
Почему вы сегодня не такая, как всегда, Джорджиана?
Джорджиана пролепетала, "что она сегодня самая обыкновенная. Она ничего
особенного за собой не замечает".
- Не замечаете, моя дорогая Джорджиана? - воскликнул мистер Альфред
Лэмл. - С вами было так приятно отдохнуть душой от толпы, где все на одно
лицо! Вы всегда держались так естественно! Вы олицетворяли мягкость,
простоту и неподдельность чувств!
Мисс Подснеп в смятении посмотрела на дверь, видимо соображая, не
спастись ли ей бегством от этих комплиментов.
- Сейчас спросим, - мистер Лэмл повысил голос, - что думает по этому
поводу мой друг Фледжби?
- Не надо! - чуть слышно взмолилась мисс Подснеп, но тут суфлерскую
тетрадку взяла миссис Лэмл.
- Простите меня, Альфред, я еще не могу отпустить мистера Фледжби. Вам
придется потерпеть минутку, мой милый. Мы с мистером Фледжби говорим по
душам.
Фледжби, вероятно, вел свою часть беседы с неподражаемым искусством,
так как уста его не произносили ни единого слова.
- Вы говорите по душам, Софрония? О чем же, моя дорогая? Фледжби, я
ревную! О чем, Фледжби?
- Сказать ему, мистер Фледжби? - спросила миссис Лэмл.
Сделав вид, будто он и в самом деле что-то понимает, Очаровательный
ответил:
- Да. Скажите.
- Хорошо. Мы говорили о том, если уж вам непременно нужно это знать,
Альфред, что мистер Фледжби сегодня не такой, как всегда.
- Да ведь тот же вопрос я задал Джорджиане о ней самой! Что же ответил
Фледжби, Софрония?
- Так я вам и скажу, сэр! Вы сами молчите, а меня расспрашиваете! Что
ответила Джорджиана?
- Джорджиана уверяет, что она ведет себя как обычно, а я уверяю, что
нет.
- То же самое, - воскликнула миссис Лэмл, - я сказала мистеру Фледжби!
И все-таки дело не шло на лад. Джорджиана и Фледжби не желали смотреть
друг на друга - даже тогда, когда их искрометный хозяин предложил, чтобы они
все вчетвером выпили по бокалу столь же искрометного вина. Поднимая глаза от
своего бокала, Джорджиана смотрела на мистера Лэмла и на миссис Лэмл и была
не в силах, не могла, не хотела, не желала посмотреть на мистера Фледжби.
Поднимая глаза от своего бокала, Очаровательный смотрел на миссис Лэмл и на
мистера Лэмла и был не в силах, не мог, не хотел, не желал посмотреть на
Джорджиану.
Требовалось дальнейшее суфлирование. Купидона следовало подстегнуть.
Поскольку директор труппы дал ему роль в спектакле, он был обязан сыграть
ее.
- Софрония, дорогая мая, - сказал мистер Лэмл, - мне не нравится цвет
вашего платья.
- Я взываю о поддержке к мистеру Фледжби, - сказала миссис Лэмл.
- А я, - сказал мистер Лэмл, - к Джорджиане.
- Джорджи, душенька, - вполголоса проговорила миссис Лэмл, обращаясь к
своей любимице, - я надеюсь, вы не перейдете в лагерь оппозиции? Ну-с,
мистер Фледжби?
Очаровательный осведомился, как называется этот цвет, не розовый ли?
Да, подтвердила миссис Лэмл. Оказывается, он все знает! Самый настоящий
розовый. Очаровательный высказал предположение, что розовый цвет это цвет
розы. (Мистер и миссис Лэмл горячо поддержали его.) Очаровательный слыхал,
будто розу называют царицей цветов. Значит, это платье можно назвать
царским. "Браво, Фледжби!" (восклицание мистера Лэмла). Однако же мнение
Очаровательного свелось к тому, что у всех у нас есть глаза - по крайней
мере у большинства они есть... и... и... Дальше послышалось еще несколько
"и", за которыми так ничего и не последовало.
- Ах, мистер Фледжби! - сказала миссис Лэмл. - Какое предательство! Вы
отступились от моего бедного розового платьица и перешли на сторону
голубого!
- Победа, победа! - воскликнул мистер Лэмл. - Ваше платье забраковано,
моя дорогая!
- А что, - сказала миссис Лэмл, нежно касаясь руки своей любимицы, -
что говорит по этому поводу Джорджи?
- Джорджи говорит, - ответил за мисс Подснеп мистер Лэмл, - что вам,
Софрония, любой цвет к лицу, а если б она могла предвидеть столь милый, хоть
и смутивший ее комплимент, платье на ней было бы другое. Нет, Джорджи, это
вас не спасло бы, говорю я, ибо как бы вы ни нарядились, Фледжби все равно
провозгласит цвет вашего платья своим любимым цветом. А что говорит сам
Фледжби?
- Он говорит, - отвечала за мистера Фледжби миссис Лэмл и погладила
своей любимице руку (тоже за мистера Фледжби). - Он говорит, что это вовсе
не комплимент, а естественная дань восхищения, вырвавшаяся у него невольно.
И он прав, - добавила она с еще большим пылом, навязывая Фледжби и этот пыл.
- Тысячу раз прав!
И все-таки даже теперь они не желали смотреть друг на друга. Мистер
Лэмл, казалось, заскрежетал своими искрометными зубами, запонками, глазами,
пуговицами - всем сразу, и бросил на эту парочку злобный взгляд из-под
насупленных бровей, выражающий сильное желание стукнуть их лбами и таким
образом заставить сойтись поближе.
- Вы уже слышали эту оперу, Фледжби? - спросил он и осекся, чтобы не
буркнуть: "Черт вас подери!"
- Да как будто нет, - ответил Фледжби. - По правде говоря, я понятия не
имею, что это за опера.
- И вы тоже, Джорджи? - спросила миссис Лэмл.
- Т-тоже, - чуть слышно пролепетала Джорджиана, потрясенная таким
совпадением.
- Так, значит... - воскликнула миссис Лэмл в восторге от важного
открытия, поступившего в ее распоряжение. - Значит, вы оба ее не слышали?
Превосходно!
Это проняло даже малодушного Фледжби, и он почувствовал, что ему
следует сделать решительный шаг. И он сделал его, сказав не то миссис Лэмл,
не то окружающему воздуху:
- Я счастлив, что мне суждено...
Так как он замер на полуслове, мистер Лэмл собрал в кулак свои рыжие
бакенбарды и, выглянув из-за них, словно из-за куста, подсказал ему:
- Роком?
- Да нет, - промямлил Фледжби, - не роком, а судьбой. Я счастлив, что
судьба начертала в книге... ну, в той самой книге, которая у нее есть... что
я впервые буду слушать эту оперу при столь памятных обстоятельствах, то есть
в обществе мисс Подснеп.
На что Джорджиана ответила, зацепив мизинец за мизинец и обращаясь к
скатерти:
- Благодарю вас, обычно я хожу в оперу только с вами, Софрония, и очень
этому рада.
Волей-неволей удовлетворившись и таким скромным успехом, мистер Лэмл
вывел мисс Подснеп из столовой, точно открыл ей дверцу клетки, а миссис Лэмл
последовала за ними. Когда наверху подали кофе, мистер Лэмл не спускал глаз
с молодого Фледжби, и лишь только мисс Подснеп допила свою чашку, показал
этому юному джентльмену пальцем (как глупому сеттеру), чтобы он принял ее.
Требуемый от него подвиг мистер Фледжби совершил с успехом и даже приукрасил
его по собственному почину, сообщив мисс Подснеп, что зеленый чай считается
вредным для нервов. Однако мисс Подснеп совершенно непредумышленно ошеломила
его вопросом: "Разве? А почему?" Мистер Фледжби замялся и ничего толком
ответить не мог.
Доложили, что карета подана, и миссис Лэмл сказала:
- Не беспокойтесь, мистер Фледжби, у меня обе руки заняты, дай бог
справиться с юбками и накидкой, ведите мисс Подснеп. - И Фледжби повел мисс
Подснеп под руку, миссис Лэмл отправилась за ними, а мистер Лэмл, точно
погонщик, шествовал последним, злобно поглядывая на свое маленькое стадо.
Однако в опере он снова засиял и заискрился и с помощью своей обожаемой
супруги весьма искусно и ловко управлял разговором между Фледжби и
Джорджианой. Они сидели в ложе так: миссис Лэмл, Очаровательный Фледжби,
Джорджиана, мистер Лэмл. Миссис Лэмл задавала Фледжби наводящие вопросы,
которые требовали односложных ответов. Мистер Лэмл проделывал то же самое с
Джорджианой. Время от времени миссис Лэмл наклонялась к мистеру Лэмлу и
говорила:
- Альфред, дорогой мой, мистер Фледжби совершенно справедливо заметил
по поводу последней сцены, что истинной верности не нужно такое поощрение,
какое, видимо, считается необходимым в опере. - На что мистер Лэмл отвечал:
- Да, моя дорогая Софрония! Но Джорджиана говорит правильно: откуда героиня
могла догадаться о чувствах героя? - На что миссис Лэмл возражала: -
Совершенно верно, Альфред, но мистер Фледжби утверждает... то-то и то-то. -
На что Альфред говорил: - Без сомнения, Софрония, но Джорджиана тонко
подметила... то-то и то-то. - Таким образом молодой человек и молодая девица
разговаривали довольно долго и изливались в тонких чувствах, ухитрившись ни
разу не открыть рта, разве лишь, чтобы произнести да или нет, и то обращаясь
к своим суфлерам, а не друг к другу.
Мистер Фледжби простился с мисс Подснеп у дверцы кареты. Лэмлы подвезли
ее домой, и дорогой миссис Лэмл лукаво подтрунивала над ней, восклицая
покровительственно нежным тоном: "Ах, моя маленькая Джорджиана! Моя
маленькая Джорджиана!" Восклицания эти были немногословны, но под ними
подразумевалось: "Вы покорили молодого Фледжби!"
Наконец супруги Лэмл вернулись к себе. Супруга - утомленная, хмурая -
села в кресла и уставилась на своего мрачного повелителя, который схватил за
горло бутылку с содовой и, точно свернув шею какому-то горемыке, стал пить
его кровь. Вытирая мокрые усы с кровожадностью людоеда, он поймал на себе
взгляд супруги, выжидающе помолчал и буркнул не слишком любезно:
- Ну, что?
- Неужели нельзя было найти кого-нибудь поумнее, а не этого олуха?
- Я знаю, что делаю. Не такой уж он олух, как вы полагаете.
- Уж не гений ли?
- Вы, кажется, изволите насмехаться? И вы, кажется, изволите смотреть
на меня сверху вниз,? Так знайте же: этот молодчик умеет блюсти свои
интересы. Это сущая пиявка. Когда дело касается денег, этот молодчик под
стать дьяволу.
- И вам тоже?
- Да. Почти в той же мере, в какой вы считали меня под стать себе. Он
показался вам дурашливым юнцом сегодня, но на том его дурашливость и
кончается. Там, где речь идет о деньгах, он далеко не олух. Что до всего
прочего, то большего болвана, пожалуй, не найдешь, хотя его единственной
цели в жизни это не вредит.
- А у этой девицы есть деньги, которыми она сможет распоряжаться?
- Да, у этой девицы есть деньги, которыми она сможет распоряжаться. Вы
сегодня так хорошо потрудились, Софрония, что я отвечаю на ваш вопрос, хотя,
как вам известно, такие вопросы обычно мне не нравятся. Вы сегодня так
хорошо потрудились, Софрония, что, вероятно, устали. Ложитесь-ка спать.
¶ГЛАВА V - Меркурий суфлирует сам§
Фледжби вполне заслуживал похвалу мистера Альфреда Лэмла. Это был самый
подлый щенок из тех, что разгуливают на двух ногах. Инстинкт (понятие для
всех нас ясное) ходит преимущественно на четырех ногах, а разум не иначе как
на двух, - следовательно, подлости, поставленной на четыре ноги, никогда не
достичь совершенства подлости двуногой.
Отец этого юного джентльмена давал деньги в рост и совершал деловые
операции с матерью этого юного джентльмена в те времена, когда последний
только еще дожидался в огромном, объятом тьмой преддверии нашего мира дня и
часа своего рождения. Вдовствующая леди, не будучи в состоянии расплатиться
с ростовщиком, вышла за него замуж, и в положенное время Фледжби был призван
из огромного, объятого тьмой преддверия нашего мира пред лицо регистратора с
книгой метрических записей. Если б не этот случай, любопытно было бы знать,
как бы Фледжби распорядился своим досугом в веках, отделяющих нас от второго
пришествия?
Мать Фледжби нанесла оскорбление своей родне браком с отцом Фледжби.
Нет ничего легче, как оскорбить свою родню, если ваша родня хочет от вас
отделаться. Родня матери Фледжби, считавшая раньше крайне оскорбительной для
себя ее бедность, порвала окончательно с нею, когда она стала сравнительно
богата. Мать Фледжби была из рода Снигсвортов. Она даже имела честь состоять
в родстве с самим лордом Снигсвортом - настолько отдаленном, что этот
вельможа мог бы без всяких угрызений совести отдалить ее еще больше и совсем
вычеркнуть из родословной, - но все же она состояла с ним в родстве.
Среди прочих операций, совершенных отцом Фледжби и матерью Фледжби еще
до брака, была ссуда, полученная последней на весьма невыгодных для нее
условиях. Срок возврата этой ссуды истек вскоре после свадьбы, и отец
Фледжби завладел всеми деньгами матери Фледжби для своего только личного
блага. Это привело супругов к постоянному обмену мнениями, вернее, к обмену
досками от триктрака *, машинками для снимания сапог и другими метательными
снарядами из домашнего обихода, а это в свою очередь привело к тому, что
мать Фледжби весьма успешно сорила деньгами, а отец Фледжби весьма неуспешно
старался обуздать ее. Ввиду всего вышеизложенного, детство Фледжби протекало
бурно, однако штормы и валы в конце концов сошли в могилу, и теперь Фледжби
процветал в одиночестве.
Наш молодой Фледжби снимал квартиру в Олбени (не где-нибудь, а в
Олбени! *) и одевался весьма щеголевато. Однако вместо юношеской пылкости в
нем горел холодный деляческий огонь; огонь этот, как известно, дает больше
искр, чем настоящего тепла, и требует много топлива, но Фледжби не зевал и
поддерживал его тщательно.
Мистер Альфред Лэмл приехал в Олбени позавтракать в обществе Фледжби.
На столе были следующие предметы: маленький чайник, маленькая булка, два
маленьких кружочка масла, два маленьких ломтика бекона, два до жалости
маленьких яйца и обилие великолепного фарфора, купленного по случаю, за
бесценок.
- Ну, что вы скажете о Джорджиане? - спросил мистер Лэмл.
- Должен вам признаться... - в раздумье начал Фледжби.
- Признавайтесь, дружище, признавайтесь!
- Вы меня не поняли. Я не в этом хотел признаться, а совсем в другом.
- Да в чем угодно, голубчик!
- Вот вы опять меня не поняли, - сказал Фледжби. - Я хотел признаться,
что не собираюсь с вами об этом говорить.
Мистер Лэмл весь так и заискрился, но в то же время нахмурил брови.
- Слушайте, Лэмл, - продолжал Фледжби. - Вы большой хитрец и за словом
в карман не лазите. Можно ли назвать меня хитрецом, это не важно, а вот
словоохотливостью я не отличаюсь. Зато во мне есть одно хорошее качество,
Лэмл: я умею держать язык за зубами. И намерен поступать так и впредь.
- А вы сметливый, Фледжби!
- Сметливый? Не знаю. Скажите лучше, молчаливый. Одно другого стоит.
Поэтому, Лэмл, вы меня лучше ни о чем не расспрашивайте.
- Голубчик, да проще моего вопроса быть ничего не может!
- Все равно. Он прост только на первый взгляд, а по первому взгляду
судить не всегда рекомендуется. Я недавно слышал, как в Вестминстер-Холле *
допрашивали одного свидетеля. Вопросы ему задавали, казалось бы, самые
простенькие, а когда он на них ответил, выяснилось, что они с подковыркой.
Вот так-то! Значит, этому свидетелю надо было держать язык за зубами. Держал
бы он язык за зубами и не попал бы в такую передрягу.
- Если бы я тоже держал язык за зубами, вы никогда бы не увидели
девицы, о которой я спрашиваю, - помрачнев, заметил Лэмл.
- Нет, Лэмл, - сказал Очаровательный Фледжби, преспокойно ощупывая
пушок на щеках, - ничего у вас не получится. Меня в спор не втянешь. Я
спорить не мастер. А держать язык за зубами умею.
- Умеете? Еще как умеете! - Мистер Лэмл решил умилостивить его. - Вот,
например, мы с вами выпиваем в большой компании. Чем больше вино развязывает
язык нашим собутыльникам, тем вы становитесь молчаливее. Чем больше они
выбалтывают, тем больше вы утаиваете.
- Понимать себя я разрешаю, Лэмл, - сказал Фледжби, хмыкнув, - а
расспрашивать - нет. Да, вы правы, я веду себя именно так.
- Мы обсуждаем свои дела вслух, а о ваших никто из нас не знает.
- И от меня никогда не узнаете, Лэмл, - ответил Фледжби, снова хмыкнув.
- Да, да, вы правы, я веду себя именно так.
- Именно так! - воскликнул Лэмл якобы в порыве откровенности и со
смехом протянул руки вперед, показывая всему миру, какой редкостный человек
этот Фледжби. - Если б я не знал моего Фледжби, неужели мне пришло бы на ум
заключать с моим Фледжби некий выгодный договор?
- Гм! - Очаровательный Фледжби с хитрым видом покачал головой. - Нет,
на эту удочку меня не поймаешь. Я человек не тщеславный. Тщеславие плохо
окупается. Нет, нет, нет! Когда мне расточают комплименты, я еще крепче
держу язык за зубами.
Альфред Лэмл отодвинул от себя тарелку (не такая уж большая жертва с
его стороны, потому что на ней не так уж много всего было), засунул руки в
карманы, откинулся на спинку стула и молча уставился на Фледжби. Через
минуту он вынул из кармана левую руку и, собрав свои рыжие заросли в кулак,
продолжал все так же молча смотреть на Фледжби. Потом сказал медленно,
отчеканивая каждое слово:
- Какого - черта - этот - молодчик сегодня ломается?
- Слушайте, Лэмл, - проговорил Очаровательный Фледжби, подло щуря свои
подлые глазки, сидевшие, кстати сказать, у самой переносицы. - Слушайте,
Лэмл! Я прекрасно понимаю, что мне не удалось блеснуть вчера вечером так,
как блистали вы с вашей супругой, которую я считаю женщиной чрезвычайно
умной и обходительной. Где мне блистать рядом с вами. Я прекрасно знаю, что
вы оба выказали себя с наилучшей стороны и прямо-таки отличились. Но если
вам кажется, будто после этого со мной можно разговаривать таким тоном, то
вы ошибаетесь. Я не кукла и не марионетка.
- И все это только из-за того, - возопил Альфред, вдоволь налюбовавшись
подлостью, которая охотно прибегала к помощи подлецов, а теперь подло
отказываюсь от нее, - все это только из-за того, что я осмелился задать
самый простой и самый естественный вопрос!
- Вам следовало подождать, когда я сам найду нужным заговорить об этом.
И нечего навязываться ко мне со своими Джорджианами, будто они перешли к вам
в полную собственность, а в придачу к ним и я.
- Хорошо. Когда вам заблагорассудится изъясниться по этому поводу, -
проговорил Лэмл, - я к вашим услугам.
- Я уже изъяснился. Сказал, что вы прямо-таки отличились. И вы и ваша
жена. И если вы и впредь будете так отличаться, я сделаю все от меня
зависящее. Только не хвалитесь попусту.
- Я хвалюсь? - воскликнул Лэмл, пожимая плечами.
- И не воображайте, - продолжал его собеседник, - будто людьми можно
вертеть, как марионетками, только потому, что в некоторых случаях жизни им
не удается блеснуть, тогда как у вас это получается превосходно с помощью
вашей умной и обходительной супруги. Значит, продолжайте в том же духе, и
пусть миссис Лэмл продолжает в том же духе. Вот так-то! Когда я считал
нужным, я держал язык за зубами, а когда надо было сказать что-то, я сказал
и поставил на этом точку. А теперь, - с величайшей неохотой добавил Фледжби,
- решайте, будете вы есть второе яйцо или нет.
- Не буду, - коротко ответил Лэмл.
- Правильно, а то как бы не пожалеть потом, - сказал Очаровательный,
сразу повеселев. - Предлагать вам второй ломтик бекона было бы бессмысленным
угодничеством с моей стороны, потому что вас замучает жажда. А хлеб с маслом
будете?
- Не буду, - повторил Лэмл.
- А я буду, - сказал Очаровательный. И в этом шутливом подхвате реплики
Лэмла прозвучала радость, так как если бы гость опять приналег на булку,
Фледжби счел бы необходимым воздержаться от употребления хлеба до конца
завтрака, а то и за обедом.
Ухитрялся ли этот молодой джентльмен (ведь ему было всего двадцать три
года) сочетать в своей натуре стариковский порок - скаредность, с
расточительностью, пороком, свойственным молодежи, загадка трудно
разрешимая, так как проникнуть в его тайны было невозможно. Он понимал, что
приличная внешность - это надежное капиталовложение, и любил хорошо
одеваться. Однако все его движимое имущество, начиная с сюртука на плечах и
кончая фарфором, который украшал его стол, покупалось по случаю, за
бесценок, и каждая такая покупка, свидетельствуя о чьем-то разорении или
чьем-то просчете, имела для Фледжби особую прелесть. Из-за скупости он играл
на скачках очень осторожно, и если ему везло, становился еще прижимистее в
делах, если же нет - морил себя голодом до следующего выигрыша. Странно, что
деньги имели такую притягательную силу для этого осла, неспособного по своей
тупости и скупости тратить их с большей пользой. Но кто во всем животном
царстве так любит навьючивать на себя деньги? Конечно, осел, который не
видит иных начертаний на небе и на земле, кроме трех сухих букв "Ф. Ш. П.",
означающих не "фешенебельность, шик, пороки", как это бывает сплошь и рядом,
а всего лишь "фунты, шиллинги, пенсы". Лисы тоже большие стяжательницы, но
не всякая лиса сравняется в стяжательстве с ослом.
Очаровательный Фледжби выдавал себя за молодого джентльмена со
средствами, но на самом деле он разбойничал на бирже в качестве маклера и
давал деньги в рост под высокие проценты. Во всех его знакомых, включая сюда
и мистера Лэмла, было что-то разбойничье, так как все они пошаливали в
веселой зеленой дубраве мошенничества, начинающейся на окраинах Сити и на
Фондовой бирже.
- А вы, Лэмл, - сказал Фледжби, уписывая хлеб с маслом, - наверно,
всегда были дамским угодником.
- Всегда, - ответил Лэмл, заметно помрачневший после недавней отповеди.
- Вам это ничего не стоит, правда? - продолжал Фледжби.
- Я имею честь нравиться прекрасному полу, сэр, - проговорил Лэмл, хоть
и хмуро, но с видом человека, который в таких вещах не волен.
- И женились тоже удачно? - спросил Фледжби. Лэмл улыбнулся (злобной
улыбкой) и щелкнул себя по носу.
- Мой покойный родитель попал впросак с женитьбой, - сказал Фледжби. -
Но Джор... как ее правильно - Джорджина или Джорджиана?
- Джорджиана.
- А я вчера все удивлялся, какое странное имя! Первый раз такое слышу.
По-моему, оно должно кончаться на "ина".
- Почему?
- Да потому что музыкальный инструмент, на котором играешь, - конечно,
если умеешь играть, - называется окарина, - заговорил Фледжби, медленно
ворочая мозгами. - А болезнь, которой болеют, - конечно, когда заразятся, -
называется скарлатина. А с воздушного шара прыгаешь с парашюти... нет, не
то. Так вот, эта Джор-джетта... то есть Джорджиана...
- Вы хотели что-то сказать о Джорджиане, - недовольным тоном напомнил
ему Лэмл, так и не дождавшись продолжения.
- Я хотел сказать о Джорджиане, сэр, - заговорил Фледжби, рассерженный
намеком на свою забывчивость, - что она как будто не очень напористая. Не из
тех, которые берут приступом.
- Она кротка, как голубица, мистер Фледжби.
- Ну, разумеется, что же вы еще можете сказать! - огрызнулся Фледжби,
немедленно ставший на стражу своих интересов. - Но пусть будет так: говорю
я, а слушаете - вы. А я говорю, имея перед глазами пример моего покойного
родителя и моей покойной родительницы, что Джорджиана, кажется, не из тех,
которые берут приступом.
Уважаемый мистер Лэмл был наглец и по природе своей, и по всем навыкам.
Видя, как Фледжби смелеет все больше и больше, он понял, что заискиванием
тут ничего не добьешься, и грозно уставился в маленькие глазки своего
хозяина, пробуя, не подействует ли на него иное обращение. Удовлетворенный
ответом, полученным от этих маленьких глазок, он пришел в бешенство и с
такой силой ударил кулаком по столу, что посуда на нем задребезжала и
пустилась в пляс.
- Вы слишком много себе позволяете, сэр! - крикнул мистер Лэмл,
поднимаясь со стула. - Вы дерзкий негодяй! Как прикажете понимать ваше
поведение?
- Слушайте, - запротестовал Фледжби. - Перестаньте буянить!
- Вы слишком много себе позволяете, сэр! - повторил мистер Лэмл. - Вы
дерзкий негодяй!
- Да нет, слушайте! - взывал к нему Фледжби, сдавая позиции.
- Вы низкая, грубая скотина! - гремел мистер Лэмл, свирепо озираясь по
сторонам. - Вы бы у меня получили хорошего пинка в зад, если бы ваш лакей
дал мне шесть пенсов из хозяйских денег, чтобы я почистил потом сапоги, -
потому что на вас и тратиться-то жалко!
- Нет, нет! - взмолился Фледжби. - Что вы говорите! Одумайтесь!
- Слушайте, мистер Фледжби, - сказал Лэмл, надвигаясь на него. -
Поскольку вы осмеливаетесь перечить мне, я вам сейчас покажу, с кем вы
имеете дело. Позвольте мне ваш нос!
Но Фледжби прикрыл нос ладонью и пробормотал, пятясь назад:
- Нет, пожалуйста, не надо!
- Позвольте мне ваш нос! - повторил Лэмл.
Все еще прикрывая эту часть своего лица ладонью и пятясь назад, мистер
Фледжби твердил (по-видимому, схватив сильный насморк):
- Нед! Божалуйста, не дадо!
- И этот молокосос, - воскликнул Лэмл, останавливаясь и самым
внушительным образом выпячивая грудь, - этот молокосос позволяет себе
кривляться передо мной, тогда как я, из всех известных мне молокососов,
одному ему предложил воспользоваться такой блестящей возможностью! Этот
молокосос позволяет себе зазнаваться только потому, что у меня, в ящике
письменного стола, лежит документ, написанный его грязной рукой, - его
обязательство выдать мне мизерную сумму в уплату за одно событие, которое
может свершиться только с моей помощью и с помощью моей жены. Этот
молокосос, этот Фледжби, осмеливается дерзить мне, Лэмлу! Позвольте ваш нос,
сударь!
- Нет! Стойте! Я прошу прощения! - униженно пролепетал Фледжби.
- Что вы сказали, сэр? - спросил мистер Лэмл, прикидываясь, будто
ярость затуманила ему рассудок.
- Я прошу прощения, - повторил Фледжби.
- Громче, сэр! Кровь бросилась мне в голову от справедливого
негодования. Я вас не слышу.
- Я сказал, - из учтивости Фледжби подчеркивал каждое слово, - прошу -
прощения. Мистер Лэмл выдержал паузу.
- Будучи джентльменом и человеком чести, - проговорил он, бросаясь в
кресло, - я складываю оружие.
Мистер Фледжби, хоть и не так эффектно, но тоже сел в кресло и
медленно, постепенно отнял руку от носа.
Чувство скромности помешало ему высморкаться сразу после того, как эта
часть его лица удостоилась чуть ли не всенародного внимания. Впрочем,
мало-помалу он преодолел свою нерешительность и позволил себе такую
вольность.
- Лэмл, - залебезил мистер Фледжби, высморкавшись. - Надеюсь, мы с вами
снова друзья?
- Мистер Фледжби, - провозгласил Лэмл, - ни слова больше.
- Я, кажется, слишком уж разошелся, - сказал Фледжби, - но это не
намеренно.
- Ни слова, ни слова больше! - величественным тоном повторил мистер
Лэмл. - Позвольте... - Фледжби вздрогнул. - Позвольте вашу руку.
Последовал обмен рукопожатиями и всяческими любезностями, в особенности
со стороны мистера Лрмла, который был таким же трусом, как и Фледжби, и
наравне с ним подвергался опасности навсегда проиграть борьбу за первенство
в их отношениях. Впрочем, он вовремя собрался с духом и сумел использовать
сведения, прочтенные в глазах своего собеседника.
К концу завтрака между ними установилось полное взаимопонимание. Было
условлено, что мистер и миссис Лэмл продолжат свои махинации, будут
ухаживать вместо Фледжби и обеспечат ему победу. Он же, со своей стороны,
смиренно признавшись в нехватке светской любезности, умолял, чтобы его
искусные помощники оказали ему всяческую поддержку.
Мог ли мистер Подснеп подозревать, какие козни плетутся вокруг его
Молодой особы, какие капканы расставлены на ее пути! Он полагал, что его
Молодая особа живет в покое и безопасности в храме подснепизма, выжидая того
часа, когда она, Джорджиана, сочетается браком с избранником Подснепа,
который предоставит ей пользоваться и владеть его достоянием нераздельно с
ним. Молодую особу мистера Подснепа бросило бы в краску при одной только
мысли, что можно иметь другие соображения по этому поводу, а не идти замуж
за того, кого ей укажут, и, согласно брачному контракту, нераздельно с ним
пользоваться и владеть его достоянием. Кто отдает эту женщину в жены этому
мужчине? Я, Подснеп. И да зачахнет в корне дерзновенное помышление, будто
какое-либо иное, низшее существо может стать между нами!
День был субботний, а Фледжби смог выйти из дому, восстановив наперед
бодрость духа и обычную температуру носа, только после полудня. Шагая по
направлению к Сити, он двигался навстречу людскому потоку, выливавшемуся
оттуда, и на Сент-Мэри-Экс попал лишь тогда, когда эта улица совсем
обезлюдела и притихла. В нависшем над мостовой светло-желтом доме, около
которого Фледжби задержал шаги, тоже стояла полная тишина. Шторы наверху
были спущены, и дощечка с надписью "Пабси и К
o" словно дремала за стеклом
конторы в нижнем этаже, смотревшей своим единственным оком на сонную улицу.
Фледжби постучал, позвонил, Фледжби позвонил, постучал, но дверь ему не
открывали.
Фледжби пересек узкую улочку и посмотрел на окна верхнего этажа, но
оттуда никто не посмотрел на Фледжби. Он рассердился, снова пересек узкую
улочку и, видимо вспомнив о своих недавних испытаниях, дернул за ручку
звонка, будто это был нос у дома. Ухо, прижатое к замочной скважине, уверило
его наконец, что внутри кто-то есть. Взгляд, устремленный в замочную
скважину, вероятно, подтвердил показания уха, так как Фледжби сердито дернул
дом за нос и дергал и дергал его до тех пор, пока в темном дверном проеме не
появился нос, но уже человеческий.
- Эй вы, сударь! - крикнул Фледжби. - Это что за шутки?
Его слова относились к еврею в старомодном длиннополом лапсердаке с
глубокими карманами - к почтенному старцу с большой блестящей лысиной,
окаймленной длинными седыми волосами, переплетающимися с бородой; к старцу,
который приветствовал его по-восточному учтиво, склонив голову и протянув
руки ладонями вниз, словно стараясь этим исполненным благородства движением
умилостивить своего разгневанного властелина.
- Как прикажете понимать ваше поведение? - бушевал Фледжби.
- Добрый хозяин, - отвечал старик. - Сегодня праздник, я никого не
ждал.
- К черту праздники! - крикнул Фледжби, входя в дом. - Тебе-то что за
дело до наших праздников! Запри дверь.
Старик повиновался, снова склонив голову. В передней за дверью висела
его ветхая широкополая шляпа с низкой тульей, такая же старомодная, как и
лапсердак; в углу стоял его посох - не палка, а настоящий посох. Фледжби
вошел в контору, взобрался на высокую табуретку и сдвинул шляпу набекрень.
По стенам конторы были развешаны нитки стекляруса, на полках стояли
небольшие ящики, дешевые часы, дешевые цветочные вазы - все иноземный товар.
Фледжби в заломленной набекрень шляпе сидел на табурете, болтая ногой,
и молодость его явно проигрывала по сравнению со старостью еврея, который
стоял, склонив непокрытую голову, и поднимал глаза на хозяина лишь тогда,
когда тот спрашивал его о чем-нибудь. Одежда на старике была такая же
ветхая, как и шляпа, висевшая в передней, но, несмотря на свой убогий вид,
он не вызывал к себе неприязненного чувства. А в молодом Фледжби, хоть и
щеголевато одетом, было что-то мерзкое.
- Вы, сударь, так и не объяснили мне, что значит ваше поведение, -
сказал Фледжби, почесывая голову полями шляпы.
- Хозяин, я пошел подышать воздухом.
- Уж не в погребе ли, где ничего не слышно!
- На крыше.
- Вот это я понимаю! Так-то ты печешься о деле!
- Хозяин, - серьезно и терпеливо отвечал Старик, - для каждой сделки
требуется по крайней мере два человека, а сегодня праздник, и я остался
один.
- Вот оно что! Нельзя сразу быть и за продавца и за покупателя? Так,
кажется, говорят у вас, у евреев?
- Если так говорят, значит это правда, - с улыбкой ответил старик.
- Не мешает вам сказать кое-когда и правду, уж очень много вы лжете, -
заметил Очаровательный Фледжби.
- Хозяин, - сдержанно, но веско отвечал старик, - лжи очень много
повсюду, у людей всех вероисповеданий.
Несколько огорошенный таким ответом, Очаровательный Фледжби снова
почесал полями шляпы свою умную голову, чтобы выиграть время и собраться с
мыслями.
- Да вот, например, - заговорил он наконец, словно последняя реплика
ему и принадлежала. - Кому, кроме нас с тобой, приходилось слышать, что
еврей может быть бедняком?
- Самим же евреям, - с улыбкой поднимая на него глаза, сказал старик. -
Им часто приходится слышать о бедных евреях и помогать бедным евреям.
- Чепуха! - отрезал Фледжби. - Ты прекрасно понимаешь, к чему я клоню.
Тебе очень хотелось бы прикинуться бедняком, да меня не проведешь. Признайся
лучше, сколько ты заработал на моем покойном родителе. Может, тогда я стану
лучшего мнения о тебе.
Вместо ответа старик склонил голову и, как прежде, протянул руки
вперед.
- Перестань кривляться! Тут не школа для глухонемых, - сказал
остроумный Фледжби. - Веди себя по-христиански... насколько тебе это
удастся.
- Болезни и несчастья довели меня до нищеты, - ответил старик, - и весь
мой капитал вместе с процентами перешел в руки вашего отца. А вы, наследник,
были настолько милостивы, что простили мне долги и определили меня сюда.
Он сделал легкое движение руками, словно поднес к губам край
воображаемой мантии, ниспадавшей с плеч благородного юноши, который сидел
перед ним. Жест этот, при всей его смиренности, был настолько живописен, что
не унизил старика.
- Больше от тебя, видно, ничего не добьешься, как ни старайся, -
пробормотал Фледжби и бросил свирепый взгляд на своего собеседника, будто
примериваясь, не выбить ли ему два-три зуба. - Признайся мне только вот в
чем, Райя: кто-нибудь теперь считает тебя бедняком?
- Никто, - сказал старик.
- Вот так и надо, - одобрительно заметил Фледжби.
- Никто, - повторил старик, медленно и грустно покачав головой. - Все
думают, это небылица. Если б я сказал: "Эти товары не мои", - быстрым
движением своей гибкой руки он показал на вещи, лежавшие по полкам, - если б
я сказал: "Это все принадлежит молодому джентльмену, христианину, который
поставил меня торговать здесь и которому я обязан отчитываться в каждой
проданной бусинке", - мне рассмеялись бы в лицо. А когда сюда приходят по
более серьезным делам, за ссудой, я говорю...
- Берегись, старик! - перебил его Фледжби. - Смотри не проболтайся!
- Сударь, от меня слышат только то, что вы сейчас сами услышите. Когда
я говорю: "Я ничего не обещаю, я не могу решать за другого, я должен
спросить хозяина. Все зависит от него, у меня нет своих денег, я бедный
человек", - мне не верят и так сердятся, что иной раз призывают гнев Иеговы
на мою голову.
- Вот и отлично! - воскликнул Очаровательный Фледжби.
- А бывает и так, что мне говорят: "Неужели нельзя обойтись без этих
уверток, мистер Райя? Бросьте, мистер Райя, бросьте! Ваш народ любит
хитрить". - Мой народ! - "Если вы согласны дать ссуду, выкладывайте деньги,
и поскорее! Если же не согласны, так и скажите!" Мне никогда не верят.
- Вот и хорошо, - сказал Очаровательный Фледжби.
- Мне говорят: "Понятно, мистер Райя, все понятно! Достаточно только
посмотреть на вас, и все становится понятно".
"Молодец! Такого мне и надо! - подумал Фледжби. - И я тоже молодец, что
выискал тебя. Я, может, соображаю не так быстро, но зато уж действую
наверняка".
Ни звука из этого мысленного монолога не произнес мистер Фледжби вслух,
из опасений, как бы его слуга не возомнил о себе. Но, глядя на старика,
который неподвижно стоял перед ним со склоненной головой и потупленным
взором, он думал, что если уменьшить ему хотя бы на дюйм лысину, укоротить
на дюйм волосы, на дюйм полы лапсердака, на дюйм поля шляпы, на дюйм посох -
тогда доходы его хозяина, Фледжби, уменьшатся на сотни фунтов.
- Слушай, Райя. - снова заговорил он, умиротворенный столь приятными
для себя размышлениями. - Я хочу скупить побольше просроченных векселей.
Займись этим.
- Будет сделано, сударь.
- Я подвел недавно кое-какие итоги и убедился, что эти операции, в
общем, недурно окупаются. Надо их расширить. Кроме того, меня интересуют
финансовые дела некоторых людей. Так что не зевай.
- Все будет исполнено без промедления, сударь.
- Намекни, где следует, что ты скупаешь просроченные векселя пачками -
на вес, разумеется, если тебе дадут предварительно просмотреть их. Да, вот
еще что. Счетные книги принеси мне на проверку, как всегда, в понедельник, к
восьми часам утра.
Райя вынул из-за пазухи складную грифельную дощечку и сделал в ней
пометку.
- Вот и все, что я хотел тебе сказать, - ворчливо буркнул Фледжби,
слезая с табуретки. - Разве только добавлю еще: будьте любезны, сэр, дышать
воздухом в таком месте, откуда слышен звонок, или стук дверного молотка, или
и то и другое. Да, кстати, как это ты ухитряешься дышать воздухом на крыше?
Высовываешь голову из дымовой трубы, что ли?
- Здесь крыша плоская, сударь, и я развел на ней маленький садик.
- Деньги там прячешь, старый лис?
- Мой клад, хозяин, вполне поместился бы в горстке земли, что я насыпал
для своего сада, - отвечал Райя. - Двенадцать шиллингов в неделю - такое
жалованье и мне, старику, прятать нечего.
- Хотел бы я знать, сколько ты на самом деле накопил, - сказал Фледжби,
которого весьма устраивала собственная выдумка, будто старик богатеет на
таком жалованье. - Ну, ладно! Надо еще полюбоваться твоим садом на крыше.
Старик растерянно попятился от него.
- Простите, сударь, но у меня там гости.
- Вот как! - воскликнул Фледжби. - А ты разве не знаешь, кто хозяин
этого дома?
- Хозяин вы, сударь, а я здесь только слуга.
- То-то же! Я уж подумал, что ты упустил это из виду, - сказал Фледжби
и, уставившись на бороду Райи, стал ощупывать себе щеки. - Принимает гостей!
И где - в моем доме!
- Пойдемте, сударь, я покажу вам своих гостей! Вы сами признаете, что
они никому и ничему повредить не могут.
Склонившись на ходу в почтительном поклоне, так непохожем на все то,
что мистер Фледжби мог бы проделать с помощью своих рук и головы, Райя стал
подниматься вверх по лестнице. Глядя, как старик медленно шагает, опираясь
на деревянные перила, подметая ступеньки длинными полами своего черного
широкого, словно плащ, лапсердака, можно было подумать, что он возглавляет
процессию, шествующую на поклонение гробнице какого-нибудь пророка. Но
Очаровательный Фледжби, вместо того чтобы обременять свое воображение таким
вздором, прикидывал в уме, когда у старика начала расти борода, и снова
восхитился - до чего же он подходит для роли, на которую его определили.
Последние две-три ступеньки подвели их к низкой притолоке, и,
согнувшись под ней, они вышли на крышу. Райя остановился, протянул руку и
показал хозяину своих гостей.
Лиззи Хэксем и Дженни Рен. И для них добрый еврей, видимо инстинктивно
подчиняясь древним традициям своей расы, постелил на крыше коврик. Сидя на
нем возле такого неромантического предмета, как закопченная дымовая труба,
по которой поднимался чахлый вьюнок, девушки вдвоем читали книгу - читали
внимательно; у Джении выражение лица было сосредоточенное, а у Лиззи -
немного напряженное. На коврике лежали еще две-три книжки, стояла дешевая
корзинка с дешевыми фруктами и вторая побольше, с нитками стекляруса и
прочей блестящей мишурой. Несколько ящиков со скромными цветами и зеленью
дополняли собой этот садик, а дымовые трубы, точно во вдовьих чепчиках,
подрагивали колпачками на ветру и веером развевали вокруг себя клубы дыма,
горделиво обмахиваясь ими и с удивлением поглядывая по сторонам.
Отведя глаза от книги, чтобы на память повторить прочитанное, Лиззи
первая заметила, что на них смотрят. Она встала, а мисс Рен, не поднимаясь,
весьма непочтительным тоном заявила важному владельцу дома:
- Не знаю, кто вы такой, но я все равно не встану, потому что у меня
болит спина и ноги не слушаются.
- Это мой хозяин, - сказал Райя, выступая вперед.
("Не похож! Разве хозяева такие бывают?" - подумала мисс Рен, скосив на
Фледжби глаза и вздернув подбородок.)
- А это, сударь, - продолжал старик, - маленькая швея, которая и шьет
только на маленьких. Дженни, расскажи хозяину сама.
- На кукол шью, только и всего, - коротко ответила Дженни. - С
примеркой очень трудно, потому что фигуры у них ни то ни се. Каждый раз
гадаешь, где же талия?
- А это ее подруга. - Старик указал на Лиззи. - Работящая девушка и
скромная. Да они обе такие. Трудятся с утра до вечера, сударь, с утра до
вечера, а найдется свободный часок, вот хоть сегодня, в праздник, так сразу
за ученье.
- А что толку от этого? - заметил Фледжби.
- Кому как, - отрезала мисс Рен.
- Я познакомился с этими девушками, сударь, - продолжал старик, видимо
стараясь вызвать кукольную швею на разговор, - когда они приходили ко мне
покупать всякие обрезки и остатки для мастерской мисс Дженни. Наши остатки
попадают в самое лучшее общество, сударь, к ее румяным маленьким заказчицам.
Все это идет на отделку их шляпок и бальных платьев, в которых они, по
словам мисс Дженни, бывают даже при дворе.
- А-а! - Фледжби пришлось напрячь все свои умственные способности,
чтобы разобраться в этих кукольно-галантерейных делах. - Значит, у нее в
корзине сегодняшние покупки?
- Значит, так, - подтвердила мисс Дженни. - И, значит, она за них
заплатила.
- Ну-ка, дайте взглянуть, - скомандовал недоверчивый хозяин. Райя подал
ему корзинку. - Сколько же за все?
- На два серебряных шиллинга не поскупилась, - ответила мисс Рен.
Отвечая на вопросительный взгляд Фледжби, Райя подтвердил ее слова
двумя кивками. По одному кивку на шиллинг.
- Ну что ж, - сказал Фледжби, копаясь в корзине, - цена не плохая. Но и
товару вам тоже не пожалели, мисс... как вас там?
- Имя не трудное - Дженни, - преспокойно подсказала ему эта юная особа.
- Товару вам не пожалели, мисс Дженни, хотя цена не плохая. А вы... -
обращаясь ко второй гостье, - вы здесь тоже что-нибудь покупаете, мисс?
- Нет, сэр.
- И ничего не продаете, мисс?
- Нет, сэр.
Поглядев искоса на неотвязного Фледжби, Дженни тихонько тронула подругу
за руку, потом потянула подругу к себе, и той пришлось опуститься на колени
рядом с ней.
- Мы так счастливы, что можно приходить сюда отдыхать, сэр, - сказала
кукольная швея. - Ведь вы даже представить себе не можете, как нам хорошо
здесь. Правду я говорю, Лиззи? Тишина, воздух!
- Тишина! - повторил Фледжби, презрительно мотнув головой в сторону
грохочущего Сити. - Воздух! Пф! - последнее относилось к дыму.
- Да, - сказала Дженни. - Зато высоко, высоко! Смотришь сверху, как
облака проносятся над узкими улочками, не замечая их, и как золотые лучи
тянутся к высоким горам, в небо, откуда дует ветер, и такое у тебя чувство,
будто ты мертвая. - Девочка устремила глаза ввысь, подняв свою тонкую,
прозрачную руку.
- Как же это мертвые себя чувствуют? - с оторопелым видом спросил
Фледжби.
- Ах! Так покойно, так мирно! - воскликнула девочка и улыбнулась. - А
душа преисполнена такой благодарности! Слышишь, как живые плачут, трудятся,
окликают друг друга там, внизу, на темных, узких улицах, и жалеешь их от
всего сердца. И кажется, будто цепи спадают с ног и всю тебя охватывает
такое странное чувство - и радостно тебе и грустно.
Взгляд девочки упал на старика, который стоял, сложив руки на груди, и
спокойно смотрел на нее.
- Да вот только минуту назад, - продолжала она, протянув к нему руку, -
мне почудилось, будто он поднялся из могилы. Он вышел из этой низкой двери
такой сгорбленный, усталый, потом вздохнул глубоко-глубоко, выпрямился,
обвел глазами небо, подставил лицо ветру, и его жизни там, внизу, в темноте,
пришел конец... А потом его снова позвали обратно, - добавила она, устремив
на Фледжби взгляд, в котором не было и следа прежней просветленности. -
Зачем вы его позвали?
- Он не поторопился на мой зов, - буркнул Фледжби.
- Ведь вы не мертвый, - сказала Дженни Рен. - Ну и возвращайтесь назад,
к живым.
Сочтя такой намек вполне достаточным, мистер Фледжби кивнул на прощанье
и отвернулся от них. Райя пошел проводить его вниз по лестнице, и лишь
только они скрылись за дверью, позади послышался серебристый голосок
девочки: "Скорей назад! От жизни к смерти!" - И эти слова еще долго неслись
им вслед, мало-помалу затихая вдали: "Скорей назад! От жизни к смерти!
Скорей назад! От жизни к смерти!"
В передней Фледжби остановился под старой широкополой шляпой и,
машинально поигрывая посохом старика, проговорил:
- Красивая девушка... та, что в своем уме.
- Красивая и хорошая, - ответил Райя.
- Кто ее знает, - сказал Фледжби и свистнул. - Надеюсь, впрочем, она не
настолько испорчена, чтобы навести на контору какого-нибудь молодчика,
который взломает здесь все замки. Ты не зевай, смотри в оба. И не приглашай
сюда никаких новых знакомых, будь это хоть раскрасавицы. Полагаю, ты держишь
мое имя в тайне?
- Будьте уверены, сударь.
- Если они спросят, назови меня Пабси, или К
o, или еще как-нибудь,
только не по-настоящему.
Его признательный слуга - а признательность чувство глубокое, сильное,
стойкое у представителей этой национальности - склонил голову и на этот раз
в самом деле поднес к губам край одежды Фледжби, но таким быстрым, легким
движением, что тот ничего не заметил. И Очаровательный Фледжби вышел из
конторы, восхищаясь собственным хитроумием, с каким ему удалось обвести
еврея вокруг пальца, а старик снова побрел к лестнице.
Райя поднимался вверх по ступенькам, слыша все явственнее и явственнее
мелодичный зов или напев, и когда он поднял голову, над ним, в сияющей рамке
золотистых волос показалось лицо девочки, чистым голоском повторяющей одни и
те же слова: "Скорей назад! От жизни к смерти! Скорей назад! От жизни к
смерти!"
¶ГЛАВА VI - Загадка без отгадки§
Мистер Мортимер Лайтвуд и мистер Юджин Рэйберн снова сидели вдвоем в
Тэмпле. Однако на этот раз мы застали их вечерней порой не в конторе нашего
видного адвоката, а в столь же мрачных апартаментах второго этажа, на черной
двери которых, похожей на тюремную, была дощечка с надписью:
Частная квартира
<> М-р ЮДЖИН РЭЙБЕРН <>
<> М-р МОРТИМЕР ЛАЙТВУД <>
(Контора м-ра Лайтвуда напротив).
Судя по всему, помещение это было снято и обставлено совсем недавно.
Белые буквы дощечки отличались чрезвычайной белизной и чрезвычайно сильным
запахом; свежая лакировка столов и стульев заставляла (подобно свежести леди
Типпинз) несколько сомневаться в ее естественности, а ковры и дорожки сразу
бросались в глаза чрезмерной четкостью узоров. Впрочем, можно было не
сомневаться, что Тэмпл, имеющий обыкновение умерять тон как неодушевленным,
так и одушевленным предметам, не преминет в самом ближайшем будущем навести
свои порядки и здесь.
- Ну что ж, - сказал Юджин, сидевший налево от камина. - Я чувствую
себя более или менее сносно. Надеюсь, наш обойщик тоже ни на что не может
пожаловаться.
- А с чего бы ему жаловаться? - спросил Лайтвуд, сидевший направо от
камина.
- Да, разумеется, - задумчиво проговорил Юджип. - Ведь он не посвящен в
наши финансовые дела и может пребывать в полном спокойствии.
- Мы ему заплатим, - сказал Мортимер.
- Заплатим? - удивленно протянул Юджин. - Да неужели?
- Во всяком случае, я намерен заплатить, - возразил Мортимер слегка
обиженным тоном.
- Ах, я тоже намерен! - воскликнул Юджин. - Но у меня столько всяких
намерений, что... что я ничего не намерен делать.
- Как так?
- У меня столько всяких намерений, мой дорогой Мортимер! Но они
остаются всего лишь намерениями, а это равносильно ничегонеделанью.
Мортимер, удобно откинувшись на спинку кресла, с минуту смотрел на
своего друга, тоже удобно откинувшегося на спинку кресла, потом вытянул ноги
поближе к огню и сказал с улыбкой, которую Юджин Рэйберн, казалось бы, сам
того не желая, всегда вызывал в нем.
- Однако твои причуды сильно раздули счет.
- И он называет мою домовитость причудой! - воскликнул Юджин, возводя
очи к потолку.
- Наша идеальная маленькая кухонька, - продолжал Мортимер, - в которой
никто никогда не будет стряпать...
- Друг мой! Дорогой мой друг! - перебил его Юджин, лениво приподняв
голову со спинки кресла. - Сколько раз мне приходится повторять, что важна
не сама кухня, а ее моральное воздействие!
- Моральное воздействие на кого - на тебя? - рассмеялся Лайтвуд.
- Окажи мне такую любезность, - с полной серьезностью проговорил Юджин,
вставая с кресла, - пойдем обследуем ту часть наших апартаментов, которую ты
столь опрометчиво подвергаешь осмеянию. - Он взял свечу и провел своего
друга в маленькую узкую комнатку - четвертую в их квартире, - заботливо
оборудованную под кухню. - Прошу полюбоваться, - сказал Юджин. - Миниатюрный
бочонок для муки, скалка, ящичек для пряностей, полочка с глиняной посудой,
доска для резки мяса, кофейная мельница, кухонный шкафчик, в котором с
большим вкусом расставлена посуда: кастрюли, сковородки, вертел, прелестный
чайник и целая батарея колпаков для блюд. Все эти предметы могут оказать
огромное моральное воздействие и пробудить во мне стремление к домовитости.
Во мне, а не в тебе, ибо ты человек безнадежный. Откровенно говоря, я уже
начинаю чувствовать на себе это воздействие. Будь любезен заглянуть в мою
спальню. Видишь? Секретер красного дерева с множеством отделений, по одному
на каждую букву алфавита. Для какой цели они предназначены? Допустим,
приходит счет - хотя бы от некоего Джонса. Я сажусь за секретер, делаю на
счете надпись "Джонс" и кладу этот документ в отделение на букву "Д". Почти
то же самое, что получить расписку в уплате долга, - по крайней мере меня
это вполне удовлетворяет. И я очень хотел бы, Мортимер, - Юджин сидел на
кровати и вещал тоном философа, наставляющего ученика. - Я очень хотел бы,
чтобы ты, следуя моему примеру, выработал в себе пунктуальность и
методичность и, живя в окружении предметов, которые оказывают огромное
моральное воздействие на человека, обрел стремление к домовитости.
Мортимер снова рассмеялся и ответил на тираду своего приятеля обычными
в подобных случаях возгласами: "Ну можно ли так паясничать!", "Какой ты
чудак!" Но вот он умолк, и лицо его сразу приняло серьезное, а может быть, и
встревоженное выражение. Несмотря на дурную привычку напускать на себя
пресыщенный, равнодушный вид, - привычку, ставшую его второй натурой,
Мортимер был очень привязан к своему другу. Он подпал под влияние Юджина,
когда они еще вместе учились в школе, и по сию пору подражал ему, восхищался
им, любил его ничуть не меньше, чем в те давно минувшие дни.
- Юджин, - начал он, - постарайся быть серьезным хотя бы минуту, я хочу
серьезно поговорить с тобой.
- Поговорить, да еще серьезно? - переспросил Юджин. - Моральное
воздействие начинает сказываться! Ну, говори.
- Хорошо. Хотя ты все еще не настроился на серьезный лад.
- В этой тяге к серьезным беседам, - пробормотал Юджин, как бы в
глубоком раздумье, - чувствуется благотворное влияние мучного бочонка и
кофейной мельницы. Я удовлетворен!
- Юджин, - продолжал Мортимер, не смущаясь тем, что его перебили, и
кладя руку на плечо друга, сидевшего перед ним на кровати. - Ты что-то
утаиваешь от меня.
Тот посмотрел на него и ничего не сказал.
- Ты таился от меня все лето. Мы задумали провести отдых на лодке, и ты
обрадовался этому, как в детстве, когда нас с тобой учили работать веслами,
потом сразу охладел к поездке, явно тяготился ею и то и дело куда-то
исчезал. Со свойственной тебе чудаковатостью, которую я так хорошо знаю и
так люблю, ты твердил мне десятки раз, что боишься, как бы мы не надоели
друг другу, что твои отлучки - это мера предосторожности. Но в конце концов
я начал думать: может быть, за ними что-то кроется? Я тебя ни о чем не
спрашиваю, сам ты молчишь. Однако факт остается фактом. Признайся, так это
или не так?
- Клянусь тебе, Мортимер, - серьезно проговорил Юджин после короткой
паузы, - что я и сам не знаю.
- Не знаешь, Юджин?
- Честное слово, не знаю. Верь мне! Я разбираюсь в самом себе гораздо
хуже, чем в других людях.
- Ты что-то задумал?
- Задумал? Да как будто нет.
- Во всяком случае, у тебя появились какие-то интересы, которых раньше
не было.
- Право, не знаю, - отвечал Юджин, подумав минутку, и неуверенно
покачал головой. - Иногда мне казалось - да, иногда - нет. Временами мысли
мои действительно были чем-то заняты, а потом я думал: "Вздор, надоело,
зачем себя связывать!" Я признался бы тебе, но, честное слово, я сам ничего
не знаю.
Он встал с кровати, тоже положил Лайтвуду руку на плечо и сказал:
- Принимай своего друга таким, какой он есть, дорогой Мортимер. Моя
натура тебе хорошо известна. Ты знаешь, что скука гоняется за мной по пятам.
Ты знаешь, что, став взрослым и признав себя ходячей загадкой, я изо всех
сил старался разгадать ее и наскучил самому себе до предела. Ты знаешь, что
под конец я оставил эти попытки и на все махнул рукой. Как же можно
требовать от меня ответа, если я до него не докопался? Помнишь старинную
детскую загадку? "Думай, голову ломай, - кто я, кто я, отгадай!" Так вот,
отгадать я не в силах.
Это фантастическое признание было настолько в духе беспечного Юджина,
что Мортимер не решился счесть его ответ простой уверткой. Кроме того, Юджин
говорил с подкупающей искренностью и оказывал особую честь своему другу, не
распространяя на него своего пренебрежительно равнодушного отношения ко
всему на свете.
- Пойдем, старина, - сказал Юджин. - Пойдем покурим. Посмотрим, что из
этого получится. Может быть, после сигары наступит просветление, и тогда я
немедленно во всем тебе признаюсь.
Они вернулись в гостиную и распахнули там окна, потому что камин горел
жарко. Потом закурили сигары и, облокотившись о подоконник, стали смотреть
на освещенный луной двор.
- Сигара не подействовала, - сказал Юджин после долгой паузы. - Не
сердись, мой дорогой Мортимер, но признания у меня что-то не получается.
- Если не получается, - ответил тот, - значит ничего нет. И ничего не
будет. Ничего такого, что могло бы причинить вред тебе или...
Юджин остановил Лайтвуда, коснувшись рукой его плеча, взял из
цветочного горшка на подоконнике комок сухой земли и ловко швырнул им в
маленькое пятно света внизу. Удовлетворившись своей меткостью, он повторил:
- Или?
- Или кому-нибудь другому.
- Каким же образом... - Юджин взял второй комок и не менее метко попал
им в ту же мишень. - Каким же образом тут может пострадать кто-то другой?
- Не знаю.
- И кто... - Юджин швырнул третий комок. - Кто именно?
- Не знаю.
Задержав занесенную над головой руку с очередным комком земли, Юджин
пытливо и несколько подозрительно посмотрел в лицо другу. Тот ответил ему
прямым, открытым взглядом.
- Двое запоздалых странников, плутая в лабиринте юриспруденции, зашли к
нам во двор, - сказал Юджин, услышав звук чьих-то шагов, и посмотрел вниз. -
Они изучают дощечки на двери номер один, разыскивая нужную им фамилию. Не
найдя ее, переходят к двери номер два. На шляпу странника номер два, того,
что поменьше ростом, я бросаю этот комок земли. Попадаю прямо в цель и с
безмятежным видом продолжаю курить, устремив взор в небеса.
Странники взглянули вверх, на окна, сказали что-то друг другу и снова
занялись осмотром дверей. По-видимому, результаты осмотра удовлетворили их,
так как через минуту они скрылись из виду в подъезде.
- Дай им только выйти, - сказал Юджин, - я их обоих уложу на месте, - и
приготовил два комочка земли.
Он не мог предполагать, что эти люди ищут его или Лайтвуда. Но,
по-видимому, так оно и было, ибо вскоре в их дверь постучали.
- Не ходи, Юджин, сегодня моя очередь, - сказал Мортимер. Юджина не
понадобилось уговаривать; ничуть не интересуясь тем, кто же это стучится к
ним, он спокойно продолжал курить до тех пор, пока вернувшийся обратно
Мортимер не тронул его за плечо. Тогда он поднялся с подоконника и с первого
взгляда узнал вошедших.
Это были Чарли Хэксем и учитель.
- Ты помнишь этого юношу? - спросил Мортимер.
- Дай мне на него взглянуть, - невозмутимым тоном ответил Рэйберн. - А,
да! Помню.
Он не собирался, как в первый раз, взять мальчика за подбородок, но
тот, заподозрив его в этом, сердито вздернул локоть на уровень лица. Рэйберн
со смехом перевел взгляд на Лайтвуда в надежде, что друг объяснит ему это
странное посещение.
- Он хочет поговорить о чем-то.
- Разумеется, с тобой, Мортимер?
- Я сам так думал, но, оказывается, нет. Он хочет поговорить с тобой.
- Да, с вами, - подтвердил мальчик. - И я скажу все, что мне надо
сказать, мистер Юджин Рэйберн!
Скользнув по нему взглядом, словно по пустому месту, Юджин посмотрел на
стоявшего поодаль Брэдли Хэдстона. Потом повернулся к Лайтвуду и, стараясь
как можно ленивее растягивать слова, спросил:
- А другой кто?
- Я друг Чарли Хэксема, - ответил Брэдли. - Я учитель Чарли Хэксема.
- В таком случае, уважаемый сэр, вам не мешало бы научить своих
учеников хорошим манерам, - сказал Юджин.
Преспокойно попыхивая сигарой, он облокотился о каминную доску и
посмотрел на учителя в упор. Это был жестокий своей холодной
презрительностью взгляд, говоривший о том, что Юджин считал полным
ничтожеством человека, который стоял перед ним. Тот в свою очередь посмотрел
на Юджина, и взгляд его был не менее жесток, хотя вместо презрения в нем
бушевала смертельная ревность и яростная злоба.
Примечательное обстоятельство! Ни Юджин Рэйберн, ни Брэдли Хэдстон не
уделили ни единого взгляда мальчику. Во время дальнейшего разговора оба они,
независимо от того, кто из них говорил или кто к кому обращался, смотрели
только друг на друга. Они понимали друг друга безошибочно, и это скрытое от
посторонних взаимопонимание ожесточало их.
- Мои ученики, мистер Юджин Рэйберн, - побелевшими, трясущимися губами
проговорил Брэдли, - не лишены чувств, вполне естественных и высоких чувств,
которых не заглушить учительскими наставлениями.
- Смею думать, что это относится ко всем их чувствам, не только
высоким, но и низменным, - ответил Юджин, с наслаждением затягиваясь
сигарой. - Вы, оказывается, совершенно точно знаете мое имя и фамилию.
Будьте любезны назвать себя.
- Вряд ли вам интересно это знать, но...
- Вы правы. - Юджин сразу воспользовался его оплошностью и нанес удар
со всей силой. - Меня ваше имя совершенно не интересует. Я могу называть вас
просто учитель, тем более что это весьма почтенное звание. Вы правы,
учитель.
Боль от этого удара была особенно чувствительна еще и потому, что
Брэдли Хэдстон, не остерегшись в запальчивости, сам дал к нему повод. Он
сжал губы, чтобы они не дрожали, но дрожь все же пробежала по ним.
- Мистер Юджин Рэйберн, - сказал мальчик, - мне давно хотелось
поговорить с вами. Так хотелось, что мы отыскали ваш адрес в справочнике и
были у вас в конторе, а из конторы пришли сюда.
- Вы не пожалели трудов, учитель, - заметил Юджин, сдунув пушистый
пепел с сигары. - Надеюсь, они не пропадут даром.
- И я очень рад, - продолжал мальчик, - что буду говорить в присутствии
мистера Лайтвуда, потому что благодаря мистеру Лайтвуду вы и встретились с
моей сестрой.
На один только миг Рэйберн отвел глаза от учителя, чтобы проверить,
какое впечатление произвело последнее слово на Мортимера, а тот, услышав это
слово, сейчас же повернулся лицом к камину и уставился на огонь.
- И благодаря мистеру Лайтвуду вы увиделись с ней во второй раз, потому
что вы были с мистером Лайтвудом, когда нашли тело моего отца. На другой
день я опять застал вас у сестры. С тех пор вы много раз виделись с ней. Вы
встречаетесь с моей сестрой все чаще и чаще. И я хочу знать, зачем?
- Стоило ли трудиться, учитель? И ради чего? - протянул Юджин таким
тоном, будто его все это совершенно не касалось. - Разумеется, вам лучше
знать, но, по-моему, не стоило.
- Я не понимаю, мистер Рэйберн, - ответил Брэдли, свирепея все больше и
больше, - почему вы обращаетесь ко мне?
- Не понимаете? - сказал Юджин. - Тогда я не буду к вам обращаться.
Он проговорил это таким презрительным и в то же время безмятежным
тоном, что рука, сжимавшая приличную волосяную цепочку от приличных часов, с
наслаждением накинула бы эту цепочку ему на шею и задушила бы его. Не считая
нужным добавить больше ни слова, Юджин стоял, облокотившись о камин,
попыхивая сигарой, и с невозмутимым видом смотрел на кипевшего Брэдли
Хэдстона, на его судорожно стиснутую правую руку, - до тех пор, пока тот не
почувствовал, что теряет рассудок от ярости.
- Мистер Рэйберн, - снова заговорил мальчик, - мы Знаем не только то, в
чем я вас обвинил сейчас, а гораздо больше. Сестра еще не догадывается об
этом, но нам все известно. Мы с мистером Хэдстоном решили дать образование
моей сестре, и руководить ею будет сам мистер Хэдстон. Вот вы покуриваете
сигару и всем своим видом показываете, что он не заслуживает вашего
уважения, а лучшего учителя вам не найти, как ни старайтесь. Мы все
обдумали, и что же оказывается? Что оказывается, мистер Лайтвуд?
Оказывается, мою сестру уже кто-то учит без нашего ведома! Оказывается, мне,
брату, и мистеру Хэдстону, лучшему учителю, какого только можно найти, -
почитайте его аттестаты! - не удалось склонить мою сестру на свою сторону
ради ее же блага! Оказывается, моя сестра самовольно и с большой охотой
приняла помощь от кого-то другого и трудится, не жалея сил. Ведь я-то знаю,
каких трудов это стоит, и мистер Хэдстон тоже знает! Разумеется, мы с
мистером Хэдстоном догадались, что за ее уроки кто-то платит. Но кто же? Мы
решили доискаться правды, и мы доискались, мистер Лайтвуд. Платит ваш друг,
вот этот самый мистер Юджин Рэйберн. И я спрашиваю его, кто дал ему такое
право, и зачем он так делает, и как он осмелился позволить себе это без
моего согласия? Я стараюсь выбиться в люди собственными силами и с помощью
мистера Хэдстона и не могу допустить, чтобы кто-то губил мое будущее, бросая
тень на меня, на мое доброе имя! И все из-за сестры!
Эта по-мальчишески беспомощная, к тому же полная эгоизма речь могла
произвести только самое жалкое впечатление. Однако Брэдли Хэдстон, привыкший
иметь дело со школьниками, а не с людьми зрелого ума, выслушал ее с
торжествующим видом.
- И вот я заявляю мистеру Юджину Рэйберну, - продолжал мальчик,
вынужденный говорить в третьем лице, так как обращаться к Юджину прямо было
бесполезно. - Я заявляю ему, что мне не нравятся его встречи с моей сестрой,
и я требую, чтобы он прекратил всякое знакомство с нею. Только пусть не
думает, будто я опасаюсь, как бы моя сестра не заинтересовалась им.
(Мальчик презрительно усмехнулся, вслед за ним усмехнулся и учитель, а
Юджин снова сдунул пушистый пепел с сигары.)
- Довольно и того, что мне это не нравится. Я значу для моей сестры
гораздо больше, чем мистер Юджин Рэйберн может предположить. Я сам выйду в
люди и ее выведу вместе с собой. Она знает это, знает, что ее будущее
зависит от меня. Мы с мистером Хэдстоном отлично все понимаем. Моя сестра
хорошая девушка, только большая фантазерка. Разумеется, она фантазирует не о
каких-нибудь Юджинах Рэйбернах, ее голова полна романтических бредней о
долге перед покойным отцом и о других таких же вещах. Мистер Рэйберн
поощряет фантазии моей сестры, чтобы выиграть в ее глазах, и она считает
себя обязанной ему. Может статься, ей даже приятно быть ему чем-то
обязанной. Но я не желаю, чтобы моя сестра была обязана кому бы то ни было,
кроме меня и мистера Хэдстона. И я заявляю мистеру Рэйберну: если он не
прислушается к моим словам, ей же будет хуже. Пусть вникнет в это как
следует. Ей же будет хуже!
Наступило молчание, по-видимому очень тягостное для Брэдли Хэдстона.
- А теперь, учитель, - проговорил Юджин, вынимая изо рта почти
докуренную сигару и разглядывая ее, - может быть, вы уведете отсюда своего
ученика?
- Мистер Лайтвуд! - Мальчик весь вспыхнул оттого, что ему не только не
ответили, но и оставили его речь вовсе без внимания. - Надеюсь, вы учтете
каждое слово, которое я сказал вашему приятелю, каждое слово, которое ваш
приятель услышал от меня, хоть он и притворяется, будто ему ничего не было
сказано. Вам придется учесть все это, мистер Лайтвуд, потому что вы, как я
уже говорил, вы-то и свели вашего приятеля с моей сестрой. Только по вашей
милости мы его и узнали. Видит бог, он нам вовсе не нужен, и скучать по нем
мы не будем. А теперь, мистер Хэдстон, поскольку мистер Юджин Рэйберн
волей-неволей выслушал то, что я хотел ему сказать, а я высказал все до
последнего слова, нам больше нечего здесь делать, и мы можем уйти.
- Сойди вниз, Хэксем, а я задержусь тут на минутку, - ответил ему
Брэдли. Мальчик покорился с негодующим видом и, стараясь топать как можно
громче, вразвалку вышел из комнаты. Лайтвуд отвернулся к окну, облокотился
на подоконник и выглянул во двор.
- Вы думаете, я не больше стою, чем грязь у вас под ногами. - Брэдли
старался говорить раздельно и внятно, иначе он не выговорил бы ни слова.
- Поверьте мне, учитель, - ответил ему Юджин, - я о вас вовсе не думаю.
- Неправда! - сказал тот. - Вы сами понимаете, что это неправда!
- Фи! Как грубо! - проговорил Юджин. - Впрочем, где вам это понять.
- Во всяком случае, мистер Рэйберн, я понимаю хотя бы то, что мне
нечего тягаться с вами в надменности и в умении оскорблять людей. Мальчик,
который только что вышел отсюда, мог бы за каких-нибудь полчаса посрамить
вас своими познаниями в науках, но вы отнеслись к нему как к существу
низшему. Вам, вероятно, ничего не стоит поступить точно так же и со мной.
- Весьма возможно, - согласился Юджин.
- Но я не мальчик, сэр, - добавил Брэдли, сжимая цепочку в правой руке.
- И я
заставлю себя выслушать.
- Учителей слушают в классе, - сказал Юджин. - На вашем месте я бы этим
удовольствовался.
- А я не удовольствуюсь, - ответил Хэдстон, побелев от ярости. -
Неужели вы думаете, что человек, который избрал такое поприще и изо дня в
день следит за собой и сдерживает себя во всем, чтобы как можно лучше
выполнять свои обязанности, - неужели вы думаете, что такой человек лишен
человеческих чувств?
- На мой взгляд, - сказал Юджин, - вы даже слишком пылки. Хорошему
учителю не пристало давать волю своим чувствам. - И с этими словами он
швырнул окурок в камин.
- С вами, сэр, я действительно таков. И я уважаю себя за это, сэр. - Но
ведь среди моих учеников нет дьяволов.
- А среди учителей? - спросил Юджин.
- Мистер Рэйберн!
- Да, учитель?
- Сэр! Меня зовут Брэдли Хэдстон.
- Как вы совершенно справедливо изволили заметить, уважаемый, мне до
этого нет никакого дела. Что вы еще хотите сказать?
- Еще?.. Боже! Какое это несчастье! - перебил самого себя Брэдли, дрожа
всем телом и вытирая мокрое от пота лицо. - Какое несчастье, что я не могу
справиться с собой и выказываю свою слабость человеку, который держится с
таким спокойствием, хотя ему за всю его жизнь не пришлось испытать того, что
я испытал за один день! - Он выкрикнул это с болью и судорожно вцепился
руками в грудь, словно собираясь растерзать себя на части.
Юджин Рэйберн не сводил с него глаз, видимо заинтересовавшись им.
- Мистер Рэйберн, я хочу сказать вам кое-что и от своего имени.
- Ну, говорите, говорите! - Глядя, как учитель пытается взять себя в
руки, Юджин снизошел до того, что даже выказал легкое нетерпение. - И
позвольте мне напомнить вам: дверь открыта, а ваш юный друг дожидается вас
на лестнице.
- Я шел сюда, сэр, и думал: если мистер Юджин Рэйберн не пожелает
выслушать мальчика, то со мной ему никто не позволит так обойтись, и пусть
он узнает от меня, что, повинуясь чувству, мой ученик поступает разумно и
правильно. - Брэдли стоило огромных усилий сказать это.
-
Теперь все? - спросил Юджин.
- Нет, сэр, - яростно выкрикнул учитель. - Я разделяю возмущение моего
ученика по поводу ваших визитов к его сестре и по поводу той назойливости...
хуже, чем назойливости! - с которой вы навязываете ей свои услуги.
- Теперь все? - спросил Юджин.
- Нет, сэр. Я должен сказать вам, что вы не имеете никакого права так
поступать и что ваше поведение оскорбительно для его сестры.
- Вы наставляете не только брата, но и сестру? Или, может быть, вам
хочется стать ее наставником? - сказал Юджин.
Кровь бросилась Брэдли Хэдстону в лицо так бурно, словно этот удар был
нанесен кинжалом.
- Как вас понимать? - Больше учитель ничего не мог выговорить.
- Желание вполне естественное, ничего не скажешь, - преспокойно
продолжал Юджин. - Его сестра... пожалуй, это слово слишком часто у вас на
языке... Его сестра так выделяется в своей среде, она так отлична от той
мелкоты, которая окружает ее, что ваше желание вполне естественно.
- Вы издеваетесь над моей безвестностью, мистер Рэйберн?
- Ну что вы, учитель! Ведь я о вас ничего не знаю и не стараюсь узнать.
- Вы попрекаете меня моим происхождением, моим воспитанием. Так знайте
же, сэр, что, несмотря ни на что, я пробил себе дорогу в жизни. У меня есть
все основания считать себя выше вас, я с большим правом могу гордиться
собой.
- Каким образом можно чем-то попрекать человека, когда ничего о нем не
знаешь, и как можно побивать его камнями, когда их нет в руке, - такая
задача под силу только учителю. Ну,
теперь все?
- Нет, сэр. Если вам кажется, что этот мальчик...
- Которому, право, скоро наскучит ждать, - вежливо вставил Юджин.
- Если вам кажется, что у этого мальчика нет друзей, мистер Рэйберн, то
вы ошибаетесь. Я ему друг, и вы скоро убедитесь в этом.
- А вы скоро убедитесь в том, что он ждет вас на лестнице, - повторил
Юджин.
- Вы, вероятно, полагали, сэр, будто с неопытным мальчиком, у которого
нет ни друзей, ни наставников, можно не церемониться. Но ваши низкие расчеты
неправильны, предупреждаю вас. Вам придется иметь дело и со взрослым
мужчиной. Вам придется иметь дело со мной. Я поддержу его и, если
понадобится, добьюсь, что он будет отомщен. Я протяну ему руку помощи. Мое
сердце открыто для него.
- Какое совпадение! И дверь тоже открыта, - сказал Юджин.
- Я презираю ваши увертки! - воскликнул учитель. - У вас хватает
низости глумиться над моим низким происхождением. Вы презренный человек!
Если мы приходили напрасно и все останется по-прежнему, я буду действовать
так, как действовал бы, когда б считал вас своим личным врагом, хоть вы и не
заслуживаете такой чести.
С этими словами он круто повернулся и вышел, шагая с нарочитой
угловатостью, назло Юджину, стоявшему в спокойной, непринужденной позе, и
тяжелая дверь захлопнулась за ним, словно заслонка горна, скрывая за собой
его раскаленную добела ярость.
- Вот одержимый! - сказал Юджин. - Воображает, будто его матушка
известна всем и каждому!
Он окликнул Мортимера Лайтвуда. Тот отошел от окна, куда деликатно
удалился во время предыдущего разговора, и стал медленно ходить по комнате.
- Мои нежданные гости, кажется, утомили тебя, - сказал Юджин, закуривая
вторую сигару. - Если в качестве контрпретензии (прости мне судейскую
терминологию) ты захочешь пригласить к чаю леди Типпинз, я обязуюсь
ухаживать за ней.
- Юджин, Юджин, Юджин! - воскликнул Мортимер, продолжая шагать взад и
вперед. - Как это тяжело! И подумать только, что я мог проявить такую
слепоту!
- При чем тут слепота, милый? - осведомился его невозмутимый друг.
- Ты помнишь свои слова той ночью в харчевне на берегу Темзы? - сказал
Лайтвуд, останавливаясь. - О чем ты спросил меня тогда? Не кажусь ли я
самому себе, при мысли об этой девушке, этакой дрянной комбинацией предателя
с карманным воришкой?
- Да, припоминаю, - ответил Юджин.
- Кем же ты считаешь себя теперь, когда думаешь о ней?
Прямого ответа на этот вопрос не последовало. Его друг несколько раз
затянулся сигарой, а потом сказал:
- Ты ошибаешься, Мортимер. Более порядочной девушки, чем Лиззи Хэксем,
нет во всем Лондоне. Нет более порядочной девушки и среди моих родных и
среди твоих.
- Допустим. Что же дальше?
- А вот теперь, - сказал Юджин, с сомнением во взгляде следя за
Мортимером, снова зашагавшим по комнате, - теперь ты опять заставляешь меня
отгадывать загадку, перед которой я давно спасовал.
- Юджин, ты решил обольстить и бросить эту девушку?
- Разумеется, нет, друг мой!
- Ты решил жениться на ней?
- Разумеется, нет, друг мой!
- Ты решил преследовать ее?
- Друг мой! Никаких таких решений я не принимал. Я вообще не способен
что-либо решать. Если бы в голове у меня вдруг возникло какое-либо решение,
я изнемог бы от умственных усилий и немедленно махнул бы на него рукой.
- Ах, Юджин, Юджин!
- Мортимер, дорогой мой! Умоляю тебя, оставь этот меланхолически
укоризненный тон. Я могу сказать тебе только то, что знаю, и покаяться в
своем неведении относительно самого себя. Помнишь ту старинную песенку,
которая почему-то считается веселой, а на деле самая мрачная из всех, какие
только мне приходилось слышать?
Гоните меланхолию! *
Зачем нам тосковать
И жизнь с ее безумством
Слезами обливать!
Так пойте, пойте весело.
Тра-ля-тра-ля-ля-ля...
"Тра-ля-тра-ля-ля-ля" петь не стоит, мой дорогой Мортимер, тем более
что эти звукосочетания довольно бессмысленны. Давай лучше споем про загадку,
которая нам не по силам.
- Ты встречаешься с этой девушкой, Юджин? Значит, то, что говорили эти
люди, правда?
- Я признаюсь моему почтенному и ученому другу и в том и другом.
- Так чем же это кончится? Что ты делаешь? Куда ты идешь?
- Мой дорогой Мортимер! Можно подумать, что этот учитель занес сюда
заразу - ты закидал меня вопросами, как на экзамене! Тебе надо выкурить еще
одну сигару для восстановления душевного равновесия. Вот возьми, прошу тебя.
Прикури о мою, она еще не потухла. Та-ак! А теперь воздай мне должное и
согласись, что я изо всех сил стремлюсь к самосовершенствованию и что
недавние события пролили свет на нашу кухонную утварь, которую до сих пор ты
видел как в тумане и потому поторопился - да, да, поторопился! - осмеять.
Сознавая свои недостатки, я окружил себя вещами, моральное воздействие коих
способствует зарождению в человеке домовитости. Этому моральному
воздействию, а также благотворному влиянию моего закадычного друга можешь
спокойно препоручить меня со своими наилучшими пожеланиями.
- Ах, Юджин! - ласково проговорил Лайтвуд, остановившись перед ним, так
что теперь их обоих окутывало облачко сигарного дыма. - Почему ты не хочешь
ответить на мои вопросы? Чем же это кончится? Что ты делаешь? Куда ты идешь?
- Дорогой Мортимер! - сказал Юджин, разгоняя рукой дым, чтобы друг ясно
видел его лицо, его открытый взгляд. - Верь мне, я ответил бы на них ни
минуты не медля, если бы только мог. Но для этого мне надо снова попробовать
разгадать одну мучительную загадку, на которую я давно махнул рукой. Вот
она: Юджин Рэйберн. - Он похлопал себя по лбу и по груди. - "Думай, голову
ломай! Кто я, кто я, отгадай!" Нет! Разве отгадаешь? И пытаться нечего!
¶ГЛАВА VII, в которой двое заключают дружеский договор§
Расписание занятий, установленное мистером Боффи-ном и его чтецом,
мистером Сайласом Веггом, претерпело изменения в связи с изменившимся
образом жизни мистера Боффина, и Римская империя стала приходить теперь в
упадок больше по утрам, в великолепном аристократическом особняке, а не в
вечерние часы и не в "Приюте Боффина", как было заведено раньше. Впрочем,
иногда, ища хотя бы ненадолго передышки от стеснительных условностей моды,
мистер Боффин с наступлением темноты сам появлялся в "Приюте" и, усевшись на
тот же деревянный ларь, внимал рассказу о быстро клонившихся к закату
судьбах безвольных, растленных властителей мира, которые уже находились при
последнем издыхании. Если бы Вегг получал меньшую мзду от своего патрона или
больше подходил бы для должности чтеца, он, вероятно, считал бы посещения
мистера Боффина приятными и лестными для себя. Но, будучи шарлатаном,
получающим за свое шарлатанство хорошее жалованье, мистер Сайлас Вегг весь
кипел от таких посещений. Это только подтверждало общее правило, что плохой
слуга, у кого бы он ни находился в услужении, всегда ополчается против
своего хозяина. Даже те правители, те вельможные и достопочтенные особы,
которые занимают высокие посты по праву рождения и выглядят сущими ослами,
даже они, все до единого, - недоверием ли, ничем не оправданным, тупой ли
надменностью, - выказывают враждебность к
своему хозяину. То, что верно по
отношению к слуге и к господину в государственных масштабах, с полным правом
можно распространить и на всех слуг и господ, какие только есть на белом
свете.
Когда мистер Сайлас Вегг, наконец, получил свободный доступ в "наш
дом", как он привык называть особняк, у стен которого просидел много лет под
открытым небом, и когда он, наконец, убедился, насколько там все до мелочей
не соответствует его прежним представлениям (чего, в сущности, и следовало
ожидать), этот дальновидный и хитрый субъект, набивая себе цену и
подготавливая почву для вымогательства, стал то и дело предаваться
меланхолическим воспоминаниям о прошлом, словно и сам он и особняк
одновременно потерпели крушение в жизни.
- Ведь это, сэр, был когда-то наш дом! - говорил Сайлас своему патрону,
в грустном раздумье покачивая головой. - Ведь это, сэр, тот самый дом,
откуда у меня на глазах выходили и куда входили такие знатные особы, как
мисс Элизабет, маленький мистер Джордж, тетушка Джейн и дядюшка Паркер! (Все
имена, разумеется, плод его досужей фантазии.) И, подумать только, чем все
это кончилось! Ах, боже мой, боже мой!
Причитания мистера Вегга были исполнены такого глубокого чувства, что
добрейший мистер Боффин жалел его от всего сердца и уже начинал опасаться,
не причинил ли он своему чтецу непоправимого вреда покупкой этого дома.
Две-три дипломатические беседы, которые мистер Вегг, положив на это
немало труда, выдал за результат счастливого стечения обстоятельств, якобы
приведших его в Клеркенуэл, дали ему возможность окончательно договориться с
мистером Венусом.
- Принесите меня в "Приют" в субботу вечерком, - сказал Сайлас, когда
сделка была закончена. - И если вы не прочь выпить со мной по-дружески
старого ямайского рому, я на угощение не поскуплюсь.
- Ведь вам известно, сэр, что я невеселый собутыльник, - ответил мистер
Венус, - но ладно, так и быть.
Так оно и было. Подошла суббота, а в субботний вечер к калитке "Приюта"
подошел и мистер Венус. Мистер Вегг выходит на его звонок, отпирает калитку
и, увидев под мышкой у мистера Венуса какую-то дубинку в оберточной бумаге,
сухо произносит:
- Гм! Я думал, вы приедете в кэбе.
- Нет, мистер Вегг, - отвечает Венус. - Мне не по чину разъезжать со
свертками в кэбах.
- Ну, конечно, конечно, - недовольно бурчит Вегг, но все же не решается
добавить вслух: "Да по чину ли тебе и пешком-то ходить с такими свертками!"
- Вот ваше приобретение, мистер Вегг, - говорит Венус, с учтивым
поклоном передавая ему сверток, - и должен сказать, что мне очень приятно
вернуть эту вещь туда, откуда она... э-э - произошла.
- Благодарствую, - отвечает Вегг. - Но теперь, когда наша сделка
совершена, не могу не отметить по-дружески, что, если бы я предварительно
посоветовался с каким-нибудь законником, вам, пожалуй, не удалось бы
удержать у себя этот предмет. Правда, интересный казус с точки зрения
закона?
- Напрасно вы так думаете, мистер Вегг. Я купил вас в открытую, мы с
вами обо всем договорились.
- В нашей стране, сэр, не разрешается покупать человеческую плоть и
кровь - во всяком случае, заживо, - заявляет Вегг, покачивая головой. - А
как насчет костей?
- С точки зрения закона?
- С точки зрения закона.
- Я не настолько сведущ в законах, чтобы высказываться по этому поводу,
мистер Вегг, - говорит Венус, густо краснея и несколько повышая голос, - но
по сути дела выскажусь, а суть дела такова, что я послал бы вас... сказать
куда?
- Да нет, не стоит, - миролюбиво отвечает мистер Вегг.
- ...прежде чем вручать вам этот сверток, не получив причитающейся мне
за него суммы. Не знаю, как там обстоит по части законов, но в сути дела я
разбираюсь, и тут вы меня с толку не собьете.
Так как мистер Венус находится в раздраженном состоянии (несомненно,
из-за несчастной любви) и так как выводить его из себя не в интересах
мистера Вегга, последний замечает успокоительным тоном:
- Да я упомянул об этом маленьком юридическом казусе просто так,
применительно к нашей пенни... пенни-тенциарной системе.
- Тогда, мистер Вегг, пусть эта система обойдется вам не в пенни, а в
шиллинг, - возражает ему мистер Венус, - потому что, сказать по совести, мне
ваши маленькие юридические казусы ценой в пенни не нравятся.
Войдя с холода в комнату, где тепло и светло от камина и газового
рожка, мистер Венус сменяет гнев на милость и, одобрительно отозвавшись о
жилище мистера Вегга, вспоминает, как он (Венус) говорил, что ему (Веггу)
здорово повезло с его новой должностью.
- Я не жалуюсь, - отвечает Вегг. - Впрочем, мистер Венус, не забывайте
поговорку про бочку меда и ложку дегтя. Вот вам горячая вода, рому
подливайте сами и садитесь поближе к камину. Трубочкой любите побаловаться?
- Нет, не любитель, - отвечает тот, - но разок-другой затянусь, с вами
за компанию.
И вот мистер Венус подливает себе рому, и Вегг подливает себе рому;
мистер Венус закуривает и пускает клубы дыма, и Вегг закуривает и тоже
пускает клубы дыма.
- Значит, мистер Вегг, даже в вашей бочке меда не обошлось без ложки
дегтя, как вы сами изволили заметить?
- Тайны! - отвечает Вегг. - Не нравится мне все это, мистер Венус. Не
нравится мне, что прежних обитателей дома, в котором мы с вами сидим, может,
отправили на тот свет глухой ночью, а я даже не знаю, чьих это рук дело.
- Вы кого-то подозреваете, мистер Вегг?
- Нет, - отвечает этот джентльмен. - Мне известно, кто тут выгадал, но
подозревать я никого не подозреваю.
С этими словами мистер Вегг подносит трубку ко рту, устремляет взгляд
на огонь и самым решительным образом придает лицу выражение милосердия,
словно ему удалось ухватить эту главную нашу добродетель за юбку и удержать
около себя силой в ту минуту, когда она, к своему прискорбию, почла долгом
бежать от него.
- Кроме того, - продолжает Вегг, - могу сообщить вам собственные
наблюдения касательно некоторых лиц и некоторых обстоятельств. Только
наблюдения, и больше ничего, мистер Венус. Вот, скажем, на одного человека,
не станем его здесь называть, сваливается с неба огромное наследство. А на
меня сваливается с неба жалованье и еженедельный рацион угля. Кто из нас
личность более достойная? Не тот, кого мы не станем здесь называть. Вот
какое я произвел наблюдение, - только наблюдение, без всяких посягательств.
У меня мое жалованье и еженедельный рацион угля. У него - наследство. Вот
так у нас получилось.
- Мне бы ваше хладнокровие, мистер Вегг!
- Слушайте дальше, - продолжает ораторствовать Сайлас и, войдя в раж,
взмахивает трубкой и деревянной ногой, причем последняя так и норовит
опрокинуть его самым недостойным образом навзничь, вместе со стулом. - Вот
вам еще одно наблюдение, без всяких посягательств с моей стороны. На того,
кого мы здесь не называем, будут наседать со всех сторон. Собственно, на
него уже наседают. Тот, кого мы не станем здесь называть, имеет под рукой
меня - человека, который, натурально, рассчитывает на повышение в должности,
и, как вы, может быть, скажете, заслуживает повышения...
(Мистер Венус бормочет что-то в утвердительном смысле.)
- ...тот, кого мы не станем здесь называть, пренебрегает мною, несмотря
на все эти обстоятельства, и предпочитает мне какого-то наседающего
незнакомца. Который из нас двоих личность более достойная? Который из нас
двоих, угождая тому, кого мы не станем здесь называть, читал про римлян, и
военных и штатских, до хрипоты в горле, будто его пичкали одними опилками с
тех пор, как отняли от груди? Уж, разумеется, не наседающий незнакомец! И
тем не менее он там как у себя дома, устроился в отдельной комнате, занял
прочное положение и загребает чуть ли не тысячу фунтов в год. Меня же до
поры до времени сунули в "Приют", точно старый стул, - авось когда-нибудь
пригожусь. Значит, истинные достоинства в счет не идут. Вот так у нас и
получается. Я волей-неволей наблюдаю все это потому что у меня такая
привычка - все наблюдать, но я ни на что не посягаю. Вам приходилось бывать
здесь раньше, мистер Венус?
- Не дальше калитки, мистер Вегг.
- Значит, в калитку не входили, мистер Венус?
- Нет, мистер Вегг, только заглядывал во двор из любопытства.
- И что вы там видели?
- Ничего кроме мусорной свалки.
Мистер Вегг вращает глазами, продолжая свои безуспешные поиски в
комнате, потом вращает глазами, оглядывая с ног до головы мистера Венуса,
словно подозревая, не утаивает ли тот что-нибудь.
- Вы же были знакомы со старым мистером Гармоном, сэр, - продолжает
Сайлас, - и вам следовало бы из вежливости нанести ему визит. Ведь вы
человек вежливый. - Этот комплимент должен умаслить мистера Венуса.
- Правильно, сэр, - отвечает Венус, подслеповато прищуриваясь и
запуская всю пятерню в свою пропыленную шевелюру. - Я и был раньше вежливым,
но одно известное вам письмо озлобило меня. Вы понимаете, на что я намекаю,
мистер Вегг? На некое заявление, сделанное в письменной форме, касательно
того, что некая особа не желает, чтобы ее равняли с известным вам предметом.
С тех пор во мне ничего не осталось, кроме желчи.
- Ну, что-нибудь да осталось, - сочувственно говорит мистер Вегг,
стараясь утешить мистера Венуса.
- Ничего не осталось, - повторяет тот. - Может, людям покажется это
жестокостью с моей стороны, но я готов кидаться на своих лучших друзей.
Клянусь вам!
Невольно взмахнув своей деревяшкой, чтобы оборониться от мистера
Венуса, который в подтверждение произнесенной им человеконенавистнической
декларации вскакивает на ноги, мистер Вегг запрокидывается назад вместе со
стулом, покряхтывая встает, с помощью безобидного мизантропа, и уныло
потирает затылок.
- Вы потеряли равновесие, мистер Вегг, - говорит Венус, подавая ему
трубку.
- Потеряешь! - ворчит Сайлас. - Когда гость вдруг ни с того ни с сего
взвивается, точно паяц на пружинке! Вы, мистер Венус, пожалуйста, больше так
не вскакивайте.
- Прошу прощения, мистер Вегг, но уж очень я озлобился.
- Это все понятно, черт побери! - не унимается Вегг. - Но кто не
владеет собой, пусть озлобляется сидя. А что до того, кого с чем равняют,
так вам угодно выражаться обиняками, а мне, - опять потирая затылок, - не
угодно ходить с синяками.
- Постараюсь это запомнить, сэр.
- Да, уж будьте так любезны. - Мистер Вегг переходит с иронического
тона на свой обычный, приглушает раздражение и снова берется за трубку. -
Так мы говорили, что старик Гармон был вашим приятелем?
- Я бы сказал не приятелем, а знакомым, мистер Вегг. При встречах мы
разговаривали, а время от времени бывали у нас и кое-какие дела.
Любознательный был человек насчет всяких находок в мусоре. Любознательный и
скрытный.
- Ах, скрытный! - восклицает Вегг, с алчным придыханием в голосе.
- Да, и по виду и по всем повадкам.
- Гм! - Сайлас снова вращает глазами. - А вот эти находки среди
мусора... Вам никогда не приходилось слышать от него, друг мой, как он их
обнаруживал? Когда живешь в таком таинственном месте, это небезынтересно
знать. Например, где он находил разные вещи? Или, например, как он
принимался за дело? Раскапывал горы мусора сверху или раскапывал их снизу?
Тыкал палкой? - Пантомима, которой сопровождаются эти слова, достигает здесь
особой выразительности и мастерства. - А может быть, он разгребал лопатой?
Ну-с, что же он делал, мой дорогой мистер Венус, разгребал лопатой или, -
может, вы бы сказали мне, как другу, - тыкал палкой?
- Я бы сказал, ни то и ни другое, мистер Вегг.
- Ну, как товарищу, мистер Венус... да подливайте., рому, рому надо
подбавить!.. Почему ни то и ни другое?
- Я полагаю, потому, сэр, что все находки, какие были, обнаруживались
во время просеивания и сортировки. Ведь мусор, кажется, пропускают через
решета и сортируют?
- Вот увидите свалку сами и тогда скажете свое окончательное мнение.
Подбавить надо, подбавить!
Приговаривая "подбавить надо, подбавить!", мистер Вегг - скок-скок на
своей деревяшке - придвигает стул все ближе и ближе к мистеру Венусу, словно
предлагая подбавить не рому в стакан, а самого себя к мистеру Венусу.
- Когда, повторяю, живешь в таком таинственном месте, не мешает знать о
нем все, - говорит Сайлас, лишь только его гость, пользуясь радушием
хозяина, подливает себе рому в стакан. - Так вот, скажите мне - как брату, -
что он, только находил разные вещи среди мусора или и сам туда кое-что
припрятывал?
- Пожалуй, мог и припрятывать, мистер Вегг.
Мистер Вегг насаживает очки на нос и восхищенным взглядом окидывает
мистера Венуса с головы до ног.
- Будучи, подобно мне, смертным, которому я подаю руку впервые за
сегодняшний день, неизвестно почему презрев сей акт, полный безграничного
доверия к ближнему своему, - говорит Вегг, беря руку мистера Венуса ладонью
кверху, чтобы ударить по ней с размаху, и тут же ударяя. - Так вот, как
ближний, именно ближний, ибо я порываю более низменные узы между собой и
тем, кто ступает, гордо подняв голову, и кого, единственного, я могу назвать
своим близнецом. Так вот, поскольку вы привержены ко мне, а я к вам, -
скажите, что он там прятал?
- Я могу только предполагать, мистер Вегг.
- Как человек, который говорит, положа руку на сердце, - восклицает
Вегг, причем драматичности этого возгласа нисколько не мешает то
обстоятельство, что на самом-то деле человек сидит, положа руку на стакан с
ромом, - облеките свое предположение в слова, мистер Венус, и произнесите
их.
- Этот старый джентльмен был из той породы людей, сэр, - хлебнув рому,
медленно отвечает наш анатом, - которые, по моему мнению, не стали бы
упускать здешние богатые возможности для припрятывания денег, различных
ценностей, а то и бумаг.
- Будучи украшением рода человеческого, - провозглашает мистер Вегг,
снова берет руку мистера Венуса ладонью кверху, точно намереваясь заняться
хиромантией, и заносит свою для удара. - Будучи человеком, коего мог иметь в
виду поэт, сочинивший известные всей нашей нации морские стихи:
Держи по ветру и брасопь нокреи *,
Готовься к бою, доблестный матрос!
На абордаж, друзья, смелее!
Цепляйтесь гаком, мистер Венус, за корму и нос!
Другими словами, я рассматриваю вас в свете этих стихов, как "могучий
дуб английский" *, и как таковой, мистер Венус, объясните, что значит
"бумаги"?
- Принимая во внимание, что старый джентльмен то и дело лишал
наследства своих ближайших родственников и глушил в себе естественные
привязанности, - отвечает мистер Венус, - у него, вероятно, было составлено
много разных завещаний и дополнительных распоряжений к ним.
Ладонь мистера Вегга звучно шлепает по ладони мистера Венуса, и Вегг
горячо восклицает:
- Близнецы во всем, и в мнениях и в чувствах. Подливайте рому,
подливайте!
Придвинув деревяшку и стул вплотную к мистеру Венусу, мистер Вегг
собственной рукой поспешно разливает ром, передает стакан гостю, чокается с
ним, подносит свой стакан ко рту, ставит его на стол, потом кладет обе руки
мистеру Венусу на колени и обращается к нему с такой речью:
- Мистер Венус! Не из-за того, что мне предпочли какого-то незнакомца,
хотя, на мой взгляд, этот незнакомец личность более чем сомнительная. Не
из-за денег, хотя деньги всегда пригодятся. Не в собственных интересах, хотя
я никогда не упускал случая порадеть о самом себе. А все во имя правды!
С безучастным видом мигнув своими подслеповатыми глазками - сразу
обоими, мистер Венус вопрошает:
- Что "все", мистер Вегг?
- Дружеский договор, который я вам предлагаю. Вы понимаете, в чем его
суть?
- Вы сначала сами доберитесь до его сути, а там посмотрим.
- Если здесь можно что-нибудь найти, пусть находка будет наша общая.
Давайте заключим дружеский договор и будем искать вместе. Давайте заключим
дружеский договор и поделим доходы поровну. Во имя правды! - Так вещает
Сайлас, преисполнившись благородных чувств.
- Следовательно... - Мистер Венус поднимает глаза на мистера Вегга
после минутной паузы, во время которой он сидел, погруженный в раздумье и
запустив все десять пальцев в волосы, словно ему удавалось ухватить нужную
мысль, только ухватив голову обеими руками. - Следовательно, если в мусоре
что-нибудь отыщется, мы с вами будем держать свою находку в тайне? Так,
мистер Вегг?
- Смотря по тому, какая находка, мистер Венус. Скажем, деньги, или
серебро, или драгоценности так же могут стать нашей собственностью, как и
чьей-нибудь еще.
Мистер Венус в изумлении потирает правую бровь.
- Это все во имя правды, мистер Венус. Потому что в противном случае
находка уйдет вместе с мусором, и покупатель получит то, на что он никак не
рассчитывал и чего он не покупал. А тогда, мистер Венус, восторжествует
неправда.
- А если обнаружатся бумаги? - спрашивает мистер Венус.
- Посмотрим, какого они будут содержания, и предложим их
заинтересованным лицам, - не задумываясь, отвечает Вегг.
- Во имя правды, мистер Вегг?
- Не иначе, мистер Венус. Если заинтересованные лица не захотят
использовать эти бумаги во имя правды, - их дело. Мистер Венус! У меня
сложилось о вас определенное мнение, но выразить его словами нелегко. С
первого своего прихода - помните тот вечер, когда вы, если можно так
выразиться, омывали чаем свой могучий ум, - я решил, что вам надо поставить
перед собой какую-нибудь цель, чтобы воспрянуть духом. Вот наш дружеский
договор и будет для вас той великой целью, которая поможет вам воспрянуть
духом, сэр!
И тут мистер Вегг заводит речь о том, что ему давно подсказал его
изворотливый ум: он говорит о блестящих данных мистера Венуса для таких
изысканий. Он распространяется о ремесле мистера Венуса, требующем большого
терпения и ловкости пальцев, о его уменье подгонять одна к другой отдельные
мелкие части, о том, что ему всегда приходилось иметь дело с различными
костями и суставами; о том, что незначительные, казалось бы, приметы могут
навести его на открытие больших тайников.
- А ведь я, - говорит Вегг, - я на это не гожусь. За что бы я ни взялся
- палкой ли прощупывать, лопатой ли разгребать, - нет во мне тонкости! Сразу
будет видно: в мусоре кто-то копался. Вот когда вы приметесь за дело -
разумеется, свято придерживаясь заключенного между нами дружеского договора
и памятуя о своем ближнем, - тогда все пойдет по-иному. - Далее мистер Вегг
скромно упоминает о помехах, которые чинит ему деревянная нога, когда
приходится лазать по приставным лестницам и прочим шатким приспособлениям, и
намекает еще на одну особенность, присущую этому столярному изделию, а
именно: лишь только ее призывают к действию, скажем, влекут на прогулку по
кучам золы, она утопает в этом податливом веществе, пригвождая своего
обладателя к месту. Вслед за тем мистер Вегг отмечает поразительный факт,
что он услышал легенду о кладах в мусорной свалке еще до своего переезда в
"Приют", и ни от кого другого, как от мистера Венуса.
- И это неспроста, - добавляет Сайлас, скорчив мину, которая должна
изображать благочестие. Вернувшись под конец к вопросу о торжестве правды,
мистер Вегг мрачно предсказывает, что, по всей вероятности, им удастся
раскопать кое-какие улики против мистера Боффина, с присущей ему скромностью
снова говорит, насколько этому человеку было выгодно совершить убийство, и
предвкушает, как участники дружеского договора предадут убийцу в руки
правосудия. Но это, подчеркивает мистер Вегг, будет сделано отнюдь не ради
вознаграждения, хотя отказ от него и свидетельствовал бы об отсутствии у них
моральных устоев.
Мистер Венус слушает его разглагольствования с величайшим вниманием,
собрав свои пропыленные волосы в два пучка, похожие на собачьи уши. Когда
мистер Вегг, умолкнув, широко разводит руками, словно показывая, что у него
душа нараспашку, а потом складывает их на груди в ожидании ответа мистера
Венуса, тот подмигивает ему обоими глазами и только после этого начинает
говорить.
- Насколько я понимаю, мистер Вегг, вы уже пытались приступить к делу
сами? И убедились на собственном опыте, какие тут представляются трудности?
- Ну что вы! Это даже попыткой нельзя назвать! - отвечает мистер Вегг,
несколько смущенный намеком. - Я только так прошелся, посмотрел, вот и все.
- И ничего, кроме трудностей, не обнаружили?
Вегг утвердительно кивает головой.
- Просто не знаю, что вам ответить, мистер Вегг, - говорит Венус после
короткого раздумья.
- Соглашайтесь! - восклицает Вегг.
- Если бы не мое озлобление, я бы отказался. Но, будучи человеком
озлобленным и доведенным до безумия, до отчаяния, мистер Вегг, я, кажется,
соглашусь.
На радостях Вегг наливает рому в оба стакана, повторяет церемонию
чоканья и мысленно от всей души пьет за здоровье и за успех в жизни той
девицы, которая довела мистера Венуса до его теперешнего умонастроения,
столь соответствующего обстоятельствам.
Вслед за тем дружеский договор обсуждается пункт за пунктом. Пункты эти
таковы: полное сохранение тайны, обоюдная верность и настойчивость. Мистеру
Венусу предоставляется свободный доступ в "Приют" в любое время дня и ночи,
на предмет изысканий, кои надлежит проводить с соблюдением всяческой
осторожности, чтобы не привлечь внимания соседей.
- Шаги! - вдруг восклицает Венус.
- Где? - вскрикивает Вегг, подскакивая на месте.
- Во дворе. Шш!
Дружеский договор надо бы скрепить рукопожатием - руки уже протянуты.
Но теперь оба отдергивают их, закуривают потухшие трубки и откидываются на
спинки стульев. Шаги - сомнений быть не может. Они приближаются; чьи-то
пальцы стучат по оконному стеклу.
- Войдите! - говорит Вегг, подразумевая "войдите в дверь". Но тяжелая
старинная рама медленно поднимается, и из ночного мрака в окно так же
медленно просовывается чья-то голова.
- Скажите, пожалуйста, мистер Вегг дома? Ах, это вы сами!
Даже если бы посетитель вошел в дом обычным способом, участникам
дружеского договора стало бы не по себе. Но то, что он стоит, навалившись
грудью на подоконник, и пристально смотрит в комнату из темноты,
окончательно обескураживает их. Особенно мистера Венуса, который вынимает
трубку изо рта, откидывает голову назад и таращит глаза на незнакомца,
словно это не кто иной, как индийский младенец, явившийся сюда затем, чтобы
увести своего хозяина домой.
- Добрый вечер, мистер Вегг. Будьте так любезны, почините задвижку на
калитке, а то она не запирается.
- Мистер Роксмит? - еле выговаривает Вегг.
- Да, это мистер Роксмит. Я не хочу вам мешать и заходить не буду. Я
взялся выполнить одно поручение по дороге домой. Подошел к калитке и думаю,
можно ли войти без звонка? А вдруг у вас собака?
- Нету, к сожалению, - бормочет Вегг, повернувшись спиной к окну. -
Тсс! Мистер Венус! Это тот самый, который наседает!
- Мы знакомы? - спрашивает секретарь, глядя на мистера Венуса.
- Нет, мистер Роксмит. Это мой приятель. Коротаем вместе вечерок.
- А! Ну тогда извините меня. Мистер Боффин просил передать, чтобы вы не
задерживались по вечерам дома в ожидании его прихода. Ему вдруг пришло в
голову, как бы он, сам того не желая, не стал помехой в ваших делах. На
будущее время давайте условимся, что если мистер Боффин придет без
предупреждения и застанет вас дома - хорошо, не застанет - так тому и быть.
Я взялся сообщить вам это. Вот и все.
Секретарь говорит "спокойной ночи" и, опустив оконную раму, исчезает.
Друзья превращаются в слух: его шаги затихают у калитки, и калитка за ним
захлопывается.
- И вот этому-то человеку, мистер Венус, - говорит Вегг, когда все
смолкает, - предпочли меня! Разрешите спросить, как он вам показался?
Мистер Венус, по-видимому, сам этого не знает, потому что, сделав
несколько попыток ответить, он не может пробормотать ничего более
вразумительного, чем "странная личность".
- Не личность, а двуличность, сэр! - восклицает Вегг, позволяя себе в
ожесточении чувств такую игру слов. - Вот в чем его суть. Личность это еще
так-сяк, а двуличностей я не терплю. Он завзятый проныра, сэр!
- Значит, сэр, он вам чем-то подозрителен? - спрашивает Венус.
- Чем-то? - повторяет Вегг. - Чем-то? Какое бремя спало бы с моей души
- говорю вам это как другу, - если бы моя рабская приверженность истине не
вынуждала меня ответить: всем подозрителен!
Полюбуйтесь, до чего сентиментально-слезливы становятся бесхвостые
страусы, ища места, куда бы спрятать голову! Вегг испытывает поистине
неизъяснимое удовлетворение, радуясь буре чувств, которая охватывает его при
мысли о том, что мистер Роксмит завзятый проныра.
- В эту звездную ночь, мистер Венус, - замечает Сайлас, ведя участника
дружеского договора по двору и так же, как он, ощущая на себе воздействие
многократных возлияний, - в эту звездную ночь просто тяжко думать, что
наседающие незнакомцы и завзятые проныры могут преспокойно возвращаться
домой, будто они самые что ни на есть порядочные люди!
- Зрелище этих небесных светил, - говорит мистер Венус, глядя вверх и
роняя шляпу с головы, - с особой силой приводит мне на ум ее сокрушительные
слова о том, что она не хочет и сама себя равнять и чтобы ее равняли с
каким-нибудь ске...
- Знаю, знаю! Можете не повторять, - говорит Вегг, пожимая ему руку. -
Вы только представьте, как эти звезды укрепляют меня в моем решении
действовать во имя правды против того, кого мы не будем здесь называть. Я не
злобствую, отнюдь нет. Но вы видите, как они мерцают? Им есть что вспомнить!
И что же они вспоминают, сэр?
Мистер Венус подхватывает заунывным голосом:
- Ее слова, написанные ее собственной рукой, что она не хочет и сама
себя равнять и чтобы... - Но тут Сайлас с достоинством перебивает его:
- Нет, сэр! Они вспоминают наш дом, маленького мистера Джорджа, тетушку
Джейн и дядюшку Паркера. Вспоминают все погубленное, все принесенное в
жертву ничтожному червю и баловню фортуны!
¶ГЛАВА VIII, - в которой совершается похищение, впрочем вполне невинное§
Ничтожный червь и баловень фортуны, или, выражаясь менее язвительно,
Никодимус Боффин, эсквайр, он же Золотой Мусорщик, успел настолько обжиться
в своем великолепном аристократическом особняке, насколько это позволяла ему
его натура. Он не мог не чувствовать, что особняк, подобно великолепному
аристократическому кругу сыра, слишком велик для его скромных потребностей и
порождает несметное количество паразитов, но рассматривал этот недостаток
как своего рода пожизненный налог на наследство. И он мирился с ним, тем
более что миссис Боффин наслаждалась своей новой ролью, а мисс Беллу
теперешний образ жизни приводил в восторг.
Эта юная девица оказалась ценным приобретением для четы Боффинов. Она
была такая хорошенькая, что нравилась всюду, где бы ни появилась, а
понятливость и ум правильно подсказывали ей, как вести себя в новой
обстановке. Облагораживала ли такая новизна ее сердце, это вопрос вкуса,
остающийся открытым, что же до вопросов вкуса там, где дело касалось
внешности и манер, тут сомневаться в облагораживающем влиянии новой
обстановки не приходилось.
И вскоре мисс Белла стала указывать миссис Боффин, как себя вести,
более того - мисс Белла стала испытывать чувство неловкости и
ответственности за миссис Боффин, когда та делала что-нибудь не так. Правда,
существо с характером мягким и рассудком здравым не могло совершать очень уж
серьезные промахи даже в обществе аристократических визитеров - крупнейших
авторитетов по части утонченного обхождения, - единодушно признававших, что
Боффины "очаровательно вульгарны" (вульгарность таких отзывов, безусловно,
заслуживала другого эпитета). Но, оступаясь на гладком льду общепринятых
условностей, на котором чада подснепов обязаны, во имя спасения своих
аристократических душ, скользить то по кругу, то гуськом, миссис Боффин
неизменно тянула за собой и мисс Беллу (так по крайней мере той казалось) и
заставляла ее испытывать немалое замешательство под взглядами более искусных
конькобежцев, принимавших участие в этих спортивных упражнениях.
По молодости лет мисс Белла, разумеется, не могла задумываться над тем,
не ложно ли ее положение у мистера Боффина и насколько оно прочно. И так как
она не щадила родительского дома, когда ей еще не с чем было его сравнивать,
то в ее насмешках над ним и неблагодарности, сказавшейся в предпочтении ему
чужого крова, не замечалось ничего нового.
- Бесценный человек этот Роксмит, - сказал мистер Боффин месяца три
спустя, после переезда к ним Беллы. - Только я еще не раскусил его как
следует.
Белла тоже не успела его раскусить, и поэтому слова мистера Боффина
заинтересовали ее.
- Так печься о моих делах - печься денно и нощно не смогли бы и
пятьдесят секретарей вместе взятых, - продолжал мистер Боффин. - И в то же
время иной раз будто преграду положит посреди улицы между собой и мной,
когда я собираюсь чуть ли не под ручку его взять.
- То есть как, сэр? - удивилась Белла.
- Да видите ли, душенька, - пояснил мистер Боффин, - он ни с кем не
желает здесь встречаться, только с вами. Когда у нас бывают гости, мне бы
хотелось видеть мистера Роксмита на его обычном месте за столом, а он - ни
за что.
- Если мистер Роксмит считает себя выше нашего общества, - заявила мисс
Белла, тряхнув головкой, - я бы на вашем месте оставила его в покое.
- Нет, душенька, не в том дело, - проговорил мистер Боффин после
короткого раздумья. - Он вовсе не считает себя выше нашего общества.
- Так, может быть, он считает себя ниже его? - сказала мисс Белла. -
Ему лучше знать.
- Нет, душенька, опять не то. Нет, нет, - повторил мистер Боффин, снова
подумав и покачав головой, - Роксмит человек скромный, но самоуничижением он
не страдает.
- Так в чем же тогда дело, сэр? - спросила мисс Белла.
- Убей меня бог, не знаю! - воскликнул мистер Боффин. - На первых порах
он не желал встречаться только с одним мистером Лайтвудом. А теперь всех
избегает, кроме вас.
"Ого-го! - протянула мысленно мисс Белла. - Вот оно что! Скажите на
милость! - Ведь мистер Мортимер Лайтвуд обедал у Боффинов раза два-три, а
кроме того, она встречалась с ним в других домах, и он оказывал ей внимание.
- Довольно смело со стороны какого-то секретаря и папиного жильца -
ревновать меня!"
То, что папина дочка так пренебрежительно отзывалась о папином жильце,
могло показаться странным, но эта странность была не единственной в
характере девушки испорченной вдвойне: испорченной сначала бедностью, а
потом богатством. И пусть наше повествование позволит этим странностям
распутаться самим собой.
"Подумать только! - мысленно восклицала исполненная презрения мисс
Белла. - Папин жилец предъявляет на меня какие-то права и не подпускает ко
мне женихов! Нет, в самом деле, это уж чересчур! Мистер и миссис Боффин
открывают передо мной такую широкую дорогу, и вдруг - кто же? - секретарь и
папин жилец позволяет себе вмешиваться в мои дела!"
А ведь не так давно Беллу взволновало открытие, что она нравится этому
секретарю и папиному жильцу. Но тогда в ее жизни еще не играл никакой роли
ни великолепный аристократический особняк, ни портниха миссис Боффин.
И все же, несмотря на свою кажущуюся скромность, этот секретарь и папин
жилец личность чрезвычайно навязчивая, по мнению мисс Беллы. Каждый раз в
окне его кабинета горит свет, когда мы возвращаемся со спектакля или из
оперы, и каждый раз он тут как тут - помогает нам выйти из кареты. Каждый
раз миссис Боффин сияет при виде его и обращается к нему с приветливостью,
поистине возмутительной, как будто планы этого человека можно принимать
всерьез и одобрять!
- Вы никогда не просите меня передать что-нибудь вашим домашним, мисс
Уилфер, - сказал однажды секретарь, встретив ее случайно, с глазу на глаз, в
большой гостиной. - Я буду счастлив выполнить любое поручение.
- Как это понимать, мистер Роксмит? - осведомилась мисс Белла, томно
опуская глаза.
- Как понять слово "домашние"? Я говорю о доме вашего отца в Холлоуэе.
Она вспыхнула от этого упрека, сделанного так искусно, что его можно
было принять за прямой, чистосердечный ответ на ее вопрос, и сказала еще
холоднее, подчеркивая каждое слово:
- О каких передачах и поручениях вы изволите говорить?
- О приветах и поклонах родным, которые, как я полагаю, вы так или
иначе передаете, - тем же спокойным тоном ответил секретарь. - Мне было бы
очень приятно, если бы вы воспользовались такой оказией. Ведь я, как вам
известно, ежедневно бываю и тут и там.
- Незачем об этом напоминать мне, сэр.
Она слишком поторопилась осадить "папиного жильца" и сама это
почувствовала, встретив его спокойный взгляд.
- Мои родные не так уж часто присылают мне... как вы изволили
выразиться? - ах да, поклоны и приветы, - заявила мисс Белла, спеша найти
себе оправдание в том, что ею пренебрегают.
- Они часто справляются о вас, и я сообщаю им то немногое, что знаю.
- Надеюсь, ваши сообщения правдивы! - воскликнула Белла.
- Надеюсь, вы не сомневаетесь в этом, так как малейшее сомнение
обернулось бы против вас.
- Нет, разумеется, не сомневаюсь. Я заслужила упрек, он вполне
справедлив. Извините меня, мистер РОК-СМИТ.
- Ваши извинения выказывают вас с такой хорошей стороны, что я не могу
не принять их, - с чувством проговорил он. - Простите меня за эти слова, они
вырвались невольно. Но вернемся к тому, с чего мы начали. Ваши родные,
вероятно, думают, что я рассказываю вам о них, передаю приветы и прочие
весточки. Но мне не хочется беспокоить вас, а вы сами о доме никогда не
спрашиваете.
- Завтра, сэр, - сказала Белла, глядя на него так, словно он чем-то
уязвил ее, - я собираюсь навестить своих домашних.
- Вы говорите это... - он запнулся, - мне или для передачи им?
- Как вам будет угодно.
- Значит, и родным и мне? И можно передать им это?
- Если хотите, пожалуйста, мистер Роксмит. Но я так или иначе приеду
завтра.
- Тогда я предупрежу их.
Секретарь постоял минуту, видимо давая Белле возможность продолжить
разговор, если она того пожелает. Но девушка молчала, и он вышел из
гостиной. Оставшись одна, мисс Белла, к своему удивлению, убедилась, что из
этой короткой беседы можно сделать два любопытных вывода. Первый: когда
мистер Роксмит уходил, вид у нее был, несомненно, покаянный, и сердцем она
тоже чувствовала раскаяние. Второй: у нее и в мыслях не было навестить
родных до тех пор, пока она не сказала ему об этом, как о чем-то решенном.
"Не понимаю ни себя, ни его! - недоумевала она. - Ему никто не давал права
властвовать надо мной! И почему вдруг я стала считаться с ним, когда мне до
него нет никакого дела?"
По настоянию миссис Боффин Белла должна была совершить свою поездку в
карете, и на другой день она отправилась домой с большой помпой. Миссис
Уилфер и мисс Лавиния долго обсуждали возможность и невозможность приезда
Беллы в столь роскошном экипаже, но, завидев карету из окна, за которым они
прятались в ожидании, решили задержать ее у дверей как можно дольше для
того, чтобы подавить таким великолепием соседей и вызвать среди них
переполох. Вслед за тем обе дамы, спустившись в так называемую гостиную,
приготовились принять мисс Беллу с подобающим случаю полным безразличием.
Гостиная эта была очень маленькая и очень убогая, а лестница, которая
туда вела, - очень узенькая и совсем покосившаяся. Сам домишко со всем его
убранством был жалкой противоположностью великолепному аристократическому
особняку. "Просто не верится, - подумала Белла, - что я когда-то могла жить
здесь".
Мрачная величественность миссис Уилфер и прирожденная дерзость Лавви не
улучшили настроения Беллы. Белле надо было хоть немножко помочь, но на
помощь к ней никто не пришел.
- Какая нам оказана... честь! - произнесла миссис Уилфер, подставляя
дочери щеку, не более приятную и желанную для поцелуя, чем ложка с оборотной
стороны. - Ты, вероятно, скажешь, Белла, что твоя сестра Лавви заметно
выросла.
- Мама, - перебила ее мисс Лавиния, - ваш раздраженный тон меня
нисколько не удивляет, Белла его вполне заслужила, но, серьезно вас прошу,
оставьте меня в покое и не выдумывайте глупостей, будто я выросла! В моем
возрасте уже не растут.
- Я сама выросла после замужества, - строго провозгласила миссис
Уилфер.
- Ну и прекрасно, мама, - сказала Лавви, - только на вашем месте я бы
об этом не распространялась.
Надменный взгляд, которым эта величественная женщина ответила на слова
дочери, мог бы смутить противника менее дерзкого, но на Лавинию он не
произвел ни малейшего впечатления, и, предоставив матушке кидать надменные
взгляды столько, сколько ей покажется нужным при данных обстоятельствах, она
как ни в чем ни бывало обратилась к сестре:
- Надеюсь, Белла, ты не сочтешь для себя унизительным, если я тебя
поцелую? Спасибо! Ну, как ты поживаешь, Белла? И как поживают твои Боффины?
- Молчать! - вскричала миссис Уилфер. - Довольно! Я не потерплю такой
вольности!
- Ах, скажите на милость! Тогда - как поживают твои Споффины? -
отпарировала Лавви. - Если уж мама возражает против твоих Боффинов.
- Наглая девчонка! Мегера! - произнесла миссис Уилфер с поистине
угрожающей суровостью.
- Мегера я или пантера, - тряхнув головкой, преспокойно ответила
Лавиния, - меня это очень мало трогает и мне совершенно все равно, кем быть.
Но после замужества я не вырасту - так и знайте!
- Не вырастешь? Ах, не вырастешь? - величественно вопросила миссис
Уилфер.
- Нет, мама, не вырасту. Ни за что на свете.
Миссис Уилфер взмахнула перчатками и перешла на величественно
патетический тон.
- Что прикажете ожидать матери? - так вещала она. - Старшая моя дочь
предпочитает мне гордецов и богачей, младшая - меня презирает. Все одно к
одному.
- Мама! - заговорила, наконец, Белла. - Мистер и миссис Боффин богатые
люди, это бесспорно, но никто не давал вам права называть их гордецами. Да
вы и сами должны знать, что они вовсе не гордецы.
- Короче говоря, мама, - вмешалась Лавви, без всякого предупреждения
переметнувшись на сторону своего недавнего противника, - вы должны знать,
что мистер и миссис Боффин само совершенство, а если не знаете, то позор на
вашу голову.
- Да, правильно, - сказала миссис Уилфер, великодушно принимая
перебежчицу в свое лоно. - Нам, кажется, действительно следует считать их
совершенством. Вот почему, Лавиния, я возражаю против твоих вольностей.
Миссис Боффин (о физиономии которой я, увы, не могу говорить с должным
спокойствием), миссис Боффин и твоя мать не состоят в дружеских отношениях.
Вряд ли можно хотя бы на минуту предположить, что она и ее супруг
осмеливаются называть нашу семью "Уилферы". И потому я не снизойду до того,
чтобы называть их "Боффины". Нет, нет! Подобная... фамильярность, вольность,
бесцеремонность - назовите как угодно - предполагала бы такие
взаимоотношения, каких на самом деде не существует. Я выражаюсь понятно?
Не вняв ни единому слову из этого весьма внушительного и красноречивого
заявления, Лавви снова обратилась к сестре:
- Белла, а ты все же так ничего и не сказала о своих... как их там?
- Я не желаю говорить о них здесь, - ответила Белла, стараясь сдержать
негодование и притопывая ножкой. - Таких людей незачем приплетать к нашим
дрязгам. Они слишком добры и слишком хороши для этого.
- Зачем же выражать свою мысль именно так? - ядовито вопросила миссис
Уилфер. - Нужны ли тут околичности? Правда, это очень учтиво и любезно, но
зачем же выражать свою мысль именно так? Почему не сказать прямо, что они
слишком добры и слишком хороши для нас? Мы понимаем намек. Зачем же
прибегать к обинякам?
- Мама, - сказала Белла, топнув ножкой, - вы и святого способны довести
до умопомрачения! И вы и Лавви!
- Злосчастная Лавви! - жалостливым голосом возопила миссис Уилфер. - Ей
всегда достается. Бедное мое дитя! - Но Лавви так же неожиданно, как и в
первый раз, переметнулась на сторону другого противника, весьма резко
заметив при этом:
- Уж
меня-то, мама, можете не опекать, я и сама за себя постою.
- Я изумляюсь, - проговорила миссис Уилфер, адресуя на сей раз свои
замечания старшей дочери, как, в общем, более надежной, чем совершенно
необузданная Лавви. - Я изумляюсь, Белла, что ты нашла время и желание
оторваться от мистера и миссис Боффин и посетить нас. Я изумляюсь, что наши
права на тебя, столкнувшись с недосягаемыми по высоте правами мистера и
миссис Боффин имеют какое-то значение. Мне, разумеется, следует быть
благодарной за такой успех в соперничестве с мистером и миссис Боффин.
(Почтенная женщина с особым ожесточением напирала на первую букву в слове
"Боффин", точно в букве "Б" и таился корень ее недовольства носителями этой
фамилии и точно Доффин, Моффин или Поффин было бы гораздо легче снести.)
- Мама, - сердито заговорила Белла, - вы просто вынуждаете меня
сказать, что мне не следовало приезжать домой и что больше я домой не
приеду, во всяком случае в папино отсутствие, потому что мой бедный дорогой
папочка человек благородный и никогда не станет завидовать моим великодушным
друзьям, никогда не станет злобствовать на них. Папа слишком деликатен и
мягок, чтобы попрекать меня теми скромными требованиями, которые они ко мне
предъявляют, и тем очень нелегким положением, в котором я очутилась совеем
не по своей вине. Я всегда любила бедного дорогого папочку больше, чем вас
обеих, вместе взятых, и я его люблю и всегда буду любить.
И тут Белла, уже не черпая больше никакого утешенья в своей
очаровательной шляпке и в нарядном платье, залилась слезами.
- Я уверена, Р. У., - воскликнула миссис Уилфер, возводя глаза ввысь и
обращаясь куда-то в пространство, - я уверена, что, если бы вы
присутствовали здесь и слышали, как вашу жену и мать вашего семейства
принижают по сравнению с вами, вы испытали бы потрясение всех чувств! Но
судьба уберегла вас, Р. У., и обрушилась на меня.
И тут миссис Уилфер залилась слезами.
- Ненавижу этих Боффинов! - воскликнула мисс Лавиния. - Пусть мне не
позволяют называть их Боффи-нами! Я все равно буду называть их Боффинами!
Боф-фины, Боффины, Боффины! Они зловредные, эти Боф-фины! Эти Боффины
восстановили против меня Беллу, и я заявляю Боффинам прямо в лицо... - Это
не совсем соответствовало положению вещей, но следует учесть, в каком
волнении находилась юная мисс Лавиния. - Я заявляю, что они противные
Боффины, вульгарные Боффины, гнусные Боффины, отвратительные Боффины! Вот!
И тут мисс Лавиния залилась слезами.
Калитка в палисаднике скрипнула, и они увидели секретаря, быстро
поднимавшегося по ступенькам.
- Так как у нас никого нет в услужении, я сама открою ему дверь. -
Тряхнув головой, миссис Уилфер утерла слезы и с жертвенным видом поднялась
со стула. - Нам нечего скрывать. Если он обнаружит следы волнения у нас на
лицах, пусть делает из этого любые выводы. - Она выплыла за дверь и через
минуту снова вплыла в комнату, провозгласив, точно герольд: - Мистер Роксмит
имеет передать сверток мисс Белле Уилфер.
Мистер Роксмит вошел сразу после доклада и, разумеется, понял, что тут
происходило. Однако он, со свойственной ему деликатностью, сделал вид, будто
ничего не заметил, и обратился к мисс Белле:
- Мистер Боффин собирался еще утром положить этот сверток в карету. Ему
хотелось сделать вам маленький подарок на память - тут кошелек, мисс Уилфер.
Но так как он не успел выполнить свое намерение, я решил поехать за вами
вдогонку.
Белла взяла сверток и поблагодарила секретаря.
- Мы здесь повздорили, мистер Роксмит, но не больше, чем всегда. У нас
это водится, как вам известно. Я уезжаю. До свиданья, мама. До свиданья,
Лавви. - И, поцеловав их обеих, мисс Белла шагнула к двери. Секретарь хотел
было проводить ее, но так как миссис Уилфер, выступив вперед, проговорила с
достоинством: "Прошу прощенья! Разрешите мне воспользоваться своими
материнскими правами и проводить дочь до кареты, которая ее ожидает", - он
извинился и отступил в сторону. Какое это было великолепное зрелище, когда
миссис Уилфер распахнула настежь дверь и, простерев перчатки, громко
провозгласила: "Служитель миссис Боффин! - А потом, когда он предстал пред
ней, добавила кратко, но величаво: - Мисс Уилфер выходит!" - и сдала дочь на
его попечение, точно страж в юбке, выпускающий государственного преступника
из Тауэра. Этот церемониал произвел совершенно парализующее действие на
соседей, и те не могли оправиться от оцепенения минут двадцать, тем более
что достойнейшая миссис Уилфер, охваченная поистине серафическим экстазом,
все это время возвышалась на верхней ступеньке лестницы.
Сев в карету, Белла развязала маленький сверток. Там был изящный
кошелек, а в кошельке - бумажка в пятьдесят фунтов. "Вот папа удивится! -
подумала она. - Поеду в Сити и сама преподнесу ему этот приятный сюрприз!"
Точный адрес "Чикси, Вениринг и Стоблс" ей не был известен. Зная
только, что контора где-то недалеко от Минсинглейн, она велела кучеру
остановиться на углу этой мрачной улицы и отправила "служителя миссис
Боффин" на поиски "Чикси, Вениринг и Стоблс", приказав ему передать на
словах, что если Р. Уилфер сможет выйти, его будет ждать дама, желающая
поговорить с ним. Это таинственное известие, услышанное из уст ливрейного
лакея, произвело такой переполох в конторе, что вдогонку за Рамти-Растяпой
немедленно выслали соглядатая юного возраста с наказом рассмотреть как
следует, что это за дама, и явиться с докладом обратно. Волнение нисколько
не улеглось, когда соглядатай ворвался в контору со словами:
- Хороша пташка! Сидит в карете - шик, блеск!
Сам Растяпа, с пером за ухом, в порыжелой шляпе, прибежал на угол,
совершенно запыхавшись, и только тогда узнал свою дочь, когда его втащили в
карету за галстук и чуть ли не задушили в объятиях.
- Голубка моя! - пролепетал он, еле переводя дух. - Боже милостивый!
Какая ты стала! Просто обворожительная женщина! А я думал, что наша дочка
теперь загордилась и позабыла свою мать и сестру!
- Я только что от них, папочка.
- Ах, вот что! Ну и как... как мама? - неуверенно спросил Р. У.
- Очень злющая, папа. Обе злющие, и она и Лавви.
- Да, на них иногда немножко находит. Белла, ты была к ним
снисходительна, друг мой?
- Нет. Я, папа, тоже злилась. Мы все три были злющие. Папа, знаешь что?
Я хочу, чтобы ты поехал со мной пообедать куда-нибудь.
- Да я, друг мой, собственно, уже закусил... даже неудобно признаваться
в этом в такой роскошной карете... простой колбасой. - Р. Уилфер смиренно
понизил голос, глядя на канареечного цвета обивку экипажа.
- Ну это все равно что ничего, папа!
- Да, иной раз кажется, что и маловато, друг мой, - признался Р. У.,
проводя рукой по губам. - Но когда обстоятельства, в которых ты не волен,
нагромождают препятствия между тобой и ростбифом, ничего другого не
остается, как смирить свой дух и удовольствоваться, - тут он снова понизил
голос из уважения к карете, - простой колбасой.
- Бедный мой папочка! Слушай, молю тебя, отпросись на весь день и давай
проведем его вместе!
- Ну, что ж, голубчик, помчусь в контору, попрошу, чтобы меня
отпустили.
- Хорошо. Но пока ты еще не умчался... - Она взяла его за подбородок,
стащила с него шляпу и, верная своей старой привычке, начала ерошить ему
волосы. - Пока ты не умчался, скажи мне, что я хоть и взбалмошная и
нехорошая, но тебя, папа, никогда не обижала.
- Друг мой, я подтверждаю это от всего сердца. И разреши мне еще
заметить, - добавил он, покосившись на окно, - что, когда обворожительная
женщина, разряженная в пух и прах, треплет человека за волосы посреди
Фенчерч-стрит, это может привлечь внимание прохожих.
Белла рассмеялась и надела на него шляпу. Но лишь только отец засеменил
прочь, что-то трогательное в его ребячески пухлой фигурке, в его потрепанной
одежде вызвало у нее слезы на глазах. "Ненавижу этого секретаря! Он не смеет
так думать обо мне! - проговорила она мысленно. - И все же в этом есть доля
правды!"
А вот и отец - ни дать ни взять мальчуган, отпущенный с уроков!
- Все в порядке, друг мой. Ничего не сказали - разрешили
беспрекословно.
- Ну-с, папа, теперь надо найти такое укромное местечко, где я могла бы
отпустить карету и подождать тебя, пока ты пойдешь по одному моему
поручению.
Вопрос потребовал некоторых раздумий.
- Видишь ли, друг мой, ты стала такая обворожительная женщина, что
местечко следует отыскать самое укромное. - Наконец ему пришло на ум: -
Возле парка, что у Тринити-Хаус, на Тауэр-Хилле. - И они поехали туда, а там
Белла отпустила кучера, послав с ним записку миссис Боффин, что она осталась
с отцом.
- А теперь, папа, слушай внимательно и обещай клятвенно во всем мне
повиноваться.
- Обещаю клятвенно, друг мой!
- Ты ни о чем не спрашиваешь, берешь вот этот кошелек, идешь в
ближайшую лавку, где торгуют всем самым, самым хорошим, покупаешь и
надеваешь там самое красивое готовое платье, самую красивую шляпу и самые
красивые ботинки (обязательно лакированные!) и возвращаешься сюда.
- Но, Белла, дорогая моя...
- Папа! - шутливо погрозив ему пальцем. - Ты обещал мне. Хочешь стать
клятвопреступником?
Глаза маленького чудака увлажнились слезами, но дочка осушила их
поцелуями (хотя и сама тут же прослезилась) и отпустила его. Примерно через
полчаса он появился столь блистательно преобразившийся, что восхищенная
Белла обошла его кругом раз двадцать и только после этого в порыве восторга
прижалась к нему.
- Вот теперь, папа, - сказала она, взяв его под руку, - вези свою
обворожительную женщину обедать.
- Куда же мы поедем, друг мой?
- В Гринвич! * - храбро воскликнула Белла. - И будьте добры заказать
своей обворожительной женщине все самое лучшее!
- А тебе не хотелось бы, друг мой, - робко проговорил Р. У., когда они
шли к пристани, - чтобы твоя мама была сейчас с нами?
- Нет, папа, сегодня ты должен принадлежать мне целиком. Ведь я всегда
была твоей любимицей, а ты всегда был моим любимцем. Мы и раньше частенько
удирали с тобой вдвоем из дому. Помнишь, папа?
- Да, да, как же! Удирали по воскресеньям, когда твоя мама... когда на
твою маму немножко находило, - повторил он эту деликатную формулу,
предварительно откашлявшись.
- А ведь в те времена я вела себя плохо, папа. Требовала, чтобы ты
таскал и таскал меня на руках. Играла с тобой в лошадки, когда тебе хотелось
посидеть и почитать газету. Помнишь, папа?
- Случалось, мой друг, случалось и так. Но, боже милостивый! Какая ты
была славная девочка! Какой славный товарищ!
- Товарищ? А я как раз и хочу быть твоим товарищем сегодня.
- И будешь, голубка, будешь! Твои братья и сестры до некоторой степени
тоже были моими товарищами, все по очереди, но только до некоторой степени.
Твоя мать всю свою жизнь была мне таким товарищем, который у любого человека
мог бы заслуживать только... только поклонение, и... и каждое слово которого
любой человек должен был бы хранить в памяти... и... и строить по нему свою
жизнь... если бы...
- Если бы такой образец был этому человеку по душе? - подсказала Белла.
- Д-да... пожалуй, - задумчиво протянул Р. У., не совсем
удовлетворенный подсказкой. - Или, скажем, если бы такой образец
соответствовал натуре того человека. Предположим, например, что
какому-нибудь человеку всегда хочется маршировать. Такому твоя мама была бы
неоценимым товарищем. Но если бы он любил просто ходить или вдруг захотел бы
припуститься рысцой, ему было бы трудновато держаться в ногу с твоей мамой.
Или еще так, Белла, - добавил он после недолгого раздумья. - Допустим,
человек проходит всю свою жизнь не рука об руку с товарищем, а под
какую-нибудь музыку. Прекрасно! Допустим, что музыка, предопределенная ему,
была бы похоронным маршем из "Саула" *. Хорошо! В некоторых, исключительных
случаях такая музыка была бы очень подходящей - лучше и не придумаешь. Но
соразмеряться с ней каждодневно, в домашнем обиходе не всегда удобно.
Например, если б человеку приходилось ужинать после трудового дня под
похоронный марш из "Саула", пища, пожалуй, села бы у него комом в желудке.
Или захотелось ему вдруг рассеяться, спеть шуточную песенку, сплясать, а
музыка все та же - похоронный марш из "Саула". Это, пожалуй, сбило бы его с
такта в самый разгар веселья.
"Бедный папа!" - подумала Белла, прижимаясь к нему еще теснее.
- А о тебе, мой друг, я скажу одно, - кротко, без тени жалобы в голосе
продолжал херувим. - Ты всегда была такая отзывчивая! Такая отзывчивая!
- Нет, папа, у меня скверный характер. Мне бы все только ныть да
капризничать. До сих пор я над этим почти и не задумывалась, но сегодня
посмотрела на тебя из окна кареты, когда ты шел по улице, и вдруг
почувствовала угрызения совести.
- Вот и напрасно, друг мой. Я и слушать этого не хочу!
Какой папа был разговорчивый и довольный в тот день и какой нарядный во
всем новом! Да может статься более счастливого дня он не знал за всю свою
жизнь, не исключая даже того - знаменательного! - когда его
мелодраматическая избранница шествовала к брачному алтарю под похоронный
марш из "Саула"!
Маленькое путешествие по реке было восхитительно, и маленькая комнатка
окнами на Темзу, где их усадили обедать, тоже была восхитительна. Все было
восхитительно. Парк был восхитительный, пунш был восхитительный, рыба под
белым соусом восхитительная, вино восхитительное. Но всего восхитительнее
была на этом празднестве сама Белла! Она весело болтала с папой, называла
себя не иначе как обворожительной женщиной, требовала, чтобы он заказывал то
одно, то другое блюдо, заявляя каждый раз, что обворожительную женщину
обязательно надо угощать всем самым вкусным, - короче говоря, довела папу до
полного упоения тем, что он действительно приходится папой такой
обворожительной женщине.
А потом, когда они сидели, глядя на корабли и пароходы, уходившие в
море вместе с отливом, обворожительная женщина стала фантазировать о том,
какие путешествия предстоят им с папой. Вот папа - владелец того неуклюжего
угольщика с квадратными парусами, отплывает в Ньюкасл * за черным золотом,
которое обогатит его. Вот папа уходит на этой красивой трехмачтовой шхуне в
Китай за опиумом и, вернувшись, навсегда разделывается с фирмой "Чикси,
Вениринг и Стоблс", а своей прелестной дочке привозит горы всяких шелков и
шалей. А вот и трагическая судьба Джона Гармона рассеялась как сон; он
приезжает домой и убеждается, что лучше этой обворожительной женщины нет
никого во всем мире, а обворожительная женщина убеждается, что нет никого во
всем мире лучше Джона Гармона, и они уезжают на собственной стройной шхуне
взглянуть на собственные виноградники. Шхуна расцвечена флагами, на палубе
играет оркестр, и папе отведена самая большая каюта. Или Джон Гармон снова
покоится в могиле, и богатейший негоциант (имя его остается неизвестным)
влюбляется в обворожительную женщину и женится на ней, и он так сказочно
богат, что все, что только ходит по реке под парусами или на парах, - все
это принадлежит ему, и еще у него есть целая флотилия увеселительных яхт, и
вон та маленькая бойкая яхта с белоснежными парусами называется "Белла" в
честь его жены, которая устраивает на ней пышные приемы, точно современная
Клеопатра. Или еще так: когда вот то транспортное судно подчалит к
Грэйвзенду *, на него поднимется важный и очень богатый генерал (имя его
тоже остается неизвестным), который не захочет торжествовать будущую победу
на поле битвы без своей жены, а жена его все та же обворожительная женщина,
и ей суждено стать божком всех этих красных мундиров и синих бушлатов. А
может статься, будет и так: видишь, буксирный пароход тянет судно? Как
по-твоему, куда оно пойдет? Оно пойдет туда, где коралловые рифы и кокосовые
орехи и тому подобные чудеса, а зафрахтовал его некий счастливчик по имени
папа (сам он на борту, и как его уважает команда!). Он доставит из дальних
стран груз ароматичного сандалового дерева - товара невиданно прекрасного и
неслыханно выгодного, и этот груз принесет папе целое состояние, да иначе и
быть не может, потому что купила и снарядила это судно все та же
обворожительная женщина, которая замужем за каким-то индийским раджой, а он
весь с головы до ног в кашемировых шалях, в тюрбане, украшенном сверкающими
изумрудами и брильянтами, смуглый - настоящего кофейного цвета, и предан ей
бесконечно, хотя, пожалуй, слишком уж ревнив. Так фантазировала Белла к
великому удовольствию папы, а он, уподобившись султану из восточной сказки,
окунул бы голову в чашу с водой * столь же охотно, сколь и мальчики, которые
ныряют за брошенными в Темзу монетами.
- Я вижу, друг мой, - сказал он после обеда, - что мы потеряли тебя
навсегда. Надо полагать, ты к нам больше не вернешься?
Белла покачала головой. Она сама не знает. Трудно ответить на этот
вопрос. Она может сказать только одно: мистер и миссис Боффин исполняют
малейшее ее желание, ей ни в чем нет отказа, а об ее отъезде домой они не
желают и слышать.
- А теперь, папа, - продолжала она, - выслушай от меня одно признание.
Более корыстной маленькой дряни, чем я, нет на всем белом свете.
- Вот уж никогда бы про тебя этого не сказал! - ответил ее отец, глянув
сначала на свои обновки, а потом на стоявший перед ним десерт.
- Я понимаю твою мысль, папа, но дело не в том. Деньгами ради самих
денег я не дорожу, а вот то, что на них можно купить, это мне нужно.
- По-моему, все мы таковы, - возразил ей Р. У.
- Нет! Со мной, папа, никто не сравнится! О-о! - Белла сложила губы
трубочкой, выкрикнув это "о-о!". - Я такая корыстная!
Бросив на нее грустный взгляд, Р. У. не нашел ничего лучше, как
спросить:
- Когда же ты начала замечать это за собой?
- Вот, вот, папа! В том-то вся и беда! Живя дома и ничего, кроме
бедности, не зная, я ворчала, но, по правде говоря, не так уж сетовала на
судьбу. Живя дома и предвкушая будущее богатство, я смутно рисовала себе,
сколько всего можно сделать на такие деньги. Но вот мои надежды на большое
состояние рассыпались прахом, оно попало в другие руки, и теперь, когда мне
ежедневно приходится видеть, сколько благ оно приносит людям, теперь я стала
корыстной маленькой дрянью.
- Это все твое воображение, друг мой.
- Уверяю тебя, папа, ты ошибаешься! - сказала Белла, высоко подняв свои
тоненькие брови и скорчив испуганную гримасу. - Это правда. Я только и
делаю, что строю всякие корыстные планы.
- Бог мой! Но какие?
- Сейчас узнаешь, папа. Тебе я не постыжусь рассказать, потому что мы с
тобой всегда были друг у друга любимчиками и потому, что ты больше похож не
на папу, а на младшего толстощекого братишку. И еще, - со смехом добавила
Белла, шутливо грозя ему пальцем, - еще потому, что ты в моей власти. Мы с
тобой убежали тайком. И если ты нажалуешься на меня, я нажалуюсь на тебя.
Скажу маме, что ты обедал в Гринвиче.
- Нет, друг мой, - проговорил Р. У. с легкой дрожью в голосе, - об этом
лучше и не заикаться.
- Ага! - воскликнула Белла. - Я знала, сэр, что вам это не понравится!
Так будьте добры хранить мою тайну, а я обещаю хранить вашу. Посмейте только
предать обворожительную женщину - она обернется змеей! Ну-с, папа, теперь
можешь поцеловать меня, а я займусь твоими волосами, потому что, пока меня
не было дома, их совсем запустили.
Р. У. покорно подставил голову своему куаферу, и куафер, продолжая
болтать, в то же время ловко наматывал пряди волос себе на указательные
пальцы и вдруг отдергивал их в разные стороны. Клиент при этом каждый раз
морщил нос и хмурился.
- Я, папа, чувствую, что без денег мне жизнь не в жизнь. Выпрашивать
их, брать взаймы или воровать я не способна. И я решила выйти замуж по
расчету.
Р. У. взглянул на дочь исподлобья, стараясь не мешать ее манипуляциям с
его волосами, и проговорил укоризненно:
- Белла, дорогая моя!
- Я решила, папа, что, если мне нужны деньги, надо искать мужа с
деньгами. И теперь я только и высматриваю, кого бы мне пленить побогаче.
- Белла! Дорогая моя!
- Да, папа, так обстоят дела. Вот это милое создание, которое ты видишь
перед собой, самая корыстная дрянь, какая только может быть на свете, и все
ее помыслы, все ее расчеты направлены в одну точку. Ну и пусть! Я ненавижу,
я презираю бедность, и я не буду жить в бедности, если можно найти себе мужа
с деньгами! А теперь, папа, ты у меня стал такой пушистый, что вполне можешь
поразить своим видом лакея и заплатить ему по счету.
- Но, Белла, друг мой, такие мысли в твоем возрасте! Это меня просто
пугает!
- Я же тебе говорила, папа, а ты мне не верил, - сказала Белла, с
ребячливой серьезностью надув губки. - Ужасно, правда?
- Да, мой друг, если б ты сознавала, что говоришь, или действительно
так думала, это было бы ужасно.
- Уверяю тебя, папа; я именно так и думаю. Любовь бывает только в
сказках. И драконы, изрыгающие пламя, бывают только в сказках! -
презрительно воскликнула Белла, хотя ее лицо и фигурка отнюдь не
соответствовали таким словам. - А вот бедность и богатство - это не сказка,
а действительность.
- Друг мой, ты меня просто пугаешь своим... - начал было ее отец, но
она не дала ему договорить.
- Папа, признайся, ты женился по расчету?
- Ты прекрасно знаешь, друг мой, что нет.
Белла промурлыкала начало похоронного марша из "Саула" и заявила, что
папин ответ еще ничего не доказывает. Но, увидев, какое сосредоточенное и
грустное стало у него лицо, она обняла его за шею и вернула ему прежнее
хорошее настроение своими поцелуями.
- Я пошутила, папа, не принимай этого всерьез. Но запомни: ты не будешь
на меня жаловаться, и я не буду на тебя жаловаться. И больше того! Обещаю
признаваться тебе во всем. Какие бы корыстные планы ни зародились у меня в
голове, я поделюсь ими с тобой, но только по секрету.
Вынужденный довольствоваться этой уступкой со стороны обворожительной
женщины, Р. У. позвонил в колокольчик и уплатил по счету.
- Все, что тут осталось, папа, - сказала Белла, когда лакей вышел, -
все это тебе. - И, положив на стол кошелек, она пристукнула по нему
кулачком, после чего сунула его папе в карман нового жилета. - Купишь
подарки нашим, заплатишь долги, вообще распоряжайся этими деньгами как
найдешь нужным. И имей в виду, папа, что они достались мне без всяких
ухищрений с моей стороны, иначе твоя скупая дочка не тратила бы их так легко
и свободно.
Вслед за тем она обеими руками притянула к себе отца и, бесцеремонно
тормоша его, застегнула на нем пиджак на все пуговицы, чтобы не было видно
жилетного кармашка с деньгами. Потом кокетливо завязала ленты своего капора,
выгодно оттеняющие ямочки на щеках, и повела Р. У. обратно в город. Подойдя
к дому мистера Боффина, Белла повернула отца спиной к дверям, ласково взяла
его за уши, точно за ручки, и стала чмокать в обе щеки, так что он только
глухо постукивал затылком о дверной косяк. Потом, покончив с этим, она
напомнила ему еще раз об их договоре, рассмеялась и весело отпустила его.
Впрочем, не так уж весело, потому что, глядя, как отец идет по темной
улице, она утирала слезы. Не так уж весело, потому что, прежде чем
постучаться в дверь, она несколько раз повторила: "Бедный папа! Бедный
папочка! Как тебе нелегко живется!" Не так уж весело, потому что роскошная
мебель резнула ей глаза своим великолепием, словно напрашиваясь на сравнение
с убогой обстановкой родного дома. Не так уж весело, потому что поздно
вечером, сидя у себя в комнате, она совсем затосковала и даже горько
плакала, коря то покойного старика Гармона за то, что он облагодетельствовал
ее в своем завещании, то покойного молодого Гармона за то, что он умер и не
женился на ней.
"Противоречивые у меня желания! - думала Белла. - Но в моей жизни и
судьбе столько всяких противоречий, что ничего удивительного в этом нет".
¶ГЛАВА IX, в которой сирота оставляет, завещание§
На следующий день, когда секретарь с раннего утра трудился в Трясине,
ему сказали, что в прихожей его ждет юноша, назвавшийся Хлюпом. Лакей,
который явился с докладом, сделал приличную паузу, прежде чем произнести это
имя, давая тем самым понять, что оно было навязано ему силой и что если бы у
того юноши хватило здравого смысла и вкуса обзавестись каким-нибудь другим
именем, он пощадил бы чувства человека, обязанного докладывать о нем.
- Миссис Боффин будет очень рада ему, - совершенно спокойно проговорил
секретарь. - Пригласите его сюда.
Когда мистера Хлюпа ввели в кабинет, он стал у самой притолоки,
выставив напоказ множество разнокалиберных, совершенно неожиданных и нелепых
пуговиц, рассеянных по всему его костюму.
- Хорошо, что ты пришел, - приветливо обратился к нему Джон Роксмит. -
Я все поджидал тебя.
Оказалось, что Хлюп давно к ним собирался, да сирота (он назвал его
"наш Джонни") болел последнее время, а ему хотелось прийти с вестью о его
выздоровлении.
- Значит, он поправился? - спросил секретарь.
- Нет, болеет.
Хлюп замотал головой, а потом сказал, что, по его мнению, Джонни
"подхватил ее от питомцев". Когда его спросили, кого это "ее"? - он ответил,
что она у Джонни по всему телу, а больше всего на груди. Когда от него
потребовали дальнейших пояснений, он сообщил, что местами так расползлось -
монетой не покроешь. Когда его попросили вернуться к именительному падежу,
он заявил, что она красная-красная, прямо багровая, и добавил: "Пока
снаружи, это еще ничего, сэр, только бы внутрь не бросилась".
Джон Роксмит поинтересовался, лечат ли ребенка? "Да, да! - воскликнул
Хлюп. - Один раз к доктору носили". И как доктор назвал эту болезнь? Хлюп на
минуту растерялся, потом, спохватившись, ответил: "Не сыпь, а какое-то
длинное слово". Роксмит спросил, может быть, корь? "Нет, - последовал
уверенный ответ, - какая там корь, гораздо длиннее, сэр!" (Хлюп придавал
этому обстоятельству особое значение, считая, видимо, что оно делает честь
маленькому больному.)
- Вот миссис Боффин огорчится! - сказал Роксмит.
- Миссис Хигден тоже так считает, сэр. Потому она и скрывала это от
нее, все надеялась, что дело пойдет на поправку.
- Но ведь Джонни поправится? - быстро проговорил Роксмит.
- Надеемся, - ответил Хлюп. - Только бы внутрь не бросилась. - Затем он
сказал, что кто от кого "подцепил" - Джонни от питомцев или питомцы от
Джонни - неизвестно, но питомцев сразу же отправили домой, и дома они
"свалились". Все это время, продолжал он, миссис Хигден ни днем, ни ночью не
спускает нашего Джонни с колен, а катать белье приходится теперь ему, одному
Хлюпу, и "времечко у него сейчас горячее". При последних словах этот
неказистый с виду образец преданности густо покраснел и заулыбался,
довольный, что и от него есть какая-то подмога в доме.
- Вчера вечером, совсем уж поздно, - снова заговорил Хлюп, - кручу я
колесо, а сам слушаю, то ли это от катка шум, то ли наш Джонни так дышит.
Поведешь сначала, и ничего, все ладно, а потом будто вздрогнет, и звук
какой-то с перебоями, и вдруг захрипит, загудит, и опять все затихнет. Под
конец я уж совсем перестал их отличать одного от другого. И наш Джонни тоже
совсем запутался - иной раз каток припустит погромче, а он говорит:
"Бабушка, душно!" Миссис Хигден подхватит его повыше, скажет мне: "Хлюп,
пережди малость", и мы все трое примолкнем. А как только наш Джонни начнет
дышать ровнее, я опять берусь за колесо, и опять все сызнова. - Под конец
рассказа взгляд у Хлюпа стал неподвижный, на губах появилась неопределенная
улыбка. Потом лицо у него сморщилось, и, притворившись, что ему жарко, он
неуклюже, но старательно размазал обшлагом слезы, выступившие на глазах.
- Вот беда! - воскликнул Роксмит. - Надо пойти рассказать миссис
Боффин. А ты останься здесь.
Хлюп так и простоял на месте, разглядывая обои на стене, пока секретарь
не вернулся с миссис Боффин. А следом за миссис Боффин в комнату вошла
молоденькая девушка (по имени Белла Уилфер), разглядывать которую было
гораздо приятнее, чем самые красивые обои.
- Бедный мой маленький Джон Гармон! - воскликнула миссис Боффин.
- Да, сударыня, - сочувственно поддакнул Хлюп.
- А как тебе самому кажется, очень он плох? - с присущей ей
сердечностью спросила добрая женщина.
На такой вопрос надо было ответить правду, что не соответствовало
намерениям Хлюпа, и, запрокинув назад голову, он испустил мелодический вой,
завершившийся всхлипываньем.
- Неужто так плохо? - воскликнула миссис Боффин - Почему же Бетти
Хигден сразу мне этого не сказала!
- Она, видно, боялась, сударыня, - с запинкой проговорил Хлюп.
- Чего же тут бояться? Боже мой!
- Она, видно, боялась, сударыня, - робко повторил Хлюп, - как бы не
повредить нашему Джонни. Ведь с болезнями столько хлопот, столько издержек!
Ей часто приходилось видеть, что люди отворачиваются от больных.
- Но она должна была знать, - сказала миссис Боффин, - что я ничего не
пожалею ради ребенка!
- Да, сударыня, а все-таки ей, верно, думалось по привычке, как бы не
повредить Джонни, - дай, мол, я сама попытаюсь его выходить, и никто ничего
не проведает.
Хлюп знал, о чем говорил. Спрятаться куда-нибудь, как прячется больное
животное, уползти с глаз долой, забиться подальше и умереть, так чтобы никто
тебя не видел, - вот что подсказывал этой женщине инстинкт. Прижать к груди
милого ее сердцу больного ребенка, скрыть его, точно преступника, лишить
всего, кроме своей ласки и терпения, - вот как понимала эта невежественная
женщина идею материнской любви, преданности и долга. Милорды, почтенные
господа и члены попечительных советов! Позорные факты, о которых нам
приходится читать в газетах круглый год, из недели в неделю, постыдные
проявления чиновничьего бездушия народу забыть труднее, чем нам. И вот где
корень слепых, бессмысленных, застарелых предрассудков, составляющих столь
разительный контраст с нашим великолепием и имеющих столь же мало поводов
для возникновения - боже, спаси королеву и посрами неблагодарных! - сколь их
имеет дым, прежде чем подняться над костром.
- Бедняжке нельзя там оставаться, - сказала миссис Боффин. - Мистер
Роксмит, голубчик, посоветуйте, как нам быть!
Секретарь уже успел об этом подумать, и совещание не затянулось. Он все
подготовит за полчаса, и тогда можно будет ехать в Брентфорд. "Возьмите,
пожалуйста, и меня", - попросила Белла, почему и было приказано подать
карету, чтобы поместились все. Хлюп же тем временем пировал один в комнате
секретаря, получив полную возможность убедиться в существовании наяву таких
волшебных вещей, как мясо, овощи, пиво и пудинг, рисовавшихся ему до сих пор
лишь в мечтах. К концу пиршества пуговицы его стали с еще большей
назойливостью напрашиваться на всеобщее внимание, кроме двух-трех вблизи
пояса, которые скромно спрятались в образовавшиеся там складочки.
Карета и секретарь появились без задержки. Он сел на козлы, а Хлюп
украсил собой багажник. И вот их экипаж снова остановился у "Трех Сорок";
миссис Боффин и мисс Белле помогли выйти, и они вчетвером пошли к домику
миссис Бетти Хигден.
Но по дороге надо было зайти в игрушечную лавку и купить того самого
благородного скакуна, описание статей и сбруи которого в свое время
примирило с гостями сироту, тогда еще полного мирских интересов, - купить
Ноев ковчег и еще желтую птичку-пищалку и еще солдатика, так отлично
обмундированного, что, будь он в натуральную величину, его товарищи
гвардейцы никогда бы не распознали в нем куклу. Нагруженные этими дарами,
они подняли щеколду на двери домика миссис Хигден и увидели хозяйку, которая
сидела в самом дальнем и самом темном углу комнаты, держа на коленях бедного
Джонни.
- Бетти! Ну как он, мой маленький? - спросила миссис Боффин, подсев к
ней.
- Плохо ему! Плохо! - ответила Бетти. - Боюсь я, что не бывать
маленькому ни моим, ни вашим. Ведь один он остался, все родные ушли к
всевышнему, вот и его с собой зовут, уводят отсюда.
- Нет, нет! - воскликнула миссис Боффин,
- А почему же тогда он сжимает кулачок, словно цепляется за чей-то
палец, которого мои глаза не видят? Да посмотрите сами! - Бетти раскутала
горевшего, как в огне, ребенка и показала на его правую ручку, прижатую к
груди. - Вот все время так, а меня будто и нет тут.
- Он спит?
- Вряд ли. Ты не спишь, Джонни?
- Нет, - не открывая глаз, жалобно протянул ребенок.
- Джонни, посмотри, кто пришел - леди. И лошадку принесла.
К появлению леди Джонни отнесся с полным равнодушием, но лошадка другое
дело. Приподняв отяжелевшие веки, он медленно улыбнулся при виде этого
ослепительного существа и захотел взять его в руки. Лошадка была слишком
большая, пришлось поставить ее на стул, чтобы он мог хоть полюбоваться ею и
потрогать гриву. Но и на это его сил не хватило.
Джонни пробормотал что-то с закрытыми глазами, миссис Боффин не поняла
его, Бетти, нагнувшись, переспросила и стала внимательно вслушиваться. Он
повторил свои слова раз... другой... и лишь после третьего раза они поняли,
что Джонни увидел тогда не только лошадку, а гораздо больше, чем можно было
предположить, так как он спрашивал: "Кто эта "касивая леди"?" "Касивой", или
красивой, леди оказалась Белла; такая похвала умилила бы мисс Беллу при всех
обстоятельствах, но после обеда "обворожительной женщины" с отцом, после
того, как сердце "обворожительной женщины" дрогнуло при виде его, такого
жалкого, старенького, эти слова растрогали ее еще больше. Все движения Беллы
были полны естественности и теплоты, когда она присела на каменный пол и
обняла Джонни, который с детским восхищением перед всем юным и прекрасным
протянул руки к "касивой" леди.
- Бетти, милая! - Миссис Боффин тронула старушку за плечо, решив, что
теперь она уступит. - Мы приехали за Джонни. Его надо увезти отсюда и
поместить туда, где за ним будет хороший уход.
Не дав ей добавить ни слова, Бетти Хигден с горящими глазами вскочила
со стула и метнулась к двери, прижимая больного ребенка к груди.
- Не подходите ко мне! - дико вскрикнула она. - Я знаю, что вы
задумали. Оставьте меня! Я лучше руки наложу на себя и на него, на мое
сокровище!
- Постойте, постойте! - успокаивающе проговорил Роксмит. - Вы нас не
поняли.
- Мне ли не понять! Мне ли не знать, что это такое, сэр! Не в первый
раз я спасаюсь от них! Нет! Не бывать там ни мне, ни ребенку, пока в Англии
есть где утопиться!
Стыд, беспредельный ужас, гримаса отвращения исказили изможденное лицо
старухи, и смотреть на него было бы страшно, если бы все эти чувства пылали
лишь в ней одной. Но в том-то и дело, милорды, почтенные господа и члены
попечительных советов, что такое безумие "поражает", как у нас принято
говорить, и других наших ближних, и довольно часто!
- Всю жизнь мне от них нет покоя, но живой я и сама им не дамся и своих
не отдам! - не унималась Бетти. - Не о чем нам больше говорить! Кабы знать,
зачем вы придете, не пустила бы вас, заперла бы окна и двери и лучше бы с
голоду здесь умерла!
Но, взглянув на доброе лицо миссис Боффин, она умолкла, опустилась на
пол у порога, припала головой к ребенку, баюкая его, и смиренно проговорила:
- Может, я и ошиблась... ведь со страху себя не помню. А если так, да
простит мне господь. Много ли надо, чтобы меня напугать, голова кругом
идет... которую ночь глаз не смыкаю, около него сидя.
- Не надо, не надо, Бетти, - сказала миссис Боффин. - Успокойся! Не
будем больше об этом говорить. Ну, ошиблась, что же тут такого? На твоем
месте каждый испугался бы, каждый мог бы совершить такую ошибку.
- Да благословит вас бог! - сказала старуха, потянувшись к ней.
- А теперь, Бетти, - продолжала эта добрая душа, ласково взяв ее руку в
свои, - слушай, что мне на самом-то деле хотелось сказать и с чего надо было
начать сразу, будь я немного несообразительней. Мы хотим поместить Джонни в
такое место, где будут одни дети. Где выхаживают больных детей, где добрые
доктора и сиделки проводят всю свою жизнь с детьми, только о детях и
пекутся, только их и лечат.
- Неужто есть такое место? - в изумлении спросила старуха.
- Да, Бетти, клянусь тебе, что есть, сама увидишь. Я бы взяла Джонни к
себе, но там ему будет лучше, гораздо лучше, чем у меня дома.
- Берите его и увозите куда угодно, родная моя, - сказала Бетти, горячо
целуя благотворящую руку. - У меня сердце не каменное. Я гляжу на ваше лицо,
вслушиваюсь в ваш голос, и верю вам. Всегда буду верить, пока глаза мои
видят, а уши слышат.
Роксмит поспешил воспользоваться одержанной победой, понимая, как
безжалостно было потрачено время. Он послал Хлюпа за каретой, чтобы ее
подали к дверям домика, велел Бетти укутать ребенка потеплее, одеться самой,
собрал игрушки и показал малышу, что его сокровища поедут вместе с ним. В
один миг все было готово; когда карета появилась у дверей, они вышли и сразу
же тронулись в путь, а Хлюпу, оставшемуся дома, была дана полная возможность
облегчить свое наболевшее сердце бурной деятельностью у катка.
Лихого скакуна, Ноев ковчег, желтую птичку и гвардейского солдатика
приняли в детской больнице не менее радушно, чем их маленького хозяина. Но
Роксмиту врач сказал вполголоса:
- Это надо было сделать несколько дней назад. А теперь уже поздно.
Тем не менее ребенка вместе с игрушками отнесли в чистую светлую
комнату, и там Джонни очнулся не то ото сна, не то от забытья, на мягкой
кроватке с положенной поперек доской, а на этой доске - чтобы развеселить и
подбодрить его - уже были расставлены: Ноев ковчег, благородный скакун,
желтая птичка и гвардейский солдатик, который так лихо взял на караул,
словно он принимал участие в параде на глазах у всей страны. Над изголовьем
кроватки висела красивая цветная картинка, и на ней был нарисован мальчик -
вылитый Джонни! - сидевший на коленях у ангела, который, должно быть, очень
любил маленьких детей. И как это чудесно! - лежать и видеть: сколько здесь
таких, как Джонни, - целая семья! - и они тоже лежат на мягких кроватках
(только двое играют в домино, сидя в маленьких креслицах у камина), и на
всех кроватках положены поперек доски, а на досках стоят кукольные домики, и
лохматые собачки, лай которых мало чем отличается от писка, исходящего из
нутра желтой певуньи, и целые армии оловянных солдатиков, восточные
акробаты, крохотные чайные приборы и множество всяких земных благ.
Джонни восторженно пролепетал что-то тихим голоском, и няня, сидевшая у
изголовья кровати, не расслышав, переспросила его. Выяснилось, что он хотел
знать, кто эти дети - его братья и сестры? Ему ответили - да. Кто же их
собрал здесь - бог? И ему снова ответили - да. Потом он спросил, перестанут
ли они болеть? И на этот вопрос ему ответили утвердительно, дав понять, что
он тоже скоро перестанет болеть.
Способность поддерживать разговор была еще так слабо развита у Джонни и
до болезни, что теперь он мог изъясняться только односложными словами. Но
его надо было помыть, переодеть, ему надо было дать лекарство, и хотя за
свою жизнь, такую короткую и суровую, он не знал ухода более умелого и
нежного, вынести все это ему было бы трудно и больно, если б не одно
удивительное событие, целиком завладевшее его вниманием. Событием этим было
ни больше, ни меньше, как появление на его собственной доске всех тварей
земных, шествовавших попарно в его собственный ковчег: возглавлял процессию
слон, а заключала ее, из вежливости к своим более рослым спутникам -
невеличка муха. Один совсем маленький братец со сломанной ногой, лежавший на
соседней кровати, был просто очарован этим зрелищем и своими восторгами
придал ему еще большую прелесть. А потом пришел покой и сон.
- Я вижу, Бетти, ты совсем не боишься оставить здесь нашего малыша, -
прошептала миссис Боффин.
- Нет, сударыня, я делаю это по доброй воле и благодарю вас от всего
сердца, от всей души!
Они поцеловали Джонни и вышли из комнаты, а на следующее утро Бетти
собиралась прийти спозаранку проведать его, и только один Роксмит знал, что
сказал врач: "Это надо было сделать несколько дней назад. А теперь уже
поздно".
Но, зная это, зная, что забота о больном ребенке послужит утешением
доброй миссис Боффин, которая была единственной отрадой детских лет
одинокого Джона Гармона, ныне покойного, Роксмит решил навестить к ночи
тезку Джона Гармона и посмотреть, как он себя чувствует.
Члены семьи, собранной здесь богом, лежали тихо, но не все из них
спали. В ночной тишине слышались только легкие женские шаги; над маленькими
кроватками склонялось доброе молодое лицо. В неярком свете навстречу ему
поднималась то одна, то другая головка, получала поцелуй - маленькие больные
любят ласку! - и снова покорно опускалась на подушку. Малыш со сломанной
ногой никак не мог улечься поудобнее и то и дело стонал, но потом повернулся
лицом к Джонни, надеясь утешиться созерцанием ковчега, и вскоре заснул. На
многих кроватках игрушки так и остались неубранными, и эти
наивно-фантастические фигурки казались такими странными здесь, словно они
вышли из детских сновидений.
Доктор тоже пришел вечером посмотреть, как себя чувствует Джонни. Они с
Роксмитом стали рядом, с состраданием глядя на него.
- Ты что, Джонни? - спросил Роксмит, обняв силившегося приподняться
ребенка.
- Ему... - ответил Джонни. - Отдайте...
Доктор, понимавший детей с полуслова, взял лошадку, ковчег, желтую
птичку и гвардейского солдатика и осторожно поставил все это на соседнюю
кроватку, где лежал малыш со сломанной ногой.
Джонни улыбнулся усталой, но довольной улыбкой, вытянулся, словно
укладываясь спать, потом чуть приподнялся на поддерживающей его руке,
протянул Роксмиту губы и сказал:
- Поцелуй касивую леди.
Распорядившись всем своим достоянием и устроив свои дела в здешнем
мире, Джонни покинул его с этими словами на устах.
¶ГЛАВА X - Преемник§
Кое-кого из собратьев его преподобия Фрэнка Милви тяготило совершение
похоронной службы, так как им казалось, будто они слишком много обещают
умершим в загробной жизни. Но его преподобие Фрэнк, считавший, что среди
прочих (скажем, тридцати девяти) обязанностей священника есть такие,
которые, если призадуматься над ними, еще больше растревожат совесть,
отгонял от себя эти мысли.
Его преподобие Фрэнк Милви, человек кроткий, терпеливый, с грустью
видел много плевелов и чужеядных растений в винограднике, где ему
приходилось трудиться, и не тщился показать, что эти труды наделяют его
холодной мудростью. Он знал лишь одно: чем больше ему дает его скромный
человеческий опыт, тем яснее проступает перед ним то, что открыто
Всеведению.
И если бы не над Джонни, а над другим покойником, с другой, более
горькой судьбой, довелось ему читать слова, которые смущали кое-кого из его
собратьев, но озаряли светом множество сердец, он выполнил бы свой долг с
чувством сострадания и со смирением. Читая же эти слова над могилкой Джонни,
его преподобие Фрэнк вспоминал не свою бедность, а своих шестерых детей, и
слезы застилали ему глаза. И в глубоком раздумье стояли они оба - он и его
милая, умненькая жена, - глядя на свежевырытую могилу, и в таком же глубоком
раздумье вернулись рука об руку домой.
Горе посетило аристократический особняк, зато в "Приюте" царила
радость. Мистер Вегг рассуждал сам с собой: если кому-то понадобился сирота,
так он тоже сирота, а лучшего сироты и желать нечего. На самом-то деле!
Слоняются люди по Брентфорду, разыскивают там сирот, которые не имеют на них
никаких прав, не приносили им никаких жертв, - и не видят у себя под носом
сироту, поступившегося ради них мисс Элизабет, маленьким мистером Джорджем,
тетушкой Джейн и дядюшкой Паркером.
Мистер Вегг захихикал, когда ему сообщили печальную весть. Больше того!
Один свидетель, который останется пока неназванным, утверждал впоследствии,
что, воспользовавшись своим уединением в "Приюте", мистер Вегг вытянул, как
балерина, деревянную ногу и, приплясывая на другой, настоящей ноге, проделал
не то издевательский, не то ликующий пируэт.
Все эти дни Джон Роксмит относился к миссис Боффин не как секретарь к
жене своего патрона, а скорее как сын к матери. В его обхождении с ней
всегда, с самого первого дня, чувствовалась сдержанная, почтительная
нежность; то, что было странного в ее платье и манерах, словно и не казалось
ему странным. Во время их бесед в его взгляде иногда проскальзывала
спокойная, легкая усмешка, и все же радость, которую ему доставляло общение
с этой бесхитростной, ласковой, как солнышко, женщиной, могла бы с
одинаковой естественностью проявиться и в слезах и в улыбке. Свое полное
сочувствие стремлению миссис Боффин взять в дом маленького Джона Гармона и
вырастить его Роксмит подтвердил и на словах и на деле, и теперь, когда это
доброе стремление завершилось так печально, он отзывался о нем не менее
тепло, не менее уважительно, за что миссис Боффин была бесконечно благодарна
ему.
- Большое вам спасибо, мистер Роксмит, - сказала миссис Боффин. -
Большое, большое спасибо. Я вижу, вы любите детей.
- По-моему, их все любят.
- Должны бы любить, - сказала миссис Боффин, - да мы не всегда делаем
то, что должны. Ведь правда?
Джон Роксмит ответил:
- Есть, к счастью, другие люди, те, кто восполняет недостатки своих
ближних. Мистер Боффин рассказывал мне, что были дети, которых вы очень
любили.
- Он сам их не меньше любил! Да ведь у него всегда так: все хорошее на
меня сваливает. А почему вы такой печальный, мистер Роксмит?
- Разве?
- Я сужу по голосу. У вас было много братьев и сестер?
Он покачал головой.
- Вы были единственным ребенком?
- Нет, был еще один. Но он давно умер.
- А отец с матерью живы?
- Умерли.
- Может, из родни кто есть?
- Никого не осталось. Да у меня ее, кажется, и не было. Я о
родственниках никогда не слышал.
В эту минуту в комнату легкими шагами вошла Белла. Они не заметили ее,
и она отступила к дверям, не зная, как ей быть - остаться или уйти.
- Не обижайтесь на меня, старуху, - продолжала миссис Боффин, - и
скажите правду. Мистер Роксмит, у вас не было неудачи в сердечных делах?
- Нет, не было. Почему вы об этом спрашиваете?
- А вот почему: вы иной раз бываете такой... как бы это сказать?.,
понурый, что ли. Это в ваши-то годы! Вам, верно, и тридцати нет?
- Тридцати еще не исполнилось.
Решив, что теперь самая пора дать знать о своем присутствии, Белла
кашлянула, чтобы привлечь их внимание, извинилась и спросила, не уйти ли ей
- она, кажется, прервала деловой разговор?
- Нет, не уходите, - сказала миссис Боффин. - К делу мы сейчас только
приступим, и вас, Белла, это касается теперь не меньше, чем меня. Но я хочу,
чтобы и мой Нодди присутствовал на нашем совете. Будьте так добры, сходите
кто-нибудь за моим Нодди.
Роксмит взялся исполнить это поручение и вскоре вернулся в обществе
трусившего рысцой мистера Боффина. Белла почему-то заволновалась, думая, о
чем же сейчас пойдет речь? И успокоилась лишь тогда, когда миссис Боффин
заговорила.
- Садитесь-ка рядом со мной, душенька, - начала эта достойная женщина,
с удобством устраиваясь на широкой оттоманке посреди комнаты и беря Беллу
под руку. - А ты, Нодди, сядешь здесь, а мистер Роксмит вон там. Так вот о
чем нам надо поговорить: я получила письмецо от мистера и миссис Милви,
такое ласковое, что слов нет! Мистер Роксмит прочитал мне его вслух, потому
что я плохо разбираю по-письменному. Они предлагают подыскать другого
ребенка, которого я могла бы назвать как мне хочется и взять на
воспитание... и, узнав об этом; я крепко задумалась.
- А уж если задумалась, держись! - послышался восхищенный шепот мистера
Боффина. - Ей только начать трудно, а дальше мысли из нее так и прут, как
пар из паровоза.
- Да... задумалась я, - повторила миссис Боффин, просияв от комплимента
мужа. - И надумала я две вещи. Первая вот какая: не хочется мне больше
воскрешать имя Джона Гармона. Несчастливое это имя, назовешь им еще одного
малыша, а оно опять принесет горе, и будешь себя потом корить.
- А скажите, - с озабоченным видом обратился мистер Боффин к секретарю,
всецело полагаясь на его суждение, - суеверием тут не пахнет?
- Миссис Боффин руководствуется чувством, - мягко ответил Роксмит. -
Это имя всегда было несчастливым, а теперь с ним связаны новые тяжелые
воспоминания. Оно отжило свой век. Стоит ли воскрешать его? Мисс Уилфер,
разрешите вас спросить, как вы считаете?
- Мне это имя не принесло счастья, - сказала Белла, вспыхнув. - Во
всяком случае до тех пор, пока оно не привело меня сюда. Но дело не в этом.
Мы назвали Джоном Гармоном бедного малыша, а он так растрогал меня своей
лаской, что я, кажется, буду ревновать, если Джоном Гармоном назовут другого
ребенка. Я не смогу называть его именем, которое стало мне дорого.
- Ваше мнение тоже такое? - снова обратился мистер Боффин к секретарю,
внимательно глядя на него.
- Я повторяю, тут надо полагаться на чувство, - ответил Роксмит. - И
мне кажется, что чувства мисс Уилфер очень тонки и благородны.
- Теперь послушаем твое мнение, Нодди, - сказала миссис Боффин.
- Мое мнение, старушка, - заявил Золотой Мусорщик, - твое мнение.
- Значит, - сказала миссис Боффин, - мы все согласны, что воскрешать
имя Джона Гармона не нужно. Пусть покоится в могиле. Мистер Роксмит говорит,
что надо полагаться на чувство, но, боже ты мой! сколько на свете таких дел,
где лишь на чувство и надо полагаться! Ну, хорошо! А теперь, голубушка моя
Белла, и вы, мистер Роксмит, послушайте, что я еще надумала. Когда мы с
мужем впервые заговорили о моем желании усыновить мальчика-сиротку в память
Джона Гармона, я сказала: "Как утешительно думать, что какому-нибудь
бедняжке пойдут на пользу деньги Джона и он не будет такой несчастный,
заброшенный, каким был Джон!"
- Браво! - воскликнул мистер Боффин. - Так и сказала, слово в слово!
Бис!
- Подожди, Нодди, - возразила ему миссис Боффин. - Это еще не все, не
вовремя ты со своим "бисом". Я от собственных слов не отказываюсь, как тогда
говорила, так и сейчас скажу. Но вот умер наш малютка, и стало мне думаться:
а может быть, я тут больше всего сама себя ублажала? Все разыскивала такого
ребенка, чтобы и личиком помилее и чтобы приглянулся мне. Ведь если хочешь
сделать добро, так делай это ради самого добра, а уж о том, что тебе
нравится или не нравится, забудь!
- А может быть, - сказала Белла, и, может быть, тут она вспомнила те
странные отношения, которые когда-то связывали ее с ныне покойным Джоном
Гармоном. - ...Может быть, воскрешая это имя, вы хотели дать его ребенку не
менее милому вам, чем его тезка. Ведь к нему вы всегда питали нежные
чувства.
- Вот какая вы добрая, голубушка! - сказала миссис Боффин, пожимая ей
руку. - Нашли чем меня оправдать! Может статься, так оно и было. Конечно,
доля правды здесь есть, но только доля, а не вся правда. Впрочем, сейчас это
не важно, ведь мы решили, что с именем Джон Гармон надо покончить.
- И оставить его только в воспоминаниях, - задумчиво проговорила Белла.
- Вы лучше меня сказали, голубушка. "И оставить его только в
воспоминаниях". Ну, так вот, я и надумала: если брать на себя заботы о
каком-нибудь сироте, пусть он будет для меня не баловнем, не забавой, а
ребенком, которому надо помочь ради него самого.
- И не обязательно, чтобы хорошенький? - спросила Белла.
- Нет, - твердо ответила миссис Боффин.
- И не обязательно, чтобы располагал к себе? - спросила Белла.
- Нет, - повторила миссис Боффин. - Не обязательно. Уж как будет, так
будет. Есть один хороший мальчик, которого судьба не побаловала такими
достоинствами, но он честный, работящий и заслуживает того, чтобы ему
помогли. Вот я и решила, если о себе не думать, значит ему и надо помочь.
Тут в дверях появился лакей, который не так давно был оскорблен в своих
лучших чувствах. Он подошел к Роксмиту и извиняющимся тоном доложил о госте
с предосудительным именем "Хлюп".
Все четверо участников совещания переглянулись между собой и замолчали.
- Позвать его сюда, миссис Боффин? - спросил Роксмит.
- Да, - сказала она. После чего лакей удалился, потом снова появился в
сопровождении Хлюпа и вышел, преисполненный негодования.
Заботами самой миссис Боффин Хлюп был одет в черную пару, и портной,
шивший ее, получил от Роксмита приказ пустить в ход все свое искусство,
чтобы по возможности скрыть на ней пуговицы и застежки. Но хилость фигуры
Хлюпа ваяла верх над всеми ухищрениями портновской науки, и теперь он стоял
перед членами совещания точно Аргус *, ослепляя их поблескиванием,
подмаргиванием, сверканьем и мерцаньем сотни ярких металлических глаз.
Изысканный вкус какого-то неизвестного шляпника снабдил его головной убор
черной лентой, закупленной, вероятно, оптом; лента была плоеная от тульи до
полей и сзади заканчивалась бантом, при виде которого воображение
человеческое пасовало и разум поднимал бунт. Особые силы, присущие ногам
Хлюпа, уже успели собрать его брюки гармошкой у щиколоток, а на колени
напустить мешками; руки, наделенные такими же способностями, вздернули
рукава к локтям, обнажив кисти. Ко всему этому великолепию следует добавить
чрезвычайно короткие фалдочки да зияющий провал на том месте, где полагается
быть животу, - и портрет Хлюпа будет готов.
- Ну, как там Бетти, дружок? - спросила его миссис Боффин.
- Спасибо, ничего, - ответил Хлюп. - Шлет вам поклон, благодарит за чай
и за все заботы и справляется о здоровье вашего семейства.
- Ты только что пришел, Хлюп?
- Да, сударыня.
- Значит, пообедать еще не успел?
- Нет, сударыня, но собираюсь. Разве я забуду, как вы мне наказывали:
не уходи, пока тебя не угостят мясом, пивом и пудингом... Нет! Их четыре
было! Я же помню - сам подсчитывал, когда ел. Мясо - раз, пиво - два, овощи
- три... а кто же четвертый? Пудинг! Вот кто четвертый! - Тут Хлюп
запрокинул назад голову, широко открыл рот и засмеялся, сам не свой от
восторга.
- А питомцы? Как они, бедняжки? - спросила миссис Боффин.
- Все обошлось, сударыня! Поправляются!
Миссис Боффин переглянулась с остальными тремя членами совещания и
потом проговорила, поманив к себе мальчика.
- Хлюп!
- Да, сударыня!
- Подойди поближе, Хлюп. Скажи, тебе хотелось бы обедать здесь каждый
день?
- Каждый день, и чтобы все четыре, сударыня? О сударыня! - Чувства,
нахлынувшие на Хлюпа, вынудили его стиснуть в руках шляпу и согнуть правую
ногу в колене.
- Да. И чтобы тебя взяли сюда совсем и заботились бы о тебе, если ты
заслужишь наши заботы?
- О сударыня!.. А как же миссис Хигден? - Хлюп сразу забыл о своем
восторге и, попятившись назад, с озабоченным видом закачал головой. - Миссис
Хигден-то как же? Она на первом месте. Лучшего друга, чем миссис Хигден, у
меня и быть не может. За нее, за миссис Хигден, надо крутить. Если за нее не
будешь крутить, что с ней станется? - При одной только мысли, что на миссис
Хигден может свалиться такая непоправимая беда, Хлюп побледнел и пришел в
страшное волнение.
- Ты прав, Хлюп, прав! - сказала миссис Боффин. - И не мне тебя
отговаривать! Но мы об этом позаботимся. Если подыщем кого-нибудь, кто будет
крутить за Бетти Хигден, ты переберешься сюда на постоянное житье, а ей и
по-другому можно помогать, не только тем, что каток крутить.
- Да все равно! - воскликнул ликующий Хлюп. - Ведь крутить-то
приходится по ночам. Здесь я буду днем с утра до вечера, а как ночь, так
крутить. Спать я не захочу, бог с ним, со сном! А уж если приспичит
вздремнуть, - после минутного раздумья смущенно добавил он, - что ж,
вздремну у катка. Сколько раз так бывало - кручу и сплю, да еще как сладко!
В порыве благодарности Хлюп поцеловал у миссис Боффин руку потом шагнул
в сторону, чтобы дать простор своим чувствам, запрокинул назад голову,
широко открыл рот и разразился унылым воплем. Это делало честь его сердцу,
но предвещало соседям немалое беспокойство в будущем, так как лакей,
заглянувший в комнату, извинился за свое непрошеное появление и пояснил его
тем, что "ему показалось, будто здесь кошки".
¶ГЛАВА XI - Кое-что о сердечных делах§
Из маленькой пришкольной квартирки с маленькими оконцами, похожими на
игольное ушко, и маленькой дверью, похожей на переплет букваря, маленькая
мисс Пичер зорко наблюдала за предметом своих тайных воздыханий Любовь -
хоть она, как говорят, и страдает слепотой - страж бдительный, и мисс Пичер
не давала этому стражу ни минуты отдыха в слежке за мистером Брэдли
Хэдстоном. По натуре своей мисс Пичер не была соглядатаем, ей не было
свойственно ни коварство, ни интриганство, ни злобствование - просто она
любила Брэдли без взаимности, отдавая ему весь тот несложный, бесхитростный
запас чувств, по которому ей никогда не приходилось сдавать экзамены и
удостаиваться аттестатов. Если б ее верная грифельная доска обладала
свойствами лакмусовой бумаги, а грифель - свойствами симпатических чернил,
сколько неожиданных для учеников маленьких трактатов проступило бы сквозь
столбики сухих цифр на этой доске от одного только соседства с пылким
сердцем мисс Пичер! - ибо после уроков, наслаждаясь тихим досугом в тихом
пришкольном домике, она не раз поверяла своей конфидентке - грифельной доске
- вымышленные описания того, как однажды, в благоуханные вечерние сумерки, у
огорода за углом появились две человеческие фигуры, из которых одна -
мужская, склонилась к другой - женской, несколько полноватой и низенькой, и
чуть слышно прошептала: "Эмма Пичер! Ты согласна стать моею?" После чего
голова женской фигуры поникла на плечо, принадлежащее мужской фигуре, и все
дальнейшее утонуло в ликующем пении соловьев. Ученицы мисс Пичер и не
подозревали, что Брэдли Хэдстон незримо присутствует даже на уроках. Взять,
к примеру, географию. Опережая лаву, Брэдли Хэдстон торжествующе вылетал из
Этны и Везувия, без всякого вреда для себя варился в горячих источниках
Исландии и величественно проплывал по Гангу и Нилу. Что задано по истории -
о могущественном властелине мира? Вот он перед вами - в панталонах цвета
соли с перцем и при часах на волосяной цепочке, обвитой вокруг шеи.
Каллиграфия? Большинство учениц мисс Пичер научились выводить заглавные "Б"
и "X" на полгода раньше, чем все остальные буквы алфавита. А устный счет под
началом мисс Пичер частенько превращался в закупку совершенно баснословного
по своему богатству гардероба для Брэдли Хэдстона: восемьдесят четыре
галстука по два шиллинга девять с половиной пенсов каждый, две дюжины
серебряных часов по четыре фунта пятнадцать шиллингов и шесть пенсов,
семьдесят четыре черных шляпы по восемнадцать шиллингов, и много тому
подобных излишеств.
Бдительный страж, пользующийся ежедневной возможностью косить глаза в
сторону Брэдли, вскоре известил мисс Пичер, что за последнее время вид у
Брэдли стал еще более озабоченный и что он ходит потупившись, с хмурым
лицом, точно ломая голову над какими-то трудными задачами, которые не
встречаются в школьном курсе. Сопоставив то и другое - причем в графу "то"
были отнесены теперешний вид Брэдли и его частое общение с Чарли Хэксемом, а
в графу "другое" вписан их недавний визит к сестре Хэксема, - страж
поделился с мисс Пичер своими подозрениями, что виной всему этому
вышеупомянутая сестра.
- А любопытно знать, - сказала однажды мисс Пичер, отвлекаясь от
составления еженедельного классного отчета, - как зовут сестру Хэксема?
Неизменно присутствующая и неизменно преданная Мэри-Энн, сидевшая за
шитьем, подняла руку.
- Да, Мэри-Энн?
- Ее зовут Лиззи, мисс Пичер.
- Такое имя вряд ли существует, Мэри-Энн, - назидательным тоном,
нараспев протянула мисс Пичер. - Разве при крещении могут дать имя "Лиззи",
Мэри-Энн?
Мэри-Энн положила шитье на стол, поднялась, зацепила левую руку крючком
за локоть правой, как на уроке, и ответила:
- Нет, это уменьшительное, сударыня.
- Кто ее так назвал? - по привычке продолжала мисс Пичер, но вовремя
спохватилась, потому что Мэри-Энн с чисто богословским рвением уже была
готова распространиться на тему о восприемниках и восприемницах при обряде
крещения. - Уменьшительное от какого имени?
- От Элизабет или от Элизы, мисс Пичер.
- Правильно, Мэри-Энн. Имелись ли в раннюю пору христианской церкви
святые Лиззи, сомнительно, весьма сомнительно. - Какое глубокомыслие
проявила мисс Пичер в этом вопросе! - Следовательно, изъясняясь по
возможности точнее, мы скажем, что сестру Хэксема зовут Лиззи, но при
крещении имя ей дано другое. Так, Мэри-Энн?
- Так, мисс Пичер.
- И где же, - продолжала мисс Пичер, довольная своей весьма прозрачной
уловкой, будто этот маленький экзамен должен был пойти на пользу не ей
самой, а Мэри-Энн, - где живет эта девица, которую зовут Лиззи -
уменьшительное от Элизабет или Элизы? Подумай хорошенько, прежде чем
ответить.
- На Черч-стрит, Смит-сквер, недалеко от Милбэнка, мисс Пичер.
- На Черч-стрит, Смит-сквер, недалеко от Милбэнка, - повторила мисс
Пичер, словно это было давно известно ей по учебнику. - Совершенно верно. А
чем эта девица занимается? Не торопись, Мэри-Энн.
- Она работает в портняжной мастерской, в Сити, мисс Пичер.
- А-а! - задумчиво протянула мисс Пичер, но тут же подхватила
утвердительным тоном: - В портняжной мастерской, в Сити. Да-а?
- А Чарли... - снова заговорила Мэри-Энн и осеклась под взглядом мисс
Пичер. - Я хотела сказать - Хэксем, мисс Пичер.
- То-то же, Мэри-Энн! Я очень рада, что ты хотела сказать именно так. А
Хэксем?..
- ...говорит, - продолжила Мэрн-Энн, - что он не доволен своей сестрой,
что сестра не слушается его, а слушается кого-то другого, и что...
- Мистер Хэдстон идет! - воскликнула мисс Пичер, метнув взгляд в
зеркало. - Ты очень хорошо отвечала, Мэри-Энн. У тебя вырабатывается
отличная привычка четко излагать свои мысли. Ну, на сегодня довольно.
Умолкнув и снова сев на место, скромная Мэри-Энн принялась водить
иглой, и ее рука все ходила и ходила взад и вперед даже тогда, когда на
порог упала тень, предвещающая, что немедленно вслед за ней надо ожидать и
появление учителя.
- Здравствуйте, мисс Пичер, - сказал он, входя следом за своей тенью и
занимая ее место.
- Здравствуйте, мистер Хэдстон. Мэри-Энн, - стул!
- Благодарю вас, - сказал Брэдли, чопорно присаживаясь на самый кончик.
- Я к вам на минутку. Зашел по дороге попросить вас об одном одолжении, в
надежде, что вы, как добрая соседка, не откажете мне.
- Зашли по дороге, мистер Хэдстон? - переспросила мисс Пичер.
- Да. По дороге к... туда, куда я иду. "На Черч-стрит, Смит-сквер,
недалеко от Милбэнка", - мысленно проговорила мисс Пичер.
- Чарльз Хэксем пошел достать кое-какие книги и вернется обратно, по
всей вероятности, раньше меня. Так как дома никого больше нет, я взял на
себя смелость сказать ему, что оставлю ключ у вас. Вы разрешите это?
- Разумеется, мистер Хэдстон. Вы хотите прогуляться, сэр?
- Да, и прогуляться и... по делу. "По делу на Черч-стрит, Смит-сквер,
недалеко от Милбэнка", - снова повторила про себя мисс Пичер.
- Изъяснив вам свою просьбу, - Брэдли положил ключ на стол, - я пойду.
Нет ли у вас каких поручений, мисс Пичер? Может быть, вы воспользуетесь
оказией?
- Благодарствуйте, мистер Хэдстон. А вы куда направляетесь?
- К Вестминстеру.
"Милбэнк", - в третий раз повторила мысленно мисс Пичер.
- Нет, благодарствуйте, мистер Хэдстоп. Я не хочу беспокоить вас своими
просьбами.
- Вы не причините мне ни малейшего беспокойства, - сказал учитель.
"Ах! -воскликнула мисс Пичер, но не вслух. - Зато вы лишили меня
покоя!" - И хоть она ничем не выдала себя, ни взглядом, ни улыбкой, сердце
ее беспокойно забилось, когда он вышел из комнаты.
Она правильно отгадала, куда он держит путь. Он шел прямо к дому
кукольной швеи, поскольку это позволяло хитроумие его предков, оставивших
здесь лабиринт пересекающихся улиц, - шел опустив голову, занятую только
одной мыслью. Эта мысль не покидала его с тех пор, как он увидел Лиззи
Хэксем. Ему казалось, что все, что можно было подавить в себе, он подавил,
все, что можно было обуздать в себе, он обуздал, и вот в одну минуту, в один
миг это уменье владеть собой исчезло. Любовь с первого взгляда - тема
избитая, и говорилось о ней достаточно, мы только добавим, что в некоторых
натурах, сходных с натурой Брэдли, в которой тлел затаенный огонь, эта
страсть, вдруг вспыхнув и забушевав, как пожар на ветру, может сбросить
оковы и с других страстей. В противоположность натурам слабым, заурядным,
способным потерять голову из-за очередной ложной идеи - в наши дни она
обычно принимает форму преклонения перед кем-нибудь за что-нибудь, по
существу и не содеянное, а если и содеянное, то кем-то другим, - в
противоположность им, натуры менее заурядные могут оставаться безучастными и
вдруг, под влиянием минуты, разгореться неудержимым огнем.
Учитель шагал по улицам, думая свою думу, и на измученном его лице
можно было прочесть, как тяжко терпеть поражение в борьбе. Его снедало
тайное чувство негодования и стыда перед самим собой за то, что страсть к
сестре Чарли Хэксема взяла над ним верх, и все же он устремлял мысли к тому,
как бы утолить эту страсть.
Когда он предстал перед кукольной швеей, она сидела за работой одна.
"Ого! - проговорила мысленно эта проницательная юная особа. - Вот кто к нам
пожаловал! А ведь я, любезный, все твои повадки и фокусы давно знаю!"
- Сестры Хэксема... - сказал Брэдли Хэдстон, - нет дома?
- Ишь отгадал! Настоящий кудесник! - воскликнула мисс Рен.
- Разрешите мне подождать ее, я хочу с ней поговорить.
- Хотите поговорить с ней? Что ж, садитесь. Надеюсь, это желание будет
обоюдным.
Брэдли Хэдстон бросил недоверчивый взгляд на хитрое личико, снова
склонившееся над работой, и спросил, стараясь побороть свои сомнения и
нерешительность:
- Надеюсь, тут нет намека на то, что мой приход будет неприятен сестре
Хэксема?
- Вот опять! - Мисс Рен досадливо прищелкнула пальцами. - Слышать не
могу, когда вы ее так называете, потому что мне ваш Хэксем не нравится!
- Вот как?
- Да! - Мисс Рен сморщила носик, выражая этим свою неприязнь к Хэксему.
- Эгоист. Только о себе и думает. Хотя все вы такие!
- Все такие? Значит, я вам тоже не нравлюсь?
- Так себе, - со смешком ответила мисс Рен и пожала плечами. - Я вас
почти не знаю.
- А я и не подозревал, что мы все такие, - сказал Брэдли, немного
задетый ее упреком. - Может быть, не все, а только некоторые?
- То есть все, кроме вас? - съязвила девочка. - Гм! ну-ка, взгляните
этой леди в лицо. Это госпожа Правда. Достопочтенная. В полном параде.
Брэдли посмотрел на куклу, которая только что лежала на рабочем столике
лицом вниз, пока ей зашивали платье на спине, - посмотрел и снова перевел
взгляд на мисс Рен.
- Вот! Я ставлю достопочтенную госпожу П. на стол, спиной к стенке,
так, чтобы она смотрела прямо на вас своими голубыми глазами, - продолжала
мисс Рен и, сопровождая слова действиями, ткнула два раза иголкой в воздух,
точно выкалывая глаза учителю. - А теперь позвольте сказать мне в
присутствии свидетельницы, госпожи П., зачем вы сюда пришли?
- Поговорить с сестрой Хэксема.
- Да не может быть! - выпалила мисс Реп, вздернув подбородок. - По
какому же делу?
- По делу, которое касается ее самой.
- О госпожа П! -воскликнула мисс Рен. - Вы слышите это?
- Поговорить с ней ради ее же блага, - продолжал Брэдли, и
приноравливаясь к тону кукольной швеи и сердясь на то, что таилось за ее
словами.
- О госпожа П.! - воскликнула она.
- Ради ее блага, - повторил Брэдли, начиная горячиться, - и ради блага
ее брата, а я сам тут не заинтересован.
- Знаете, госпожа П., - сказала швея, - если уж на то пошло, придется
повернута вас лицом к стене. - И не успела она сделать это, как в комнату
вошла Лиззи Хэксем.
Лиззи с удивлением посмотрела на Брэдля Хэдстона, на Дженни, которая
грозила Хэдстону кулачком, поднеся его к самым глазам, и на достопочтенную
госпожу П., стоявшую лицом к стене.
- Лиззи, вот тут один совершенно незаинтересованный человек, - сказала
проницательная мисс Рен, - пришел поговорить с тобой, радея о твоем благе и
о благе твоего брата. Подумай только! Мне кажется, что при такой хорошей и
серьезной беседе посторонние лица присутствовать не должны, и если ты,
дружок, проводишь постороннее лицо наверх, оно удалится немедленно.
Лиззи взяла руку, протянутую к ней за помощью, посмотрела на кукольную
швею с вопросительной улыбкой, по с места не двинулась.
- Ты же знаешь, когда постороннее лицо ходит без поддержки, оно ужасно
ковыляет, - продолжала мисс Рен, - потому что у него спина болит и ноги не
слушаются. И если ты не поможешь ему, Лиззи, оно удалится не очень
грациозно.
- Ему лучше всего остаться здесь, - ответила Лиззи, отпуская руку мисс
Дженни и легко проводя ладонью по ее кудрям. Потом, обратившись к Брэдли: -
Вы от Чарли, сэр?
Брэдли нерешительно встал, посмотрел на нее исподлобья, подал ей стул и
вернулся на место.
- Строго говоря, - ответил он, - я пришел от Чарли, потому что мы с ним
расстались около часу назад, но Чарли не давал мне никаких поручений. Я
пришел сам по себе.
Мисс Дженни Рен положила локти на рабочий столик, подперла подбородок
руками и сидела так, скосив глаза на учителя. Лиззи же смотрела ему прямо в
лицо.
- Дело заключается в том... - Во рту у Брэдли пересохло, он с трудом
выговаривал слова, что еще больше усиливало его связанность и неловкость. -
Дело обстоит так, что у Чарли - смею думать - нет от меня никаких секретов,
и он доверил все это мне.
Брэдли замолчал, и Лиззи спросила его:
- Что "это", сэр?
- Мне казалось, - ответил учитель, снова посмотрев на нее исподлобья и
тщетно стараясь выдержать ее взгляд. - Мне казалось, что вдаваться в
подробности по этому поводу было бы излишне и, может, даже нескромно с моей
стороны. Я имею в виду ваш отказ от планов брата, кои вы предпочли планы
мистера... если не ошибаюсь, мистера Юджина Рэйберна.
Притворившись, будто он действительно не уверен в этом имени, учитель
снова поднял глаза на Лиззи и тут же опустил их.
Так как она молчала, заговорить пришлось ему, и он заговорил, чувствуя
еще большее замешательство.
- Ваш брат поделился со мной своими планами, как только они возникли у
него. Точнее говоря, он завел об этом речь, когда я впервые пришел сюда...
когда мы с ним возвращались обратно и когда я... когда впечатление от
встречи с его сестрой еще не утратило для меня своей свежести.
Это было сделано, может быть, без всякого умысла, но тут маленькая швея
отняла руку от подбородка, медленно, точно в раздумье, повернула
достопочтенную госпожу П. лицом к обществу и приняла прежнюю позу.
- Я одобрил его мысль, - продолжал Брэдли, посмотрев на куклу и
бессознательно задержав на ней свой хмурый взгляд дольше, чем на Лиззи. -
Одобрил потому, что кто же, как не ваш брат, должен составлять такие планы,
а я к тому же надеялся помочь осуществить их. Трудно передать, с каким
удовольствием, трудно передать, с каким рвением я взялся бы за это! И не
могу не признать, что, когда вашего брата постигло разочарование, оно
постигло и меня. Я признаюсь в этом без всякой утайки, ничего не скрывая от
вас.
То, что ему удалось столько сказать, по-видимому, приободрило его. Во
всяком случае, продолжал он гораздо тверже, выразительнее, хотя то и дело
сжимал зубы, а его правая рука то и дело надавливала на ладонь левой, точно
ему было больно и он сдерживался, чтобы не закричать.
- Я человек, умеющий сильно чувствовать, и это разочарование было для
меня ударом. Я еще не оправился после него. Но мне непривычно выставлять
свои чувства напоказ. Некоторые люди вынуждены многое подавлять в себе.
Очень многое. Впрочем, вернемся к вашему брату. Он принял все это так близко
к сердцу, что высказал свое возмущение мистеру... если не ошибаюсь, Юджину
Рэйберну. Высказал в моем присутствии. Но это ни к чему не привело. Как
догадается каждый, у кого открыты глаза на истинную сущность мистера...
мистера Юджина Рэйберна.
Он снова взглянул на Лиззи, и на этот раз выдержал ее взгляд. Но его
пылающее лицо побледнело, потом бледность сменил огненный румянец, и так
несколько раз подряд, до тех пор, пока кровь окончательно не отхлынула от
его щек.
- И последнее: я решил прийти сюда один и воззвать к вам. Я решил
прийти сюда один и убедить вас: сойдите с пути, на который вы ступили, и
вместо того, чтобы доверяться совершенно чужому человеку - тому, кто нагло
обошелся с вашим братом, и не только с ним, - доверьтесь вашему брату и
другу вашего брата.
Лиззи Хэксем менялась в лице вместе с Брэдли, и теперь в ее взгляде был
гнев и даже страх, а пуще всего неприязнь к этому человеку. Но когда она
заговорила, голос ее звучал твердо.
- Я не сомневаюсь, мистер Хэдстон, что вы пришли сюда с добрыми
намерениями. И не имею права в этом сомневаться, зная вашу дружбу с Чарли. А
Чарли мне остается сказать только одно: я приняла помощь, которая ему так
претит, еще до того, как у него появились планы относительно меня, во всяком
случае до того, как я о них узнала. Помощь была предложена мне так
уважительно, так деликатно! Кроме того, у меня были веские причины принять
ее, и Чарли следовало бы тоже уважать эти причины. Вот и все, что я могу
сказать ему.
У него дрожали губы, когда он слушал ее ответ, в котором не было
сказано ни слова о нем, а только о брате.
- Если б Чарли пришел сам, - заговорила она снова, как будто вспомнив
что-то, - я бы рассказала ему, какая у меня и у Дженни опытная и терпеливая
учительница и сколько трудов она кладет на нас. Скоро мы сможем заниматься
сами, без нее. Чарли должен разбираться в учителях, и для его успокоения я
бы сказала ему, что наша наставница вышла из заведения, где специально
готовят учителей.
- Разрешите мне спросить вас, - Брэдли выжимал из себя слова, точно
перемалывая их на заржавевшей мельнице, - разрешите спросить вас... Надеюсь,
вы по сочтете это обидным для себя... Не позволите ли вы... Нет! Если вы не
сочтете это обидным для себя, то лучше сказать так: я был бы счастлив
воспользоваться возможностью приходить сюда вместе с вашим братом и отдавать
вам все свои ничтожные способности и весь свой опыт.
- Благодарю вас, мистер Хэдстон.
- Впрочем, - продолжал он после паузы, украдкой вцепляясь пальцами в
сидение стула, словно с тем, чтобы разломать его на куски, и сумрачно глядя
на потупившуюся Лиззи. - Впрочем, мои скромные услуги, вероятно, не встретят
благосклонности с вашей стороны.
Она ничего не ответила, и несчастный смотрел на нее, молча терзаясь
своей страстью. Потом он вынул из кармана платок и вытер им лоб и ладони.
- Тогда я позволю себе добавить только одно, но это самое важное. Тут
есть особые причины, по которым нельзя допустить того, что вы делаете, тут
замешаны личные отношения, вам еще неизвестные. Они могут натолкнуть вас...
я не говорю - должны натолкнуть... на иное решение. О том, чтобы продолжать
наш разговор при теперешних обстоятельствах, нечего и думать. Но я прошу
вас, обещайте мне ничего не решать окончательно до следующей встречи.
- С кем? С Чарли, мистер Хэдстон?
- Нет!.. - Он вовремя осекся и добавил: - Да! И с Чарли тоже. Дайте мне
возможность поговорить об этой еще раз в следующую нашу встречу, при более
благоприятных обстоятельствах, и тогда вы все узнаете.
- Я не понимаю вас, мистер Хэдстон, - ответила Лиззи, качая головой.
- Удовольствуйтесь пока этим, а в следующий раз поймете все, - перебил
он ее.
- Что "все"? О чем вы, мистер Хэдстон?
- Вы... вы узнаете в следующий раз... - И в порыве безудержного
отчаяния он воскликнул: - Я так и не мог... не мог довести дело до конца! На
мне лежит какое-то проклятие! - Потом, почти молящим голосом: - Прощайте!
Он протянул ей руку. И когда она с явным колебанием, даже с неохотой,
коснулась ее, странная дрожь пробежала по его телу, лицо его,
мертвенно-бледное, исказилось точно от боли. И он ушел.
Кукольная швея сидела в той же позе, глядя на затворившуюся за ним
дверь, до тех пор, пока Лиззи не села рядом с ней, отодвинув ее столик в
угол. Тогда, глядя на Лиззи так же пристально, как сначала на Брэдли, потом
на дверь, мисс Рен со свойственной ей внезапностью вздернула подбородок,
откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди и изрекла следующее:
- Гм! Если
мой - я, дружок, говорю о том, кто будет за мной ухаживать,
- если мой окажется таким, как
этот, пусть лучше оставит меня в покое. Разве
такой согласится быть на побегушках и заботиться обо мне? Такой сразу
вспыхнет и взлетит на воздух.
- Ну вот, ты и отделаешься от него, - сказала Лиззи ей в тон.
- Не так все это просто, - возразила мисс Рен. - Разве он один взлетит
на воздух? Нет, он и меня заодно прихватит. Мне его повадки и фокусы давно
известны.
- Ты думаешь, он погубит тебя? - спросила Лиззи.
- Намеренно вряд ли, дружок, - ответила мисс Рен. - Но когда в доме,
где насыпаны груды пороха, чиркают спичками, - все равно где ими чиркать,
что в соседней комнате, что здесь.
- Какой странный человек, - задумчиво проговорила Лиззи.
- Подальше бы от него. Лучше бы он был иностранный, - сказала эта
язвительная юная особа.
По вечерам, когда они сидели дома одни, Лиззи любила расчесывать и
приглаживать густые, длинные локоны кукольной швеи. Вот и теперь она
развязала ленточку, которой Дженни связывала волосы во время работы, и они
золотым ливнем хлынули на сутулую спину девочки, так нуждавшуюся в этой
красе.
- Нет, Лиззи, сегодня не надо, - сказала Дженни, - давай лучше посидим
у огня и поболтаем. - С этими словами она тоже распустила черные волосы
подруги, и они двумя тяжелыми волнами упали Лиззи на грудь. Как бы любуясь
контрастом, Дженни прижалась щекой к черным волосам Лиззи и незаметным
движением закрыла себе лицо своими кудрями.
- Давай поговорим, - сказала Дженни, - о мистере Юджине Рэйберне.
Что-то сверкнуло среди светлых волос, лежавших на черных волосах, и
если это была не звезда - откуда же ей там взяться! - значит, это был чей-то
глаз, а если глаз, значит - глаз Дженни Рен, зоркий и блестящий, как у
маленькой птички.
- Почему вдруг о мистере Рэйберне? - спросила Лиззи.
- Просто так, захотелось! Любопытно, он богатый?
- Нет, не богатый.
- Бедный?
- Да, для джентльмена, пожалуй, бедный.
- Ах, верно! Ведь он джентльмен! Не нам чета, правда?
Покачивание головой, задумчивое покачивание головой, и тихий ответ:
- Да, да, правда.
Кукольная швея сидела, обняв подругу за талию. Теперь она прижала ее к
себе еще крепче, в то же время ухитрившись незаметно дунуть на свои волосы,
и тогда глаз, сверкавший среди светлых кудрей, стал еще ярче, взгляд его еще
внимательней.
-
Мой будет не из джентльменов. А если окажется джентльменом, я такого
быстро спроважу. Впрочем, мистер Рэйберн не мой. Его я не пленила. А
любопытно, Лиззи, кто-нибудь сумел его пленить?
- Очень возможно, что и сумел.
- Да? Вот бы узнать - кто?
- Разве не может быть, что какая-нибудь леди увлеклась им и он тоже ею
увлекся?
- Пожалуй, может. Хотя не знаю. Лиззи! А если бы ты была леди, как бы
ты к нему относилась?
- Я - леди? - со смехом повторила девушка. - Какая ты фантазерка!
- Да, фантазерка! А ты все-таки скажи, ну просто так, для интереса.
- Это я-то - леди! Я - дочь бедняка, я, которая работала за гребца в
отцовской лодке. Я, которая была на Темзе вместе с моим бедным отцом и
вместе с ним вернулась домой в тот вечер, когда мне пришлось впервые увидеть
этого человека! И как я смутилась, поймав на себе его взгляд, так смутилась,
что встала и вышла из комнаты!
"Значит, он и в тот вечер на тебя смотрел, хоть ты и не леди!" -
подумала мисс Рен.
- Какая же я леди! - вполголоса продолжала Лиззи, глядя на огонь. -
Ведь с могилы моего несчастного отца еще не смыто позорное пятно, и смыть
его мне помогает этот человек! И вдруг я - леди!
- Ну, пусть я фантазерка, а все-таки! - упорствовала мисс Рен.
- Ты слишком многого от меня хочешь, Дженни, слишком многого. Моей
фантазии не хватит на это. - При свете неяркого огня она улыбнулась
задумчивой, грустной улыбкой.
- Но мне хочется потешить себя, Лиззи, и ты со мной не спорь, потому
что я горемыка и мой непослушный ребенок сегодня меня совсем измучил.
Посмотри на огонь, как тогда, когда вы жили в своем старом домишке - бывшей
ветряной мельнице. Помнишь, ты рассказывала? Посмотри туда... как это у вас
называлось, когда вы фантазировали с братом, который мне не нравится?
- Ямка в углях?
- Да, да! Посмотри туда, и ты увидишь там леди.
- Это гораздо проще, Дженни, чем вообразить знатной леди самое себя.
Сверкающий глаз не мигая смотрел вверх, на обращенное к огню задумчивое
лицо.
- Ну? - сказала кукольная швея. - Нашлась там наша леди?
Лиззи кивнула головой и спросила:
- Сделать ее богатой?
- Да, пусть будет богатая, ведь он-то бедный.
- Она богатая-пребогатая. Сделать ее красивой?
- Уж если ты, Лиззи, красивая, так ей и подавно надо быть красавицей.
- Она красавица-раскрасавица.
- А что она говорит о нем? - тихонько спросила Дженни и устремила еще
более пристальный взгляд на обращенное к огню лицо.
- Она так рада, так рада своему богатству, потому что эти деньги
послужат ему. Она так рада, так рада своей красоте, потому что он сможет ею
гордиться. Ее бедное сердце...
- Ее бедное сердце? - переспросила мисс Рен.
- Ее сердце, правдивое, любящее - отдано ему. Она с радостью умерла бы
вместе с ним.." Нет! Лучше умереть ради него! Она знает его недостатки, но
как им не быть, когда он жил отщепенцем, ни во что не верил, никого не
любил, никого не уважал! И она, богатая, красивая леди, с которой мне
никогда не сравняться, говорит ему: "Дай мне занять это пустое место в твоем
сердце, пойми, как мало я думаю о себе, испытай, на что я ради тебя готова,
сколько я ради тебя претерплю, - и, может быть, тогда я помогу тебе стать
лучше - я, которая настолько хуже тебя, что меня и в мыслях вряд ли кто
поставит рядом с тобой!"
Слушая эти самозабвенные слова, видя восторг и волнение на обращенном к
огню лице, девочка откинула свободной рукой свои волосы, и в ее
сосредоточенном взгляде проступил чуть ли не ужас. И как только Лиззи
умолкла, она опустила голову и простонала:
- О боже мой! Боже мой!
- У тебя что-нибудь болит, Дженни? - спросила ее подруга, словно
пробуждаясь от сна,
- Да, болит, только это не прежняя боль. Уложи меня, уложи поскорее. И
посиди со мной. Запри дверь и никуда не уходи. - Потом, спрятав лицо, она
прошептала: - Лиззи, Лиззи! Бедная Лиззи! Любимые мои детки, спуститесь
сегодня по длинным сверкающим лучам, только не ко мне, а к ней! Она
нуждается в вас больше, чем я!
С просветленным лицом кукольная швея протянула руки ввысь, потом снова
повернулась к Лиззи, обняла ее за шею и припала к ней на грудь.
¶ГЛАВА XII - Главным образом о стервятниках§
Плут Райдергуд жил в самой сердцевине, в самом нутре гавани Лаймхауз,
среди такелажников, среди ремесленного люда, мастерившего мачты, весла,
блоки, среди судовых плотников и парусников - точно в корабельном трюме,
битком набитом самыми разношерстными представителями рода человеческого,
многие из которых были не лучше его, многие гораздо лучше, но худших, чем
он, там вовсе не попадалось. Не считая для себя такой уж высокой честью
дружбу с Плутом, обитатели гавани, хоть и не слишком разборчивые в выборе
приятелей, сплошь и рядом холодно поворачивались к нему спиной, вместо того
чтобы обменяться горячим рукопожатием, и почти никогда не пили с ним в
компании, разве только на его счет. Но некоторых здешних жителей, движимых
духом гражданского долга и личной добродетели, даже столь сильный побудитель
не мог заставить водиться с презренным доносчиком. Впрочем, у этой высокой
морали были свои изъяны, ибо носители ее считали свидетеля правдивого,
предстающего пред лицом правосудия, таким же плохим товарищем и прохвостом,
как и лжесвидетеля.
Если бы не дочь, о которой мистер Райдергуд любил упоминать, гавань
могла бы оказаться для него сущей могилой в смысле подыскания средств к
жизни. Но мисс Плезент Райдергуд занимала там кое-какое положение, имела
кое-какие связи. Она была закладчица - из мелких мелкая - и содержала так
называемую ссудную лавку, где выдают грошовые суммы под такие же грошовые
вещи, оставляемые в залог. К двадцати четырем годам Плезент имела за плечами
пятилетний опыт в такого рода делах. Ссудную лавку основала еще ее матушка,
и по смерти своей родительницы Плезент сама обосновалась там, унаследовав от
покойной капитал в пятнадцать шиллингов, припрятанных в подушке, - факт, о
котором умирающая успела сообщить дочери более или менее членораздельным
шепотом, до того как водянка - результат пристрастия к джину и нюхательному
табаку - повергла ее в состояние, несовместимое ни с членораздельностью, ни
с дальнейшим пребыванием в этом мире.
В молодости покойная миссис Райдергуд, возможно, и взялась бы
объяснить, почему они с мужем дали дочери такое имя *, а возможно, и нет.
Сама Плезент и вовсе ничего не знала, - назвали Плезент, и дело с концом. С
ней никто не советовался ни по этому вопросу, ни по тому, который касался ее
появления на нашей планете и необходимости обзавестись каким-нибудь именем.
Точно так же Плезент стала обладательницей того, что в просторечии именуется
"глаз с косинкой" (отцовское наследие), от чего она, по всей вероятности,
отказалась бы, если бы ее вкусы и желания приняли в расчет. Вообще же, мисс
Райдергуд была не такая уж дурнушка, хотя она и отличалась землистым цветом
лица, худобой, суетливостью и выглядела вдвое старше своих лет.
Инстинкт или же натаска заставляют охотничьих собак преследовать
некоторые живые существа - разумеется, до известных пределов, - и подобно им
Плезент Райдергуд (да не сочтут такое сравнение обидным для нее), повинуясь
инстинкту пли натаске, считала моряков - разумеется, тоже до известных
пределов - своей добычей. Стоило показать ей человека в матросском бушлате,
и она - выражаясь образно - запускала в него зубы. И все же, принимая во
внимание обстоятельства жизни Плезент, ее нельзя было назвать ни коварной,
ни злой. А посудите сами, сколько всего приходилось учитывать в таком
нелегком жизненном опыте. Стоило показать Плезент Райдергуд свадебный кортеж
на улице, и она видела в нем только двух человек, получивших законное
дозволение на ссоры и потасовки. Стоило показать ей крестины, и она видела в
них только крошечного язычника, которому дадут имя, по существу совершенно
излишнее, так как укрепится за ним какое-нибудь бранное прозвище, и этот
крошка, не желанный ни отцу, ни матери, будет всем мешать и получать справа
и слева одни пинки и колотушки до тех пор, пока не вырастет настолько, чтобы
раздавать пинки и колотушки собственноручно. Стоило показать ей похороны,
она и тут видела только не окупающую себя церемонию, похожую на маскарад,
где все в черном, - единственный парадный прием, устроенный покойником за
всю его жизнь, который хоть и придает временное благообразие участникам, но
требует огромных издержек. Стоило показать ей какого-нибудь отца семейства,
и она видела в нем только копию собственного отца, который с самого ее
младенчества лишь урывками, от случая к случаю вспоминал о своем отцовском
долге, а долг этот заключался, по его понятиям, в применении кулака или
ремня и, будучи выполненным, не приносил Плезент ничего кроме боли. Итак,
принимая во внимание все эти обстоятельства, следует сказать, что Плезент
Райдергуд выросла совсем не такой дурной девушкой. В ее натуре была даже
романтическая жилка - если допустить, что романтика ухитряется проползать в
гавань Лаймхауз, - и может статься, когда мисс Райдергуд стояла летними
вечерами в дверях своей лавки, сложив руки на груди и подняв глаза от
зловонной улицы к закатному небу, перед ее мысленным взором появлялись
туманные видения далеких островов в южных и других морях (в подробности
географического характера она не вдавалась), где было бы так приятно бродить
среди хлебных деревьев рука об руку с другом сердца, поджидая, не занесет ли
туда попутный ветер какой-нибудь корабль из суетных портов цивилизованного
мира, - потому что без моряков, за счет которых можно поживиться, для мисс
Плезент и рай был бы не в рай.
И вот однажды вечером, хоть и не летним, она снова появилась у
низенькой двери своей лавки и сразу привлекла к себе внимание человека,
стоявшего на противоположной стороне улицы. Вечер выдался пронизывающе
холодный, темный, ветреный. Подобно большинству обитательниц гавани
Лаймхауз, Плезент Райдергуд была присуща одна особенность, а именно: волосы
ее, собранные сзади в неряшливый пучок, то и дело рассыпались, и прежде чем
предпринять что-нибудь, ей приходилось сначала приводить их в порядок. Так и
сейчас - выйдя из лавки поглазеть на улицу, она, по существующему в гавани
обычаю, обеими руками заводила себя на затылке, словно часы. И так сильна
была власть этого обычая, что в случае драки или тому подобных уличных
волнений гаванские дамы со всех сторон мчались к месту происшествия, приводя
в порядок прическу, а многие из них к тому же держали гребенки в зубах.
Лавчонка мисс Райдергуд, на редкость убогая, с низким потолком, до
которого можно было достать рукой, выглядела немногим лучше какого-нибудь
подвала или погреба, куда спускаешься по ступенькам. И все же, в ее чуть
освещенном окне, среди двух-трех ярких шейных платков, поношенного
матросского платья, нескольких грошовых хронометров и компасов, двух
скрещенных трубок, банки табаку, бутылки орехового соуса, ужасающих
карамелек и тому подобных сомнительных благ, служивших для сокрытия основных
операций ссудной лавки, виднелась надпись: "Квартира и стол для моряков".
Увидев Плезент Райдергуд, человек перешел улицу так быстро, что не дал
ей времени завести себя на затылке.
- Отец дома? - спросил он.
- Должен быть дома, - ответила Плезент, опуская руки. - Входите.
Уклончивость ответа объяснялась тем, что Плезепт учуяла в незнакомце
моряка. Ее отца дома не было, и она знала это.
- Садитесь к огню, - последовало радушное предложение, когда незнакомец
вошел в лавку. - Такие, как вы, всегда у нас желанные гости.
- Спасибо, - поблагодарил он.
Во всей его повадке было что-то матросское, и руки у него были как у
матроса, хоть и не заскорузлые. Плезент безошибочно распознавала моряков по
виду, и ей сразу бросилась в глаза не только необычная гладкость кожи этих
рук, правда, загорелых, но и чисто матросская их мускулистость и гибкость,
когда, сев в кресло, ее гость положил левую руку на левую ногу, чуть повыше
колена, а правую - на деревянный подлокотник, так что кисть свободно
свесилась вниз с чуть подобранными к ладони пальцами, словно только что
державшими канат.
- Вам, наверно, нужна квартира со столом? - осведомилась Плезент, заняв
наблюдательный пункт у камина.
- Я еще сам не знаю, - ответил незнакомец.
- Может, вы ищете ссудную лавку?
- Нет, - сказал он.
- Да, - согласилась с ним Плезент, - для этого вы слишком хорошо одеты.
Но если вам понадобится квартира или ссудная лавка, у нас здесь и то и
другое.
- Знаю, знаю, - проговорил незнакомец, осматриваясь по сторонам. - Я
тут не впервые.
- Закладывали что-нибудь? - спросила Плезент, прикидывая в уме, каков
мог быть заклад и проценты на него.
- Нет. - Он покачал головой.
- Что вы у нас не квартировали, это я почти наверняка могу сказать.
- Никогда не квартировал. - Незнакомец снова покачал головой.
- Так зачем же вы сюда приходили? - спросила Плезент. - Я что-то вас не
припоминаю.
- И не мудрено. Дело было ночью, я стоял вон там, у двери, на нижней
ступеньке, ждал одного товарища по плаванью, а он заходил сюда поговорить с
вашим отцом... Но мне эта лавка хорошо запомнилась, - добавил он, продолжая
с любопытством оглядываться по сторонам.
- Это, наверно, давно было?
- Да, давненько. Когда я вернулся из последнего плаванья.
- Значит, вы теперь не плаваете?
- Нет. Одно время лежал в лазарете, а потом работал на берегу.
- Это и по рукам видно.
Пронизывающий взгляд, мимолетная улыбка и перемена позы заставили ее
замолчать.
- У вас зоркий глаз. Да! По рукам сразу видно.
Его взгляд встревожил Плезент, и она испытующе уставилась ему в лицо. В
этой перемене позы, хоть и внезапной, не было ни следа растерянности, и
больше того - как только он снова свободно откинулся на спинку кресла, в нем
почувствовалась скрытая уверенность в себе и сила, почти грозная.
- Что же, ваш отец скоро придет?
- Не знаю. Не могу сказать.
- Как же так? Вы мне ответили: "Должен быть дома", следовательно, если
он вышел, то недавно?
- Я думала, он вернулся, - пояснила Плезент.
- Ах, вы думали, он вернулся! Следовательно, его дома не было? Как же
так?
- Хорошо, не буду вас обманывать. Отец на реке.
- Промысел у него все тот же? - спросил незнакомец.
- О чем это вы? - Плезент попятилась от него. - И что вы, собственно,
от нас хотите?
- Повредить вашему отцу я не хочу. И уверять вас, что мог бы ему
повредить, тоже не хочу. Мне надо поговорить с ним. Скромное желание,
правда? Секретов тут никаких нет, и вы можете присутствовать при нашей
беседе. И говорю вам прямо, мисс Райдергуд, выжать что-нибудь из меня,
поживиться на мой счет вам не удастся. Ваша ссудная лавка и ваши квартиры со
столом обойдутся без такого клиента, как я. И вообще по вашей части на мне и
шести пенсов не заработаешь. Оставьте это попечение, и у нас с вами дела
пойдут на лад.
- Но вы все-таки моряк? - упорствовала Плезент, точно этого было
достаточно, чтобы иметь на него какие-то виды на предмет поживы.
- И да и нет. Был когда-то моряком и, может, опять буду. Но я не по
вашей части. Уж поверьте мне на слово.
Разговор достиг того переломного момента, когда волосы мисс Плезент
вполне могли рассыпаться по плечам. Так и случилось: они рассыпались у нее
по плечам, и она стала закручивать их, исподлобья глядя на незнакомца.
Пристально рассматривая ладно сидевшую на нем матросскую одежду, мисс
Плезент углядела большой нож в ножнах, висевший у него наготове у пояса, и
свисток на шнурке, надетом на шею, и короткую, свинцовую дубинку с шипами,
выглядывающую из кармана широкой верхней куртки или бушлата. Он сидел,
спокойно глядя на нее, но эти видимые глазу дополнения к его костюму, эта
густая шапка волос и бакенбарды цвета пакли придавали ему грозный вид.
- Поверьте мне на слово, - повторил незнакомец, Плезент молча кивнула.
Следом за ней и он молча кивнул головой. Потом поднялся и стал ближе к
камину, сложив руки на груди и поглядывая то в огонь, то на Плезент,
которая, тоже со сложенными на груди руками, стояла, прислонившись к
каминной доске.
- Чтобы не скучать в ожидании вашего отца, - вдруг заговорил он, -
расскажите-ка мне, как у вас тут теперь - частенько моряков грабят, убивают?
- Нет, - ответила Плезент.
- А все-таки, случается?
- Поговаривают, будто в Уэппинге * и Рэтклифе, вообще в тех местах,
неспокойно. Да пойди разбери, где тут правда, где ложь!
- Вот именно! Да и кому это нужно - грабить, убивать?
- И я того же мнения, - подхватила Плезент. - Была бы нужда! А ведь
моряки, дай бог им здоровья, и сами при себе ничего удержать не могут.
- Правильно! Обчищать их и так можно, без смертоубийства, - сказал
незнакомец.
- Конечно, можно, - согласилась Плезент. - Их обчистят, а они опять на
корабль и опять при деньгах. Корабль самое хорошее место для моряка, и чем
скорее он туда попадет, тем лучше. В плавании ему самое житье.
- Знаете, почему я об этом спрашиваю? - Незнакомец поднял глаза от
огня. - Со мной однажды тоже вот так разделались и бросили, думали, что
мертвый,
- Да неужто? - воскликнула Плезент. - Где же это с вами случилось?
- Где случилось? - задумчиво повторил незнакомец, поглаживая правой
рукой подбородок, а левую опуская в карман куртки. - По-моему, где-то здесь,
поблизости. В какой-нибудь миле отсюда.
- Вы пьяный были? - спросила Плезент.
- Мне чего-то подсыпали. Вина я не пил. Одного глотка хватило, чтобы
одурманить. Понимаете?
Плезент, нахмурившись, покачала головой. Это должно было означать, что
она все поняла и негодует.
- Надо по-честному, а это никуда не годится! Разве можно так поступать
с матросом!
- Такие чувства делают вам честь, - сказал незнакомец с хмурой улыбкой,
потом добавил вполголоса: - Тем более что ваш отец, по-видимому, их не
разделяет. Да, мне тогда нелегко пришлось. Я всего лишился и еле отстоял
свою жизнь - так ослаб.
- А эти люди хоть поплатились? - спросила Плезент.
- Расплата последовала страшная, - с еще большей серьезностью ответил
незнакомец, - но я тут ни при чем.
- А кто же? - спросила Плезент.
Он указал пальцем вверх, медленно опустил руку и, снова взявшись за
подбородок, устремил взгляд на огонь. Плезент Райдергуд уставилась на него
своим, унаследованным от отца, косым взглядом, чувствуя, что поведение этого
человека, державшегося так таинственно, строго и спокойно, все больше и
больше начинает тревожить ее.
- Ну, как бы там ни было, - сказала она, - а я, признаться, рада, что
они поплатились, и не хочу этого скрывать. Такие злодеяния только кладут
тень на наше дело. Я, как и сами моряки, против всяких покушений на них.
Меня еще покойная матушка наставляла: с моряками, говорила она, надо вести
дело по-честному и чтобы никаких грабежей, никаких побоев. - Что касается
честного ведения дел, то мисс Плезент охотно брала бы и брала, когда
предоставлялась возможность, - по тридцать шиллингов в неделю за комнату со
столом, которые не стоили и пяти шиллингов, и совершала операции в ссудной
лавке на столь же справедливых основах. И все же совесть у мисс Райдергуд
была такая чувствительная и сердце такое нежное, что стоило кому-нибудь
нарушить ее принципы, как она становилась поборницей прав матросского
племени и ополчалась тогда даже против отца, которому редко осмеливалась
перечить.
Говорить дальше Плезент помешал сердитый отцовский возглас: "Ну, ты,
попугай!", и отцовский головной убор, который его рука запустила ей прямо в
лицо. Привыкшая к тому, что он только таким способом и выражает свое
понимание родительского долга, Плезент утерлась волосами (как водится,
рассыпавшимися у нее по плечам) и опять закрутила их в пучок на затылке.
Таков был второй обычай, которого придерживались обитательницы гавани в пылу
словесных или кулачных поединков.
- Вот научили попугая болтать! - пробормотал мистер Райдергуд и, подняв
шапку с полу, подскочил к дочери боком, норовя толкнуть ее локтем и головой,
потому что разговоры на такую деликатную тему, как ограбление моряков,
приводили его в бешенство, а сегодня к тому же он был не в духе. - Чего
расстрекоталась! Сложила ручки и готова стрекотать, как попугай, хоть до
утра. Делать тебе больше нечего!
- Оставьте ее в покое, - сказал незнакомец. - Мы с ней разговаривали.
Какая в этом беда?
- Оставить в покое? - возмутился мистер Райдергуд, оглядывая его с
головы до ног. - А вы разве не знаете, что она моя дочь?
- Знаю.
- А то, что я не позволю своей дочери болтать, как попугай, тоже
знаете? И не только ей не позволю, а и никому другому. Да вы, собственно,
кто такой? Да вам, собственно, что здесь надо?
- А вы замолчите, тогда я скажу, - резко осадил его незнакомец.
- Ладно, - сказал мистер Райдергуд, несколько струсив. - Помолчу -
послушаю. Только не болтайте, как попугай.
- Выпить хотите? - посмотрев на него в упор, также резко отчеканил
незнакомец.
- Еще бы! - воскликнул мистер Райдергуд. - Будто я когда отказывался от
выпивки! (Нелепость вопроса возмутила его.)
- Что будете пить? - спросил незнакомец.
- Херес, - в тон ему ответил мистер Райдергуд, - если вас на это
хватит.
Незнакомец сунул руку в карман, вынул полсоверена и попросил мисс
Райдергуд не отказать в любезности принести бутылку хереса. - Не
раскупоренную, - добавил он, выразительно поглядев на ее отца.
- Об заклад готов побиться, что вы стреляный воробей! - пробормотал
тот, кривя губы в хмурой улыбке. - Видел я вас раньше или нет?.. Н-нет, не
видел. Незнакомец ответил:
- Да, не видели. - И они продолжали угрюмо смотреть друг на друга до
тех пор, пока Плезент не вернулась.
- Достань рюмки с полки, - приказал дочери мистер Райдергуд. - Мне дай
ту, что без ножки. Человеку, который добывает хлеб в поте лица своего, и
такая сойдет. - Эти слова, казалось бы, свидетельствовали о скромности и
самопожертвовании, но, как не замедлило выясниться, ставить безногую рюмку с
вином на стол было нельзя, ее приходилось опоражнивать сразу после
наполнения, вследствие чего мистер Райдергуд ухитрялся пить втрое больше
гостя.
Держа свой Фортунатов кубок * наготове, он сел за стол ближе к огню,
незнакомец занял место напротив, а Плезент устроилась на табуретке между ним
и камином. Фон этой мизансцены - шейные платки, шляпы, куртки, рубашки и
прочее тому подобное старье "из закладов" - чем-то смутно напоминал
подслушивающих людей, особенно в том углу, где висела блестящая клеенчатая
куртка и шляпа, - ни дать ни взять какой-нибудь неуклюжий матрос, который
так заинтересовался беседой за столом, что замер на месте спиной к обществу,
успев только просунуть руки в рукава и поднять плечи до самых ушей.
Для начала гость поднес бутылку к свече, посмотрел вино на свет и
обследовал пробку. Удостоверившись в ее целости, он медленно вынул из
внутреннего кармана куртки заржавленный складной нож, открыл в нем штопор и
откупорил бутылку. Потом опять обследовал пробку, вывинтил из нее штопор,
положил то и другое на стол и протер горлышко изнутри уголком платка,
завязанного у него узлом на шее, - все это обстоятельно, не спеша.
Глядя на своего неторопливого гостя, поглощенного всеми этими
манипуляциями, Райдергуд сначала сидел спокойно, вытянув руку с зажатой в
ней наготове безногой рюмкой. Но вот мало-помалу рука его стала тянуться
назад, рюмка опускалась все ниже и ниже, и, наконец, он поставил ее на стол,
донышком вверх. Также постепенно вниманием его завладел складной нож. И
когда незнакомец поднял бутылку, готовясь наполнить рюмки, Райдергуд встал,
нагнулся над столом, чтобы разглядеть нож как следует, и потом перевел
взгляд на своего гостя.
- Что такое? - спросил тот.
- А нож-то знакомый! - сказал Райдергуд.
- Еще бы не знакомый!
Он мотнул головой, показывая Райдергуду на рюмку, и наполнил ее до
краев. Райдергуд выпил все до капли и снова начал:
- Этот нож...
- Подождите, - сдержанно проговорил незнакомец. - Я хочу выпить за вашу
дочь. Будьте здоровы, мисс Райдергуд.
- Этот нож я видал у одного матроса, у Джорджа Рэдфута.
- Правильно.
- Этого матроса я хорошо знал.
- Правильно.
- Какая же его постигла судьбина?
- Его постигла смерть. Жестокая смерть. Смотреть на него после этого, -
ответил незнакомец, - было страшно.
- После чего "после этого"? - спросил Райдергуд, сдвигая брови.
- После того, как его убили.
- Убили? Кто убил?
Вместо ответа незнакомец пожал плечами, наполнил безногую рюмку, и
Райдергуд, выпив ее, перевел изумленный взгляд с дочери на гостя.
- Вы что же, так прямо и заявляете мне, честному человеку... - начал
было он, сжимая в кулаке пустую рюмку, как вдруг куртка гостя приковала к
себе его взгляд. Он навалился на стол, стараясь разглядеть ее поближе,
дотронулся до рукава, отвернул обшлаг, посмотрел подкладку (незнакомец
терпел все это с полным хладнокровием) и воскликнул: - Сдается мне, что
куртка тоже Джорджа Рэдфута!
- Угадали! Он был в ней в тот последний раз, когда вы его видели, но
больше вам не придется его видеть на этом свете.
- Сдается мне, что вы попросту признаетесь в убийстве! - воскликнул
Райдергуд, но тем не менее позволил налить себе вина.
Вместо ответа незнакомец снова пожал плечами, не проявив ни малейшего
замешательства.
Райдергуд с минуту смотрел на своего гостя во все глаза, потом выпил
вино залпом и пробормотал:
- Убей меня бог, не знаю, как мне быть с этим молодчиком! Ну,
выкладывайте карты на стол! Скажите что-нибудь повразумительнее!
- Скажу, - негромко, но веско проговорил его гость, наклоняясь к нему
через стол. - Вы лжец!
Неподкупный свидетель вскочил со стула и взмахнул рукой, точно
собираясь швырнуть рюмку незнакомцу в лицо. Тот даже бровью не повел, а
только многозначительно и строго погрозил Райдергуду пальцем, после чего
этот образец неподкупности сразу одумался, сел на место и поставил рюмку на
стол.
- Признавайтесь, когда вы явились к тому адвокату в Тэмпле со своими
выдумками, - продолжал незнакомец так уверенно, что это хоть кого могло
вывести из себя, - у вас были сильные подозрения насчет вашего дружка?
Признавайтесь, ведь были?
- У меня - подозрения? Насчет какого дружка?
- Повторите, чей это нож? - потребовал незнакомец.
- Этот нож принадлежал тому и был собственностью того, кого я вам
назвал. - Райдергуд не мог придумать ничего умнее, как обойти в своем ответе
имя убитого.
- Повторите, чья это куртка?
- Эта носильная вещь тоже принадлежала тому и ею владел... тот, кого я
назвал, - тупо, точно на допросе в Олд-Бейли *, повторил Райдергуд.
- Я подозреваю, что вы приписали убийство ему и решили: вот хитрец, как
он ловко выпутался! Но для того, чтобы выпутаться таким способом, большой
хитрости не требовалось. Он поступил бы гораздо хитрее, если бы встал из
могилы на одну-единственную минуту.
- Нечего сказать, в хорошем положении я очутился! - пробормотал мистер
Райдергуд и поднялся из-за стола, готовый защищаться до последнего. - Всякие
наглецы напялят на себя куртку с покойника, с его собственным ножом в
кармане, приходят в дом к живому честному человеку, который добывает хлеб в
поте лица своего, несут бог весть что, возводят на честного человека бог
весть какую напраслину! Почему это я должен был его подозревать?
- Потому, что вы знали, - ответил гость, - потому, что вы с ним
действовали заодно, и потому, что вас своей личиной он не обманывал. Потому,
что в ту ночь, в которую по вашим соображениям и произошло убийство, он
явился сюда прямо с корабля и спрашивал у вас, где бы ему найти комнату.
Разве с ним не было другого человека?
- Был, да не вы! Под присягой готов подтвердить, - ответил Райдергуд. -
Вы меня запугиваете, а, на мой взгляд, дело-то против вас оборачивается.
Джордж Рэдфут, видите ли, пропал без вести, и никто его не хватился! Да
разве с матросами так не случается сплошь и рядом? На больший срок
пропадают, и то ничего. Записываются в команду под чужой фамилией, уходят в
дальнее плавание, да мало ли что! А потом, глядишь, опять появился на свет
божий, и никто этому не удивляется. Спросите мою дочь. Без меня вы с ней,
как попугаи, болтали. Пусть теперь этот попугай вам ответит. Вы меня
заподозрили, будто я его заподозрил! А, думаете, я вас ни в чем не
подозреваю? Вы говорите, что Джордж Рэдфут убит. Так будьте любезны
ответить, кто его убил, и откуда вам известно, что он убит? У вас в кармане
его нож, а на плечах его куртка. Будьте любезны ответить, как они к вам
попали! Дайте мне бутылку! - Тут мистер Райдергуд, по-видимому, впал в
искреннее заблуждение, сочтя вино своей собственностью. - А ты! - Он
повернулся к дочери, наливая херес в безногую рюмку. - Вот только доброго
вина жаль, а то швырнул бы в тебя бутылкой! Настрекотала ему с три короба!
Много ли такому надо, чтобы заподозрить невинного? Послушал попугая, и
готово дело. А уж если я кого в чем заподозрю, так сумею доказать, я человек
честный, добываю хлеб в поте лица своего, как все честные люди. - Он снова
налил себе хересу, отпил половину, подержал вино во рту, прежде чем
проглотить, и, заглянув, в рюмку, медленно всколыхнул ее содержимое, а
Плезент, прическа которой после такой отповеди немедленно пришла в
беспорядок, стала закручивать волосы на затылке, как закручивают хвост
лошади, прежде чем вести ее на ярмарку.
- Ну? Кончили? - спросил незнакомец.
- Нет, - ответил Райдергуд. - Не кончил. До конца еще далеко. Сначала я
хочу узнать, что приключилось с Джорджем Рэдфутом и каким образом вам
достались его пожитки?
- Может, когда и узнаете, только не сейчас.
- А еще я хочу узнать, - продолжал Райдергуд, - не собираетесь ли вы
приписывать дело этого... как его там...
- Дело Гармона, отец, - подсказала Плезент.
- Молчи, попугай! - рявкнул он. - Держи язык на привязи! Так вот,
сударь, я хочу знать, не приписываете ли вы это преступление Джорджу
Рэдфуту.
- Может, когда и узнаете, только не сейчас.
- А уж не убийца ли вы сами? - с угрожающим жестом проговорил
Райдергуд.
- Тайна этого преступления известна мне одному, - ответил незнакомец,
строго покачав головой. - И мне одному известно, что в ваших выдумках нет ни
слова правды. Мне одному известно, что они ложны от начала до конца, и вы
сами в них не верите. Вот и все, что вам удастся узнать от меня сегодня.
Мистер Райдергуд с минуту сидел в раздумье, уставившись своим косым
глазом на гостя, потом налил себе вина и в три глотка опорожнил рюмку.
- Закрой лавку! - вдруг крикнул он дочери, поставив свой безногий сосуд
на стол. - Запри дверь на ключ и не отходи от нее. А если вам все это
известно, сударь, - обратился он к незнакомцу, становясь между ним и дверью,
- почему вы не пошли к адвокату Лайтвуду?
- И это известно только мне одному, - последовал хладнокровный ответ.
- Ну, а если убийство Гармона не ваших рук дело, тогда своим обличением
вы можете зашибить пять, а то и все десять тысяч фунтов. Это вам известно? -
спросил Райдергуд.
- Известно. И когда я потребую вознаграждение, там будет и ваша доля.
Честный человек умолк и шагнул чуть ближе к незнакомцу и чуть дальше от
двери.
- Мне все известно, - спокойно повторил незнакомец, - и то, что за вами
и Джорджем Рэдфутом числится не одно черное дело, и то, что вы, Роджер
Райдергуд, оклеветали ни в чем не повинного человека в расчете на
вознаграждение, и то, что я могу уличить вас во всем этом - и уличу, сам
буду свидетелем, клянусь вам! - если вы будете противиться мне.
- Отец! - взмолилась Плезент, все еще стоявшая у двери. - Уступи ему!
Не противься! Не то накличешь на себя еще не такую беду! Отец!
- Замолчи! попугай! Цыц! - крикнул мистер Райдергуд, в бешенстве не
зная, к кому из них кинуться. Потом заканючил, приниженно, льстиво: -
Помилуйте, сударь! Вы так и не сказали, что вам от меня нужно! Это
несправедливо, это вам не к лицу - говорите, будто я противлюсь, а чему
противлюсь, не объясняете!
- Мне нужно немного, - сказал незнакомец. - То ли вы обвинили человека,
то ли нет - не поймешь, и этого так оставить нельзя. Вы погнались за
денежками, а теперь возьмите свои поклепы обратно.
- Слушайте, друг...
- Какой я вам друг! - сказал незнакомец.
- Ну, тогда капитан, - не сдавался Райдергуд. - Капитаном-то можно вас
называть? Это звание почетное, вам оно в самый раз. Капитан! Ведь человек-то
давно умер! Нет, вы по чести скажите! Умер Старик или нет?
- Да, - нетерпеливо отрезал тот. - Умер. Ну и что же из этого?
- Разве слова могут повредить покойнику? Я, капитан, хочу, чтобы вы мне
по чести ответили.
- Слова могут повредить памяти покойного, и они могут повредить его
детям, которые живы. Сколько их было у этого человека?
- У кого, капитан, у Старика?
- О ком же еще речь! - воскликнул незнакомец и чуть не ударил
Райдергуда ногой, словно тот пресмыкался перед ним не только морально, но и
физически. - Я слышал о сыне и дочери. Мне надо знать точно, и я спрашиваю
вашу дочь, предпочитая разговаривать с ней. Сколько детей оставил Хэксем?
Плезент взглядом попросила у отца разрешения ответить, и честный
человек гневно крикнул:
- Ты что же не отвечаешь капитану, черт тебя подери! Когда не надо, так
она, шельма, стрекочет не хуже попугая!
После такого поощрения мисс Райдергуд сообщила, что у Хэксема было двое
детей: дочь Лиззи и сын - подросток. - Оба смирные, порядочные, - добавила
она.
- Какое ужасное пятно лежит на них! - воскликнул незнакомец, и эта
мысль так взволновала его, что он встал и заходил по комнате взад и вперед,
повторяя вполголоса: - Ужасно! Просто ужасно! Но кто мог это предвидеть! -
Потом остановился и спросил: - Где они живут?
Плезент снова пояснила, что с Хэксемом жила только дочь и сразу же
после его смерти она уехала из гавани.
- Это я знаю, - сказал гость. - Я был у них в доме, когда опознавали
труп. А нельзя ли разведать, где она сейчас живет, только без огласки?
Разумеется, можно. Как она думает, сколько ей на это потребуется
времени? Самое большее день. Вот и хорошо! Он зайдет за ответом и надеется,
что к его приходу она все выяснит. Райдергуд молча выслушал их разговор и
затем подобострастно обратился к "капитану":
- Капитан! Что бы я там ни наговорил на Старика, он всегда был
порядочным мерзавцем, всегда промышлял воровством, и вы этого не забывайте.
Я, может, хватил через край, когда был у тех двоих хозяев - у мистера
Лайтвуда и у другого хозяина, - но что мною руководило? - заботился о
правосудии или, если это угодно, распалился, как всякий человек, когда у
него есть надежда сорвать большой куш для своей семьи. Опять же вино у тех
почтенных джентльменов не пошло мне на пользу, хотя они вряд ли чего-нибудь
в него подмешали, этого я не утверждаю. И вы, капитан, вот еще о чем не
забывайте: разве я стоял на своем, когда Старику пришел конец? Разве я
говорил тем двоим почтенным джентльменам: "Что я показал, то показываю и
теперь. Что вы записали с моих слов, от того я не отступлюсь". Нет! Я им
заявил по-честному и - заметьте, капитан, - без всяких уверток: "Может, тут
произошла ошибка, может, в моих показаниях что и не так записано. Я
лжесвидетельствовать не хочу, нет! Может, вы после этого перестанете меня
уважать, но, что поделаешь, лжесвидетельствовать я все равно не стану". И
если уж на то пошло, - заключил мистер Райдергуд, видимо в доказательство
своей хорошей репутации, - так меня теперь многие не уважают, и вы, капитан,
не уважаете, если я правильно вас понял. Но, по мне, лучше Это, чем
лжесвидетельствовать. Вот и все. Если, на ваш взгляд, я действовал со злым
умыслом, назовите меня злоумышленником.
- Вы должны подписать бумагу, - сказал незнакомец, не вняв его тираде.
- Бумагу, в которой будет написано, что все ваши показания ложны. Ее
передадут несчастной девушке. В следующий раз я приду к вам с этой бумагой
за вашей подписью.
- Когда прикажете вас ждать, капитан? - спросил Райдергуд, на всякий
случай опять становясь между ним и дверью.
- Долго ждать не придется. Не бойтесь, я не обману.
- А имя свое вы мне не назовете, капитан?
- Нет, не назову. И не собираюсь называть.
- Вы сказали "должен подписать"! Слова-то какие серьезные! - торговался
Райдергуд, продолжая нерешительно топтаться между дверью и незнакомцем. -
Когда человеку говорят, ты должен сделать то, другое, третье, это получается
вроде приказания. Вам самому так не кажется?
Незнакомец остановился, не дойдя до двери, и посмотрел ему прямо в
глаза.
- Отец! Отец! - крикнула Плезент, поднося дрожащую руку к губам. - Не
спорь! Накличешь на себя еще не такую беду!
- Выслушайте меня, капитан! Выслушайте, не уходите! - залебезил мистер
Райдергуд, уступая незнакомцу дорогу. - Я только вот что хочу сказать: а как
же насчет награды? Вы ведь сначала не поскупились, обещали!
- Когда я ее потребую... - он не добавил "собака", но это слово ясно
подразумевалось в ответе, - там будет и ваша доля.
Не сводя глаз с Райдергуда, незнакомец снова повторил вполголоса, на
этот раз даже с каким-то яростным восхищением перед столь совершенным
образцом человеческой низости: "Нет, каков лжец!" - и, сопроводив свой
комплимент покачиванием головы, быстро вышел из лавки. Но с Пдезент он
попрощался приветливо.
Честный человек, который добывал хлеб в поте лица своего, стоял, точно
оцепенев, до тех пор, пока его мысли не перешли к безногой рюмке и недопитой
бутылке хереса. Из мыслей и рюмка и бутылка немедленно перешли к нему в
руки, остатки хереса - в желудок. Покончив с этим, честный человек очнулся
от оцепенения и понял, что виной всему происшедшему болтливый попугай. Не
желая упускать возможности исполнить свой родительский долг, он швырнул в
Плезент парой матросских башмаков. Она увернулась и заплакала, бедняжка,
утираясь волосами вместо носового платка.
¶ГЛАВА XIII - Соло и дуэт§
По улицам гулял такой ветер, что, когда незнакомец ступил из лавки в
темноту и грязь гавани, его чуть не внесло обратно. Повсюду оглушительно
хлопали двери, мигали, а то и вовсе гасли фонари, раскачивались вывески,
вода в канавах, подхваченная вихрем, разлеталась брызгами, как дождь. Не
смущаясь всем этим и даже радуясь, что из-за непогоды на улицах пусто,
незнакомец пытливо оглядывался по сторонам.
- Эти места я помню, - бормотал он. - Я не был здесь с той самой ночи,
да и раньше (до той ночи) не бывал, но эти места запомнились мне крепко.
Куда же мы свернули, когда вышли из лавки? Вправо, - как я сейчас
поворачиваю, но больше я ничего не помню. Может быть, мы шли вот по той
улице? Или этим проулком?
Он попробовал и тот и другой путь, но сбился окончательно и пришел на
старое место.
- Помню, из окон верхних этажей торчали шесты, на которых сушилось
белье, помню приземистую харчевню в узком тупичке и как оттуда неслось
пиликанье скрипки и шарканье ног по полу. Но вот проулок, где торчали шесты,
вот та самая харчевня, а мне этого мало - все мерещится какая-то стена,
темный дверной проем, лестница и комната.
Он зашагал в другом направлении, но память и тут не пришла ему на
помощь, - слишком много попадалось по дороге стен, темных дверных проемов и
лестниц. И как все, кто блуждает наугад, он кружил и кружил вокруг одного
места, каждый раз возвращаясь туда, откуда начинал свои поиски.
- Так описываются в книгах побеги из тюрем, - сказал он. - Короткий
путь беглецов в ночной темноте всегда оказывается нескончаемым путешествием
по кругу. Видимо, в этом есть какой-то скрытый закон.
И тут незнакомец, которого недавно разглядывала мисс Плезент Райдергуд,
исчез - ни волос, серых, как пакля, ни такого же цвета бакенбард. Он оставил
на себе только матросскую куртку и сразу превратился в такое точное подобие
бесследно пропавшего мистера Джулиуса Хэнфорда, равное которому трудно было
бы сыскать во всем мире. Выбрав минуту, когда ветер загнал его в один из
закоулков, где не было ни души, незнакомец сунул свои косматые волосы и
бакенбарды в карман. И в ту же самую минуту он стал секретарем - секретарем
мистера Боффина, - ибо Джон Роксмит превратился в такое точное подобие
бесследно пропавшего мистера Джулиуса Хэнфорда, равное которому трудно было
бы сыскать во всем мире.
- Все нити, ведущие к месту моей смерти, потеряны, - продолжал он. -
Впрочем, так ли это важно теперь? Но раз уж я пришел сюда, не побоявшись
разоблачения, почему бы мне не проделать хоть часть нашего тогдашнего пути?
- Эти странные слова положили конец его поискам. Он вышел из гавани, зашагал
к церкви и там остановился, глядя сквозь высокие чугунные ворота на
кладбище. Он разглядел в темноте высокую колокольню, похожую на призрак,
сопротивляющийся порывам ветра, надгробные памятники, белеющие точно
мертвецы в саванах, и сосчитал удары колокола - пробило девять часов.
- Мало кому из смертных приходилось испытать то, что испытываю сейчас
я, - сказал он. - Ненастным вечером смотреть на кладбище, сознавать, что
тебе, подобно этим мертвецам, нет места среди живых, и помнить к тому же,
что ты сам лежишь похороненный где-то, как они лежат здесь. Трудно
свыкнуться с этой мыслью. Какой призрак, расхаживая неузнанным среди людей,
мог бы чувствовать себя более одиноким, более чужим, чем я!
Но это романтическая сторона дела, а есть еще другая, вполне реальная,
и она полна таких сложностей, что хоть я и ломаю над ними голову изо дня в
день, а придумать ничего не могу. Надо заняться этим сейчас, по дороге
домой. Нечего скрывать от себя, что, как многие, вернее, как почти все люди,
- я уклоняюсь от разрешения самых трудных задач, которые задает нам жизнь.
Но попробую себя заставить. Не уклоняйся, Джон Гармон, не уклоняйся! Додумай
все до конца.
Возвращаясь в Англию из-за границы, куда мне сообщили о полученном мною
богатом наследстве, - возвращаясь в страну, с которой меня связывали только
самые тяжелые чувства, я боялся отцовских денег, боялся воспоминаний об
отце, не доверял навязанной мне в жены корыстной девушке, не доверял
намерению отца принудить меня к такому браку, не доверял самому себе,
замечая, что алчность уже начинает овладевать мною, что во мне угасает
признательность к тем благородным, честным друзьям, любовь которых была для
нас с сестрой единственным светлым лучом в детстве. Я возвращался
растерянный, в полном смятении, опасаясь и себя и всех, с кем мне пришлось
бы здесь встретиться, помня только то, что богатства моего отца приносили
людям одно лишь несчастье. Теперь подожди, Джон Гармон, и продумай все как
следует. Так ли это было на самом деле? Да, именно так.
На корабле третьим помощником капитана служил некто Джордж Рэдфут. Я
услышал его имя впервые, примерно за неделю до нашего отплытия, когда один
из клерков пароходного агентства назвал меня "мистер Рэдфут". Дело было так:
я поднялся в тот день на пароход посмотреть свою каюту. На палубе клерк
подошел ко мне сзади, тронул меня за плечо и со словами: "Мистер Рэдфут,
взгляните-ка", показал мне какие-то бумаги. А дня через два после этого,
когда наш пароход стоял еще в порту, узнал мое имя и Рэдфут, но от другого
клерка, который тоже подошел к нему сзади, тронул его за плечо и сказал:
"Простите, мистер Гармон..." Видимо, мы с ним были одного роста и сложения,
но на том наше сходство и заканчивалось, потому что когда нас видели вместе,
разница между нами сразу становилась очевидной.
Как бы то ни было, обмен репликами по поводу этой путаницы легко
послужил предлогом для знакомства, к тому же погода тогда стояла жаркая, а
Джордж Рэдфут устроил меня в прохладную каюту, рядом со своей собственной;
потом оказалось, что Джордж Рэдфут получил образование в Брюсселе, так же,
как и я, и, так же, как и я, научился говорить по-французски, потом Джордж
Рэдфут поведал мне свою историю - сколько в ней было правды и сколько
вымысла, один бог ведает! - историю, похожую чем-то на мою. Я и сам служил
когда-то во флоте. Таким образом, мы с ним стали беседовать откровенно, а
этому способствовало еще то обстоятельство, что и он и все до единого на
пароходе уже успели прознать, зачем я еду в Англию. Мало-помалу ему стали
известны мои тревоги и зревшее у меня в мыслях намерение посмотреть на свою
суженую и составить хоть какое-то представление о ней, прежде чем она узнает
во мне Джона Гармона (а заодно, и испытать миссис Боффин, подготовив ей
радостный сюрприз). И вот мы составили следующий план: переодеться простыми
матросами (Рэдфут брался сопровождать меня в Лондоне), подыскать жилье
где-нибудь по соседству с Бэллой Уилфер, попасться ей на глаза, использовать
встречу, как только представится случай, и посмотреть, что из этого выйдет.
Если ничего не выйдет, я ничего не проиграю, и все ограничится только
отсрочкой моего визита к Лайтвуду. Точно ли это изложено? Да, совершенно
точно.
Для Рэдфута выгода тут заключалась в том, что я должен был на некоторое
время исчезнуть (исчезнуть на день, на два), сразу же после высадки на
берег, чтобы никто меня не узнал, не опередил и не испортил всего дела.
Поэтому я сошел с парохода с маленьким чемоданом (как показали потом стюард
Поттерсон и пассажир Джейкоб Киббл) и стал ждать Рэдфута в темноте у той
самой церкви в гавани Лаймхауз, что сейчас у меня за спиной. Так как в
прежние годы я всегда старался обходить лондонский порт стороной и совсем не
знал его, Рэдфут еще с парохода показал мне шпиль этой церкви. Теперь, в
случае нужды, я, может быть, и вспомнил бы улицы, по которым шел к ней один
от Темзы, а вот как мы вдвоем с Рэдфутом добрались от церкви до лавки
Райдергуда, этого я себе не представляю - не представляю, куда мы
поворачивали, как петляли. Он, очевидно, всячески старался сбить меня с
толку.
Но оставим эти домыслы, не надо примешивать их к фактам. Вел ли он меня
прямым путем или окольным - какое это имеет теперь значение? Возьми себя в
руки, Джон Гармон.
Когда мы зашли к Райдергуду и Рэдфут заговорил с этим мерзавцем якобы
только о том, где нам поселиться, разве у меня были какие-нибудь подозрения
на его счет? Нет! Ни малейших подозрений не было до тех самых пор, пока к
этому не представилось повода. По-моему, он взял у Райдергуда какой-то
пакетик с порошком, с каким-то снадобьем, которым впоследствии и одурманил
меня, но все же я в этом далеко не уверен. Сегодня я мог приписать ему
только давнее сообщничество с Райдергудом - приписать наверняка, без всякого
риска ошибиться, так как они были явно на короткой ноге, да и слава у
Райдергуда дурная, как мне теперь известно. Но одурманили меня или нет, это
так и остается невыясненным. Подозрения мои основываются всего лишь на двух
фактах. Первый: когда мы вышли из лавки, Рэдфут переложил из одного кармана
в другой какой-то пакетик. Второй: теперь мне известно, что Райдергуд уже
был однажды арестован за участие в ограблении какого-то горемыки матроса,
которого предварительно чем-то одурманили.
Мы прошли от лавки не больше мили, в этом я твердо уверен, а потом
помню стену, темный дверной проем, лестницу и комнату. Лил дождь, ночь была
темная, хоть глаз выколи. Вспоминая все это, я и сейчас слышу, как дождевые
струи хлещут по булыжной мостовой тупика. Комната выходила окнами то ли на
Темзу, то ли на какой-то канал, то ли на доки; был отлив. Еще не потеряв
ощущения времени, я знал, что в тот час вода в Темзе должна стоять на самом
низком уровне, и в ожидании кофе подошел к окну, отдернул занавеску
(темно-коричневую занавеску) и увидел, как свет фонарей отражается внизу, в
оставшейся после отлива тине.
У Рэдфута была холщовая сумка с одеждой. А я ничего с собой не
захватил, так как собирался купить матросское платье. "Мистер Гармон, вы же
насквозь промокли! А меня спас брезентовый плащ, - как сейчас слышу эти
слова! - Возьмите мою одежду, переоденьтесь. Может, она вам и завтра
пригодится и не надо будет покупать новую. А пока вы переодеваетесь, я
потороплю, чтобы скорее подавали горячий кофе". Я стал переодеваться, и
вскоре он вернулся в сопровождении какого-то смуглого, почти черного
человека в белой полотняной куртке, который поставил поднос с дымящимся кофе
на стол и даже ни разу не взглянул на меня. Так ли это было, ничего не
упущено? Нет, все точно, все так и было.
Теперь перейду к впечатлениям болезненным, бредовым. Эти впечатления
так сильны, что им можно верить, хотя они перемежаются провалами, которые не
оставили никакого следа в моей памяти и не поддаются временным измерениям.
Едва я успел выпить кофе, как Рэдфут начал расти, пухнуть, и вдруг меня
точно толкнуло к нему. Мы схватились около двери. Он высвободился из моих
рук, потому что я бил наугад, ничего перед собой не видя, кроме ходившей
ходуном комнаты и вспыхивавших между нами языков пламени. Я замертво рухнул
на пол. Меня перевернули ногой, оттащили за шиворот в угол. Я слышал чьи-то
голоса. Опять меня кто-то перевернул. Я увидел человека - своего двойника,
лежавшего на кровати в моей одежде. И вдруг тишины, длившейся не знаю
сколько - дни, недели, месяцы, годы? - этой тишины как не бывало: в комнате
началась отчаянная драка. У моего двойника отнимали мой чемодан. В свалке
меня топтали ногами, через меня падали. Я слышал звуки ударов, и мне
казалось, что это рубят дерево в лесу. Я не мог бы тогда назвать свое имя,
не мог бы даже вспомнить, как меня зовут. Я слышал звуки ударов, и мне
чудилось, будто я лежу в лесу, а рядом со мной дровосек рубит дерево
топором.
Нет ли тут ошибки в чем-нибудь? Нет, все точно, если не считать того,
что мне трудно избежать слово "я". Это был не я. Меня тогда не существовало.
А потом вниз, по какому-то желобу... оглушительный шум, сноп искр перед
глазами, в ушах потрескивание разгорающегося огня, и только тогда в мозгу у
меня пронеслась мысль: "Джон Гармон тонет! Джон Гармон, не сдавайся! Джон
Гармон, призови бога на помощь и спасай свою жизнь!" Кажется, я кричал это
во весь голос, вне себя от ужаса, и вдруг то непонятное, что давило,
сковывало меня, исчезло, и я - не кто иной, как я! - забился в воде!
Река быстро несла меня, бессильного, изнемогающего от дурноты и
непреодолимой сонливости. Поверх черной воды я видел огни на обоих берегах,
проносившиеся так быстро, будто они спешили убежать и оставить меня в
темноте на верную смерть. Отлив все еще продолжался, но где мне было понять
это в те минуты! И когда я, одолев с помощью божией мощный напор воды,
ухватился за одну из лодок, стоявших у причала, меня втянуло под нес и чуть
живого выбросило по другую сторону.
Долго ли я пробыл в воде? Не знаю. Во всяком случае, простыть до мозга
костей я успел. Но холод оказался благодетельным для меня, потому что
студеный ночной воздух и дождь помогли мне прийти в чувство на каменных
плитах причала. Когда я дополз до ближайшей харчевни, меня там приняли,
разумеется, за пьяного, свалившегося в реку, так как я не имел понятия, где
нахожусь, не мог выговорить ни слова - отрава подействовала и на язык - и
принимал сегодняшнюю ночь за вчерашнюю, благо было так же темно и так же
хлестал дождь. А на самом деле с тех пор прошли целые сутки.
Сколько раз ни приходилось мне высчитывать время, которое я провел в
этой кофейне, каждый раз выходило, что никак не меньше двух дней. Проверю
снова. Да, так и есть. Ведь именно там, лежа в постели, я решил использовать
постигшую меня беду, притворившись без вести пропавшим, и таким образом
испытать Беллу. Страдая робостью с тех самых пор, когда мы с моей несчастной
сестрой были еще детьми, я не мог не ужасаться при мысли о том, что нас с
Беллой навязали друг другу и что наш брак увековечит проклятье, тяготеющее
над богатствами моего отца, так как они всегда приносили людям одно лишь
зло.
И по сей день никак не могу представить, что то место, где я выбрался
из воды, и тот притон, куда меня заманили, находятся на противоположных
берегах Темзы. Даже сейчас, когда я иду по направлению к дому и река
остается позади, мне думается, неужели она протекает между мной и теми
местами и море тоже на той стороне? Но не буду отвлекаться и перескакивать
от прошлого к настоящему.
Я не смог бы привести в исполнение свой план, если бы на мне не остался
непромокаемый нательный пояс с деньгами. Деньги небольшие - сорок с чем-то
фунтов. Не так уж много для человека, унаследовавшего сто с чем-то тысяч! Но
я был рад и сорока фунтам. Без них мне пришлось бы открыть свое инкогнито.
Без них я не попал бы в Биржевую кофейню, не снял бы комнату у миссис
Уилфер.
В кофейне я прожил около двух недель до того самого дня, когда увидел
труп Рэдфута в полицейском участке. Под влиянием страшных галлюцинаций,
возникавших в моем мозгу, - тоже одно из следствий отравления - мне
казалось, что это время тянулось бог знает как долго, но на самом деле
прошло дней двенадцать, не больше. С тех пор мои страдания постепенно
утихли, а если возвращались, то лишь на короткий срок, и теперь, надеюсь, я
от них освободился, хотя даже теперь бывают минуты, когда мне приходится
делать над собой усилие и сдерживаться, прежде чем заговорить, иначе не
скажешь того, что нужно сказать.
Вот я опять отвлекаюсь и не довожу мысль до конца. Но конец близок,
зачем сбиваться с пути! Итак, вперед, никуда не сворачивая!
Я ежедневно просматривал газеты - не напечатают ли о моем исчезновении,
но ничего такого не было. И вот, выйдя однажды вечером погулять
(показываться на улицах засветло было опасно), я увидел на Уайтхолле толпу,
собравшуюся у какого-то объявления. А в этом объявлении описывался я, Джон
Гармон, изуродованный труп которого был обнаружен в Темзе при крайне
подозрительных обстоятельствах; описывалось мое платье, перечислялись бывшие
при мне бумаги, указывалось место, где меня выставили для опознания. Презрев
осторожность, я, как безумный, кинулся туда, и там к галлюцинациям, особенно
сильным в те дни, приметалось страшное обличье миновавшей меня смерти, и я
понял, что кто-то убил Рэдфута, позарившись на деньги, из-за которых он
хотел покончить со мной, и что, может статься, нас обоих спустили по темному
желобу в темные воды Темзы, глубокие и быстрые в часы отлива.
В тот вечер мне стоило немалых трудов заставить себя сохранить свою
тайну, хотя ни подозрений, ни улик у меня не было, и я не знал ровным счетом
ничего, кроме того, что убитый это не Джон Гармон, а Рэдфут. На второй день,
пока я колебался, не зная, как мне быть, и на третий день, пока я все еще
колебался, вся страна, видимо, решила счесть меня покойником. В результате
дознания было установлено, что я покойник, правительство признало меня
покойником. Стоило мне прислушаться из своей комнаты к голосам на улице, и
не проходило пяти минут, как меня называли покойником.
Итак, Джон Гармон умер, Джулиус Хэнфорд бесследно исчез, и на свет
появился Джон Роксмит. Разве можно было предугадать, какое он причинит зло
посторонним людям! Но об этом ему рассказали со слов Лайтвуда, и он счел
своим долгом исправить это зло.
Значит, все продумано до конца? Вплоть до сегодняшнего дня? Ничего не
упущено? Нет, ничего. Ну, а как быть с тем, что простирается за сегодняшний
день? Продумать до конца будущее труднее, чем продумать до конца прошлое,
хотя задача эта займет меньше времени. Джон Гармон умер. Надо ли Джону
Гармону возвращаться к жизни?
Если "да", то для чего? Если "нет", то почему?
Обсудим сначала первое. Для того, чтобы пролить свет на преступление
человека, который уже недосягаем для правосудия, но мать которого, может
быть, еще жива. Для того, чтобы направить светоч правосудия на мощенный
булыжником тупик, лестницу, коричневую оконную занавеску и смуглого, почти
черного человека. Для того, чтобы получить отцовские деньги и совершить
низкий поступок - купить на них красивую девушку, которую я люблю, - да,
люблю, ничего не поделаешь. Разум бессилен против этой любви. Вопреки
разуму, я люблю девушку, которая скорее полюбит нищего на углу, чем меня
ради меня самого. Вот какому делу послужат эти деньги, и как это под стать
тем делам, которым они служили издавна!
Теперь обсудим второе - почему Джону Гармону не следует возвращаться к
жизни. Потому, что он сам допустил, чтобы его верные старые друзья вступили
во владение наследством. Потому, что они рады своему богатству, употребляют
его на благо другим, стирают давнюю ржавчину и грязь, лежавшую на нем.
Потому, что они по сути дела удочерили Беллу Уилфер и позаботятся о ее
будущем. Потому, что по натуре своей Белла привязчива, сердце у Беллы не
злое, и при благоприятных обстоятельствах доброе начало может развиться в
ней. Потому, что ее недостатки усугубила только та роль, которую отвел ей в
своем завещании мой отец, теперь же она с каждым днем становится все лучше и
лучше. Потому, что брак с Джоном Гармоном - об этом я слышал из ее
собственных уст - был бы жестоким издевательством, которое всегда тяготело
бы над нами, издевательством, которое унизило бы и меня и мою жену в наших
собственных глазах и в глазах друг друга. Потому, что, если Джон Гармон
вернется к жизни и не женится на Белле, наследство перейдет в те самые руки,
что владеют им теперь.
Чего мне желать? Мертвый, я убедился, что мои старые друзья сохраняют к
Джону Гармону такую же любовь, верность и преданность, как и при его жизни,
и творят добро из уважения к его памяти, к его имени. Мертвый, я убедился,
что они не только не опорочили этого имени, перешагнув через могилу Джона
Гармона в алчном стремлении к благополучию и богатству, но, подобно
простодушным детям, то и дело замедляют шаги на своем новом жизненном пути и
вспоминают свою былую привязанность к несчастному, запуганному ребенку.
Мертвый, я услышал от девушки, которая могла бы стать женой Джона Гармона,
отталкивающую своей неприглядностью истину, что Джон Гармон купил бы ее, как
султан покупает рабыню, не заботясь, любит она его или нет.
Чего же мне еще желать? Если бы мертвые знали, как к ним относятся
живые, кто из их сонма мог бы сказать, что он обрел на земле более
бескорыстную верность? Неужели мне этого мало? Если б я вернулся тогда, эти
благородные люди встретили бы меня, как родного, поплакали бы надо мной,
отдали бы мне все с радостью. Но я не вернулся, и они с чистой совестью
заняли мое место. Пусть все так и останется, как есть, и для них и для
Беллы. Но что же мне делать дальше? Вот что: прилагая все усилия к тому,
чтобы меня не разоблачили, довольствоваться своей скромной ролью секретаря
до тех пор, пока мои друзья не свыкнутся с переменой, происшедшей в их
жизни, пока полчища вымогателей всех родов и обличий не найдут себе новую
жертву. К тому времени моя система ведения дел, к которой я приучаю и буду
день ото дня приучать их, настолько наладится, что они сами смогут управлять
ею, как безотказно работающим механизмом. Я знаю: стоит мне воззвать к их
щедрости, и отказа не будет. Когда наступит время, я попрошу у них ровно
столько, сколько мне будет нужно, чтобы вернуться на свое прежнее поприще, и
Джон Роксмит удовольствуется этой стезей. Но Джон Гармон к жизни не
вернется.
Чтобы никогда, даже в самом далеком будущем не мучиться сомнениями, а
вдруг Белла согласилась бы принять меня в свое сердце, если б я попросил ее
стать моей женой, я спрошу ее об этом прямо, и окончательно уверюсь в том,
что мне слишком хорошо известно и так. А теперь все продумано от начала и до
конца, и на душе у меня стало легче.
Живой мертвец был до того погружен в разговор с самим собой, что ничего
не замечал вокруг и сопротивлялся порывам ветра так же машинально, как и
сворачивал с одной улицы в другую. Но, очутившись в Сити возле стоянки
кэбов, он задержал шаги в раздумье - ехать ли ему прямо к себе на квартиру
или в особняк мистера Боффина. Наконец выбор был сделан на том основании,
что матросскую куртку, перекинутую у него сейчас через руку, лучше оставить
в особняке, чем везти с собой в Холлоуэй, так как миссис Уилфер и мисс
Лавиния, снедаемые любопытством, пожирали глазами каждую вещь,
принадлежавшую их жильцу.
Войдя в особняк, он узнал, что мистер и миссис Боффин куда-то уехали,
но мисс Уилфер дома и сидит в гостиной. Мисс Уилфер не поехала с мистером и
миссис Боффин по нездоровью и вечером справлялась, у себя ли мистер Роксмит.
- Передайте мисс Уилфер мои наилучшие пожелания и скажите, что я
вернулся.
В ответ мисс Уидфер тоже прислала мистеру Роксмиту свои наилучшие
пожелания вместе с просьбой подняться к ней перед уходом, если это не
причинит ему особого беспокойства.
Какое же тут беспокойство! И мистер Роксмит поднялся наверх.
Она была очень хорошенькая, она была очень, очень хорошенькая в тот
вечер! Ах! Если б отец покойного Джона Гармона оставил наследство сыну без
всяких оговорок! Если бы его сын независимо от отцовской воли узнал эту
достойную любви девушку и имел бы счастье сам удостоиться ее любви!
- Бог мой! Вы нездоровы, мистер Роксмит?
- Нет, совершенно здоров. Но мне сказали, к моему огорчению, что вам
самой нездоровится.
- Пустяки! У меня разболелась голова - теперь уже все прошло, а в
театре такая духота, вот я и решила остаться дома. Я спросила о вашем
самочувствии потому, что вы очень бледны.
- В самом деле? У меня был хлопотливый вечер.
Она сидела у камина на низком диване, рядом с которым стоял сверкающий
инкрустацией чудо-столик с ее вышиванием и книжкой. Ах, что за жизнь была бы
у покойного Джона Гармона, если б он имел завидное право сесть на этот
диван, обнять эту тоненькую талию и спросить: "Надеюсь, ты скучала без меня,
дорогая? Как ты уютно здесь устроилась, богиня нашего семейного очага!"
Но Джон Роксмит, не имеющий ничего общего с покойным Джоном Гармоном,
держался на почтительном расстоянии от этого дивана. На небольшом расстоянии
в смысле пространства, но огромном - в смысле отчужденности от той, что
сидела перед ним.
- Мистер Роксмит, - сказала Белла, беря со столика свое вышивание и
сосредоточенно разглядывая его уголок за уголком, - я все искала случая
объяснить, почему я была так резка с вами во время нашего недавнего
разговора. Вы не имеете права думать обо мне дурно, сэр.
Не то обиженный, не то капризный взгляд, который она метнула на него
при этих словах, привел бы в восторг покойного Джона Гармона.
- Если бы вы знали, как хорошо я о вас думаю, мисс Уилфер.
- Да, правда, вы, должно быть, очень высокого мнения обо мне, мистер
Роксмит, если полагаете, что, живя в роскоши, я забываю о своем родном доме!
- Кто вам сказал, что я так полагаю?
- Во всяком случае, полагали, - ответила Белла.
- Я взял на себя смелость указать вам на одно маленькое упущение,
которое вы сделали - совершенно невольно, непреднамеренно. Вот только и
всего.
- А разрешите вас спросить, мистер Роксмит, - сказала Белла, - почему
вы взяли на себя такую смелость? Надеюсь, мой вопрос не покажется вам
обидным, ведь я повторяю ваши собственные слова.
- Потому, что я питаю к вам глубокий, искренний, душевный интерес, мисс
Уилфер. Потому, что мне хочется видеть вас всегда достойной самой себя.
Потому, что я... позволите продолжать?
- Нет, сэр! - воскликнула Белла, вся вспыхнув. - Вы и так сказали
больше, чем нужно. Я прошу прекратить этот разговор. Если в вас есть хоть
капля великодушия, хоть капля чести, вы не добавите ни слова!
Глядя на это горделивое личико с опущенными глазами и на блестящие
каштановые локоны, колыхавшиеся на прелестной шейке в такт взволнованному
дыханию, покойный Джон Гармон, вероятно, замолчал бы надолго.
- Я хочу объясниться с вами, сэр, раз и навсегда, - продолжала Белла, -
и не знаю, как к этому приступить. Я просидела здесь весь вечер с твердым
намерением объясниться с вами, чувствуя, что объяснение необходимо. Дайте
мне только подумать минуту.
Он все молчал, она все сидела отвернувшись и лишь изредка делала легкое
движение, точно порываясь поднять голову и заговорить. И, наконец, она
заговорила:
- Вам известно мое положение здесь, сэр, и вам известно мое положение
дома. Я вынуждена объясняться с вами сама, так как мне некого попросить
сделать это за меня. С вашей стороны невеликодушно, с вашей стороны нечестно
относиться ко мне так, как вы относитесь.
- Разве моя преданность вам, мое увлечение вами говорят об отсутствии
великодушия, об отсутствии честности?
- Возмутительно! - воскликнула Бема. Такой ответ на его слова мог бы
показаться покойному Джону Гармону слишком презрительным и высокомерным.
- Теперь я вынужден продолжать, - сказал секретарь, - хотя бы ради
того, чтобы оправдаться и защитить самого себя. По-моему, мисс Уилфер, даже
такому человеку, как я, нельзя ставить в вину честное признание в своих
чувствах.
- Честное признание! - повторила Белла, подчеркнув первое слово.
- А разве это не так?
- Будьте добры прекратить ваши допросы, - ответила Белла, прибегнув к
оскорбленному тону. - Надеюсь, сэр, вы сочтете вполне извинительным с моей
стороны то, что я требую избавить меня от этого.
- Ах, мисс Уилфер, нельзя быть такой жестокой! Я переспросил только
потому, что вы сами подчеркнули это слово. Хорошо, не буду настаивать на
своем вопросе. Но что сказано, то сказано. Я не могу, я не хочу брать назад
свое признание в глубокой преданности вам.
- Мне оно не нужно! - сказала Белла.
- Я был бы слеп и глух, если бы не приготовился заранее к такому
ответу. Не казните меня, ведь ваша вина несет наказание в самой себе.
- Какое наказание? - спросила Белла.
- Разве то, что мне приходится переносить сейчас, не есть наказание?
Впрочем, виноват, я не хочу снова подвергать вас допросам.
- Вы подхватили неосторожно брошенное мною слово, - сказала Белла,
чувствуя легкий укор совести, - чтобы выставить меня... бог знает в каком
свете. Я сказала так, без всякого умысла. Если это дурно с моей стороны,
прошу прощения. Но вы повторяете мои слова с умыслом, а это непростительно.
Что же касается остального, то, пожалуйста, поймите, мистер Роксмит, - мы
говорим обо всем этом в первый и последний раз.
- В первый и последний раз, - повторил он.
- Да! Я вас умоляю, сэр, - с жаром продолжала Белла, - перестаньте
преследовать меня. Умоляю! Не пользуйтесь своим положением в этом доме для
того, чтобы сделать мою жизнь здесь неприятной и тягостной. Умоляю вас!
Перестаньте навязывать мне свое внимание, да еще так подчеркнуто, что это
замечаю не только я, но может заметить и миссис Боффин.
- Неужели я заслужил ваш упрек?
- Ну еще бы! - ответила Белла. - Если миссис Боффин ничего не заметила,
мистер Роксмит, то не по вашей вине.
- Надеюсь, это впечатление ложное. По-моему, я не подавал к нему
повода. Во всяком случае, не хотел бы подавать. Но впредь можете быть
совершенно спокойны. Что было, то прошло.
- Рада это слышать, - сказала Белла. - У меня совсем другие виды на
будущее, зачем же вам портить свою жизнь?
- Мне портить жизнь? - воскликнул секретарь. - Мою жизнь? - Белла
подметила странный тон, которым он произнес эти слова, и не менее странную
улыбку. Под ее взглядом улыбка эта исчезла. - Простите меня, мисс Уилфер, -
продолжал он, глядя ей в глаза, - но у вас, несомненно, есть основания,
чтобы так жестоко упрекать меня, а я их не знаю. Отсутствие великодушия и
честности? В чем же оно сказывается?
- Я не желаю отвечать на такие вопросы, - проговорила Белла, надменно
опуская глаза.
- Я не стал бы задавать их, но вы сами вынуждаете меня к этому.
Пожалейте меня, ответьте... Ответьте, хотя бы из чувства справедливости.
- Ах, сэр! - после минутного колебания сказала Белла, снова глядя на
него. - Разве это великодушно и честно - использовать против меня власть,
которую вам дает благосклонность мистера и миссис Боффин и ваше уменье вести
их дела!
- Использовать власть против вас?
- Разве это великодушно и честно - клонить все к тому, чтобы подкрепить
их одобрением свое искательство, которое, как вы уже знаете, мне не нравится
и которое я решительно отвергаю!
Покойный Джон Гармон мог бы многое вытерпеть, но такое подозрение
ранило бы его в самое сердце.
- Я не знаю, так ли это на самом деле, надеюсь, что нет, - но разве
было великодушно и честно поступать на должность секретаря, предвидя
заранее, что я буду жить здесь и невыгодой моего положения можно будет
воспользоваться!
- Воспользоваться низко, жестоко, - сказал секретарь.
- Да, - подтвердила Белла.
Минуту секретарь молчал, потом заговорил снова:
- Вы ошибаетесь, мисс Уилфер. Если б вы знали, как вы ошибаетесь!
Впрочем, вашей вины тут нет. Я, может быть, и заслуживаю лучшего отношения к
себе, но почему, - вам этого не дано знать.
- А вам, сэр, - возразила ему Белла, снова преисполняясь негодования, -
вам дано знать, почему и как я очутилась здесь. Говорят, будто вы знаете
чуть ли не наизусть каждую строку и букву этого завещания и вообще все дела
мистера Боффина. Так неужели же вам недостаточно того, что меня оставили
кому-то в наследство точно лошадь, собаку или птицу! Неужели вы тоже решили
распоряжаться мною и строите какие-то планы на мой счет, лишь только я
перестала быть притчей во языцех и посмешищем для всего Лондона! Неужели мне
суждено на веки вечные переходить из одних рук в другие!
- Вы не правы, мисс Уилфер, - сказал секретарь. - Если бы вы знали, как
вы не правы!
- Я с радостью убедилась бы в своей неправоте, - ответила Белла.
- Вряд ли это когда-нибудь случится. Прощайте. Я, разумеется,
постараюсь, чтобы мистер и миссис Боффин ничего не узнали о нашем
объяснении. С тем, в чем вы меня упрекаете, покончено навсегда, можете быть
уверены в этом.
- Тогда я рада, что высказалась, мистер Роксмит. Это было трудно,
мучительно трудно, но это следовало сделать. Если я вас обидела, простите
меня. Я неопытна в жизненных делах, немного избалована, иной раз бываю
взбалмошна, но я совсем не такая дурная, как кажется некоторым, в том числе
и вам.
Секретарь вышел из гостиной, после того как Белла, с присущим ей
своенравием и непоследовательностью, снизошла до такого признания. Оставшись
одна, она откинулась на диванные подушки и воскликнула:
- Кто бы мог подозревать , что в обворожительной женщине сидит такой
дракон! - Потом поднялась, бросила на себя взгляд в зеркало и сказала,
обращаясь к своему отражению: - Ну, чего же ты надулась, дурочка! - потом
быстро прошлась по комнате и вздохнула: - Ах, если бы папа был здесь, мы бы
с ним поговорили о браках по расчету! Но, слава богу, его нет, а то я
растрепала бы ему волосы, бедняжке! - А потом она откинула в сторону свое
вышивание, швырнула следом за ним книгу, села на диван, запела какую-то
песенку, сфальшивила на первых же нотах и окончательно не сладила с ней.
А Джон Роксмит? Что делал в это время Джон Роксмит?
Он спустился в свой кабинет и там закопал Джона Гармона еще глубже.
Потом взял шляпу, вышел из особняка и по дороге в Холлоуэй, или не в
Холлоуэй - ему было все равно, куда идти, - набросал горы земли на могилу
Джона Гармона. Эта прогулка закончилась только на рассвете. И он так
трудился всю ночь, засыпая землей могилу Джона Гармона, что к утру над
Джоном Гармоном вырос целый Монблан. Но могильщик Джон Роксмит все еще
продолжал подбрасывать и подбрасывать землю, облегчая себе работу
погребальной песнью, а слова у нее были такие: "Завали его, придави его так,
чтобы он не встал!"
¶ГЛАВА XIV - Непоколебимое решение§
То, что всю ночь напролет Роксмит заваливал землей могилу Джона
Гармона, не способствовало крепкому сну, но утром могильщик все-таки
задремал ненадолго и поднялся, окончательно утвердившись в своем решении.
Что было, то прошло, призрак не потревожит покоя мистера и миссис Боффин;
невидимый и безгласный, этот призрак помедлит еще немного около жизни,
которую он оставил, а потом навсегда покинет те пределы, где ему нет места.
Секретарь Роксмит снова продумал все с начала и до конца. С ним
случилось то, что случается со многими людьми, если они не учитывают заранее
совокупной силы всех обстоятельств, влияющих на иные жизненные положения.
Когда недоверчивость - след тяжелого детства и того пагубного, только
пагубного влияния, которое отцовские деньги и сам отец распространяли на
всех, кто так или иначе соприкасался с ними, - натолкнула его на мысль
прибегнуть к обману, это было задумано как нечто совершенно безобидное, это
было рассчитано на несколько часов или на несколько дней, это затрагивало
только девушку, которую ему навязала отцовская прихоть и которой он сам был
навязан отцовской прихотью, и, наконец, это было задумано из честных
побуждений, ради ее же блага. Если б он увидел, что брак с ним может сделать
эту девушку несчастной (потому ли, что она отдала сердце другому или по
каким-нибудь иным причинам), ему осталось бы только сказать самому себе:
"Чего же ожидать от этих роковых денег, кроме зла! Пусть лучше они
достанутся тем, кто защищал и пригревал своей дружбой меня и мою сестру!"
Когда расставленная ему ловушка так далеко продвинула его первоначальный
замысел, что на всех лондонских стенах появились полицейские объявления о
смерти Джона Гармона, он принял нежданную помощь судьбы, не подумав о том,
насколько это укрепит мистера и миссис Боффин в положении наследников. Когда
же он увидел и узнал их заново и со своей выгодной для наблюдения позиции не
обнаружил на их совести ни пятнышка, перед ним встал вопрос: "Неужели мне
надо возвращаться к жизни только для того, чтобы обездолить этих людей?"
Какое благо можно было противопоставить столь тяжкому испытанию? Он слышал
из уст самой Беллы - в тот вечер, когда пришел к ним снимать квартиру и
стоял за дверью, - что она вышла бы за него замуж лишь по расчету. С тех пор
он под видом секретаря Роксмита пытался пробудить в ней чувство к себе, и
она не только отвергла его попытки, но и пришла в негодование. Купить Беллу
в жены - позор; наказывать ее - низость, ему ли идти на это? Но, вернувшись
к жизни и приняв отцовское условие, он свершит первое, а вернувшись к жизни
и отвергнув эти условия, свершит второе.
Еще одно последствие, которое никак нельзя было предвидеть: в его
предполагаемом убийстве запутали ни в чем не повинного человека. Надо
получить от доносчика отказ от его прежних показаний, загладить причиненное
зло и восстановить истину. Но ведь не задумай он этого обмана, невинному
человеку не сделали бы зла. Значит, все те передряги и огорчения, которых
ему стоит его обман, следует принять мужественно, как неизбежность, и не
жаловаться.
Таковы были утренние раздумья Джона Роксмита, и за это утро гора,
выросшая ночью над могилой Джона Гармона, поднялась еще выше.
Выйдя из дому раньше обычного, он встретил у калитки херувима. Им
оказалось по дороге, и они отправились вместе.
Перемену в наружности херувима нельзя было не заметить. Сам он
стеснялся своего нарядного вида и счел нужным скромно сообщить:
- Это все подарки моей дочери Беллы, мистер Роксмит.
Его слова приятно поразили секретаря, потому что он помнил о пятидесяти
фунтах и потому что он все еще любил Беллу. Нечего и говорить, это было
проявление слабости с его стороны, - некоторые авторитеты всегда считают
такие чувства проявлением слабости, - но он любил Беллу.
- Не знаю, мистер Роксмит, приходилось ли вам читать книги, где
описываются путешествия по Африке? - спросил Р. У.
- Кое-что читал.
- Помните? Король Георг, или король Мальчик с пальчик, или король
Самбо, или Билл, или Бык, или Ром, или Хлам? Какую кличку матросы ни
придумают, под такой эти короли там и ходят.
- Где - там?
- Да везде. В этой самой Африке. Их там повсюду можно встретить, потому
что черные короли товар дешевый и... - заключил Р. У. изменившимся тоном, -
и, по-моему, дрянной.
- Совершенно с вами согласен, мистер Уилфер. Но вы хотели сказать...
- Я хотел сказать, что такие короли большей частью щеголяют в одном
лондонском цилиндре, или в одних манчестерских подтяжках, или при одной
эполете, а то напялят мундир ногами в рукава или сотворят еще что-нибудь
столь же несуразное.
- Да, бывает, - подтвердил секретарь.
- Я шепну вам по секрету, мистер Роксмит, - продолжал повеселевший
херувим, - что, когда все мои дети жили при мне и всех их приходилось
кормить, поить, я до чрезвычайности напоминал африканского короля. Вы,
человек холостой, даже не подозреваете, каких ухищрений мне стоило, чтобы
иметь на себе больше одной приличной вещи сразу!
- Охотно вам верю, мистер Уилфер.
- А говорю я об этом только для того, - в порыве чувств заключил Р. У.,
- чтобы вы знали, какая у меня милая, нежная и заботливая дочка. Если она у
нас и была избалована, так самую малость, и теперь я не ставлю ей этого в
вину. Нет, нет! Ни под каким видом! А какая моя Белла красавица! Надеюсь, вы
со мной согласитесь, мистер Роксмит, что Белла у меня красавица?
- Разумеется, соглашусь. С этим кто угодно согласится.
- Вот, вот! - сказал херувим. - Да тут и сомневаться нечего. А какая ей
выпала удача в жизни, мистер Роксмит! Какие перед моей Беллой открываются
виды на будущее!
- Лучших друзей, чем мистер и миссис Боффин, мисс Уилфер трудно было бы
найти.
- Ни за что не найти! - от всей души воскликнул херувим. - И знаете, я
начинаю подумывать, что все к лучшему. Если бы мистер Джон Гармон был жив...
- Он умер, и слава богу! - отрезал секретарь.
- Нет, этого я не говорю, это уж слишком! - сказал херувим, как бы
возражая против такого решительного и безжалостного заявления. - Но он мог
бы не приглянуться Белле, а Белла - ему. Да мало ли что могло быть! А
теперь, я надеюсь, она сама найдет себе избранника.
- И, может быть... простите, что я об этом спрашиваю, но, поскольку вы
оказываете мне такое доверие... может быть, у нее уже есть избранник? - с
запинкой проговорил секретарь.
- Нет, что вы! - ответил Р. У.
- Бывает так, - осторожно заметил секретарь, - иная девушка найдет
своего избранника, а отцу об этом но скажет.
- Нет, у нас так быть не может, мистер Роксмит. Между мной и Беллой по
всем правилам заключен союз и договор о взаимном доверии. Мы утвердили его
совсем недавно. Он вошел в силу вот с этих... с этих пор, - херувим легонько
похлопал себя по лацканам пиджака и по карманам. - Нет, нет, она еще никого
не нашла. Правда, Джордж Самсон... это было в те дни, когда мистера Джона
Гармона...
- Которому лучше бы не родиться на свет! - нахмурившись, проговорил
секретарь.
Р. У. бросил на него недоуменный взгляд, удивляясь, с чего это он так
озлобился на несчастного покойника, и продолжал:
- В те дни, когда мистера Джона Гармона разыскивали, Джордж Самсон
действительно увивался вокруг Беллы, и Белла позволяла ему увиваться. Но
этому и тогда никто не придавал особого значения, а теперь и подавно. Ведь
Белла, мистер Роксмит, - девушка с большими запросами, я почти наверно могу
предсказать, что она выйдет за какого-нибудь богача. И уж на сей раз перед
ней предстанет и человек и его состояние, так что выбор будет сделан не
вслепую. Мне сюда. Очень жаль с вами расставаться. Всего хорошего, сэр!
Секретарь отправился своим путем, не очень-то ободренный этой беседой,
и, придя в особняк Боффинов, застал там поджидающую его Бетти Хигден.
- Не сочтите это за дерзость, сэр, но нельзя ли мне поговорить с вами
хоть минутку, - начала Бетти. - Я буду вам очень признательна.
- Хоть целый час, - ответил секретарь, провел ее в свой кабинет и
усадил в кресло.
- Я, сэр, насчет Хлюпа, - сказала Бетти, - и нарочно пришла одна. Дай,
думаю, встану, пока он спит, и уйду. Мне не хочется, чтобы Хлюп знал, о чем
будет речь.
- Откуда только у вас силы берутся! - воскликнул секретарь. - Вы будто
мне ровесница!
Бетти Хигден печально покачала головой.
- Для своих лет, сэр, я еще крепкая, но молодость моя, благодарение
богу, позади.
- И вы благодарите бога за это?
- Да, сэр. Ведь если б я была молодая, вся моя жизнь началась бы
сначала, и до конца оставалось бы еще, ох, сколько! Но зачем толковать обо
мне, старухе! Я пришла насчет Хлюпа.
- А что с ним, Бетти?
- Дело такое, сэр: придумал он, что сможет принять благодеяние вашей
доброй хозяйки и вашего доброго хозяина и работать у меня тоже, и никакими
силами этого у него из головы не выбьешь. Да разве он сможет так?
Волей-неволей чем-нибудь надо поступиться - или надеждой на хороший
заработок, или мною. А меня он ни за что не хочет бросать.
- Его надо уважать за такое решение, - сказал секретарь.
- Уважать, сэр? Да я, пожалуй, тоже так считаю, но потакать ему в этом
нельзя. Вот я и надумала: если он не согласен мною поступиться, так я сама
им поступлюсь.
- Как же это, Бетти?
- Убегу от него.
Вглядевшись в полное непоколебимого мужества лицо старухи, в ее ясные
глаза, пораженный секретарь повторил:
- Убежите?
- Да, сэр, - ответила Бетти, кивнув головой. И в этом кивке, в твердо
сжатых губах была такая решимость, в силе которой сомневаться не
приходилось.
- Ну, полно, полно! - запротестовал секретарь. - Это надо еще обдумать.
Спешить некуда, попробуем сначала разобраться во всем как следует, а потом
решим, что делать.
- А вы рассудите, голубчик, - сказала Бетти. - Не сердитесь на меня, но
ведь по годам я вам в прабабушки гожусь. Вы, голубчик, рассудите сами.
Ремесло у меня тяжелое, не прибыльное, и если б не Хлюп, давно бы я бросила
работу. Но она кормила нас с ним. Теперь, когда я осталась одна, когда даже
мой Джонни и тот ушел, - лучше мне быть на ногах и уставать побольше, чем
сидеть все время у очага да складывать белье. А сказать вам почему? Потому,
что становлюсь я как мертвая, забытье находит от такой жизни, и начинает мне
вдруг казаться, будто на руках у меня то Джонни, то его мать - моя внучка,
то моя дочь... или вдруг покажется, будто я сама, ребенком, лежу на руках у
матери. И тогда все во мне цепенеет - и мысли и чувства, вскочишь с места, и
так страшно становится: неужто, думаю, ты не лучше тех нищих стариков и
старух, которых забирают в работные дома? Вам, верно, приходилось видеть,
как они бродят по улицам, когда их выпускают погреться на солнышке, -
испуганные, жалкие. Я в молодые годы была проворная, не любила сидеть без
дела. Так я и вашей хозяйке похвасталась, как только глаза мои увидели ее
доброе лицо. Я и теперь могу ходить по двадцать миль. На ногах-то лучше, чем
сидеть дома и пропадать с тоски. И вязальщица я хорошая, навяжу всего
побольше и буду торговать. Если ваша хозяйка и ваш хозяин дадут мне взаймы
шиллингов двадцать, на такие деньги можно целую корзину товара справить.
Буду ходить с ней по разным местам, похожу, похожу, - притомлюсь, и
перестанет у меня все холодеть внутри. И на кусок хлеба себе заработаю. Что
же еще надо старухе?
- Так вот как вы задумали уйти из дому! - сказал секретарь.
- Лучше-то не придумаешь! Голубчик! Лучше ничего не придумаешь! Я ведь
знаю, и вы тоже знаете, что ваша хозяйка и ваш хозяин всем бы меня
обеспечили, если б мы такое между собой допустили! Королевой бы прожила
остаток дней! Но мы такого между собой не допустим! Ни я, ни близкие мои
сроду чужими щедротами не жили. И если бы меня теперь склонили на это, я
предала бы и самое себя, и детей своих покойных, и внуков!
- Может случиться так, что это будет вполне извинительно и неизбежно...
в конце концов, - осторожно намекнул секретарь, сделав легкое ударение на
последних словах.
- А я надеюсь, никогда этого не будет! И не потому, что гордость во мне
говорит, нет! - просто сказала старуха. - Я не могу против самой себя идти,
я хочу своими силами продержаться до последнего своего часа, вот и все.
- А уж Хлюп, - добавил секретарь ей в утешение, - Хлюп только и будет о
том мечтать, как бы ему поскорее выйти в люди и стать для вас тем, чем вы
для него были.
- Уж на этот счет будьте спокойны, сэр! - радостно воскликнула Бетти. -
Только пусть поторапливается, потому что годы у меня немалые. Но пока что я
крепкая, и ни дождь, ни холод, ни дальние дороги мне не страшны. Уж вы
будьте так любезны, поговорите с вашей хозяйкой и с вашим хозяином, скажите
им, о чем я прошу их и зачем мне это нужно.
Секретарь понял, что спорить с этой героиней бесполезно и, придя к
миссис Боффин, посоветовал ей не препятствовать решению Бетти Хигден, - хотя
бы первое время.
- Я знаю, вам было бы гораздо приятнее взять на себя заботы о ней, -
добавил он, - но, по-моему, долг велит оказать уважение независимому
человеческому духу.
Миссис Боффин не устояла перед таким доводом. Они с мужем тоже были
когда-то тружениками и, живя среди мусорных насыпей, сберегли в чистоте свою
бесхитростную совесть и честь. И если у них был какой-то долг по отношению к
Бетти Хигден, этот долг им надлежало выполнить.
- Бетти! - сказала миссис Боффин, войдя вместе с Джоном Роксмитом в
кабинет и словно приласкав старуху взглядом. - Бетти, я все понимаю, но
зачем же убегать из дому!
- Хлюпу так будет легче, - ответила миссис Хигден, покачав головой. - А
может, мне самой легче. Объясняйте как хотите, дело ваше.
- Когда же ты думаешь уходить?
- Да теперь же, - последовал ясный и прямой ответ. - Сегодня, голубушка
моя, или завтра. Слава богу, мне не привыкать стать! Я исходила все здешние
места, когда никакой другой работы, кроме как на огородах и в хмельниках, не
было.
- Если я даже отпущу тебя, Бетти... Мистер Роксмит считает, что нельзя
не отпустить... Бетти низко присела перед ним.
- ...мы не потеряем тебя из виду. Мы не хотим совсем расставаться с
тобой, мы хотим все знать о тебе.
- Хорошо, голубушка моя, только писем вы от меня не ждите. Наш брат и в
молодые годы не больно горазд писать. Но ведь я буду приходить в город. Не
бойтесь! Не упущу случая поглядеть на ваше доброе лицо и сил набраться. А
кроме того, - с уверенностью заключила Бетти, - ведь мне придется
выплачивать мой долг вам, значит я обязательно буду вас навещать.
- Что же, так тому и быть? - все еще колеблясь, спросила миссис Боффин
секретаря.
- По-моему, да.
Снова посовещались и, наконец, решили, что так тому и быть, и миссис
Боффин позвала Беллу составить список вещей, которые потребуются Бетти на ее
новом поприще.
- Ты не бойся за меня, голубушка, - сказала эта стойкая душа, взглянув
на Беллу. - Вот пристроюсь я со своей корзиной на каком-нибудь сельском
рынке, буду там сидеть-посиживать и наторгую не меньше любой фермерши.
Секретарь воспользовался случаем, чтобы выяснить один практический
вопрос, а именно: к чему Хлюп выказывает способности?
- Из него вышел бы хороший столяр, - ответила миссис Хигден, - если б
нашлись деньги на ученье. - Она помнит, как Хлюп брал инструменты у соседей,
чтобы починить каток или сломанный стул, и так ловко ими орудовал, просто
любо-дорого было глядеть! Игрушки питомцам мастерил из всякого хлама, чуть
не каждый день! А один раз в переулке у них собралось человек десять -
полюбоваться, как он починил шарманку у итальянца с обезьянкой.
- Вот и хорошо! - сказал секретарь. - Значит, его нетрудно будет
пристроить.
Так как теперь над могилой Джона Гармона поднимались высокие горы,
секретарь решил поскорее покончить со всеми его делами и разделаться с ним
навсегда. Он подготовил пространную бумагу на подпись плуту Райдергуду (не
сомневаясь, что тот скрепит ее своим именем после еще одного и на сей раз
более короткого вечернего визита к нему) и потом задумался - кому же вручить
эту бумагу? Сыну или дочери Хэксема? Решено без задержки - дочери. Но от
встречи с дочерью Хэксема лучше воздержаться - осторожность никогда не
помешает! - потому что сын Хэксема видел Джулиуса Хэнфорда, а когда сестра
расскажет ему о полученной бумаге, это разбудит таящиеся у них подозрения,
что в свою очередь может привести к нежелательным последствиям. "Чего
доброго, - мысленно проговорил секретарь, - меня еще схватят за участие в
убиении собственной персоны!" Значит, бумагу надо послать дочери по почте.
Плезент Райдергуд взялась узнать, где она живет, и бумага будет послана ей в
запечатанном конверте без единого сопроводительного слова. До сих пор все
ясно.
Он знает о дочери Хэксема только со слов миссис Боффин, передавшей ему
рассказы мистера Лайтвуда, который, по-видимому, славится как рассказчик и
взял патент на эту историю. История действительно интересная, и любопытно
было бы узнать ее дальнейшее развитие - например, получит ли дочь Хэксема
оправдательный документ и останется ли довольна им. Но для того, чтобы
выяснить это, надо воспользоваться каким-нибудь другим источником, помимо
Лайтвуда. Лайтвуд тоже видел Джулиуса Хэнфорда, Лайтвуд разыскивал Джулиуса
Хэнфорда через газеты, и он, секретарь, всячески избегал этого Лайтвуда. "Но
с этим Лайтвудом случай может столкнуть меня в любой день недели, в любой
час дня".
Теперь надо подумать, как бы отыскать другой источник. Сын Хэксема
готовится стать учителем, и кто-то руководит его занятиями. Секретарь
запомнил это, потому что в рассказах Лайтвуда о семье Хэксема ему больше
всего понравилось то, как сестра устроила судьбу брата. Хлюпа надо подучить
грамоте. Если он, секретарь, наймет ему того самого учителя, новый источник
будет открыт. Дальше потребовалось справиться, знает ли миссис Боффин его
имя. Нет, зато она знает, где находится школа. Больше ничего и не надо.
Секретарь тут же написал директору этой школы, и вместо ответа Брэдли
Хэдстон явился к нему в тот же вечер самолично.
Секретарь рассказал учителю, что от него требуется: давать у себя на
дому уроки юноше, которого мистер и миссис Боффин хотят вывести на дорогу.
Учитель согласился взять такого ученика. Секретарь спросил, каковы его
условия? Учитель изложил их. Итак, с этим делом покончено.
- Разрешите узнать, сэр, - сказал Брэдли Хэдстон, - кому я обязан
рекомендацией?
- Да будет вам известно, что я здесь лицо второстепенное - служу
секретарем у мистера Боффина. Мистер Боффин тот самый джентльмен, который
унаследовал состояние... вы, вероятно, слышали об этом... состояние Гармона.
- Мистер Гармон, - сказал Брэдли (и как он удивился бы, узнав, с кем
разговаривает!), - был убит, и труп его нашли в Темзе.
- Был убит, и труп его нашли в Темзе.
- Так это...
- Нет, - секретарь не дал ему докончить и улыбнулся, - рекомендация не
его. Мистер Боффин слышал о вас от некоего мистера Лайтвуда. Вы, кажется,
знакомы с мистером Лайтвудом или слышали о нем?
- К сожалению, слышал, сэр. Я не знаком с мистером Лайтвудом, и не
горюю об этом. Ничего дурного о самом мистере Лайтвуде я сказать не могу, но
некоторые его друзья мне отвратительны. Вернее, один его друг. Близкий друг.
Даже теперь, спустя долгое время, он еле выговорил эти слова, - такую
ярость (сдержать которую ему стоило мучительных трудов) пробуждало в нем
воспоминание о том, как небрежно и презрительно держался с ним Юджин
Рэйберн.
Секретарь понял, что разбередил больное место, и хотел переменить тему
разговора, но Брэдли не так-то легко было отвлечь, он упрямо продолжал свое:
- Хоть этот человек и отвратителен мне, я все же скажу вам, как его
зовут. Этого человека зовут Юджин Рэйберн.
Секретарь помнил Юджина Рэйберна. В его болезненных впечатлениях,
связанных с той ночью, когда он преодолевал в себе действие отравы, образ
Юджина виднелся точно в тумане, но все же он запомнил его имя, и его голос,
и как Юджин вместе со всеми осматривал труп Хэксема, и где Юджин стоял, и
что он говорил.
- А скажите, мистер Хэдстон, - спросил секретарь, снова пытаясь
перевести разговор на другое, - как зовут сестру Хэксема?
- Ее зовут Лиззи, - ответил учитель, и лицо его передернулось.
- Говорят, она незаурядная девушка - это правда?
- Да. Во всяком случае, настолько незаурядная, что куда до нее мистеру
Юджину Рэйберну! Впрочем, он и с любым заурядным человеком не выдержит
сравнения. Надеюсь, сэр, вас не обидит, если я спрошу, почему вы ставите эти
два имени рядом?
- Да так получилось, - ответил секретарь. - Я заметил, что Юджин
Рэйберн - тема для вас неприятная, и попытался заговорить о другом, но,
кажется, невпопад.
- А вы знаете мистера Рэйберна, сэр?
- Нет.
- Следовательно, нельзя предполагать, что вы поставили эти два имени
рядом, основываясь на каких-либо его намеках?
- Разумеется, нет!
- Я осмелился спросить об этом, - сказал Брэдли, глядя себе под ноги, -
потому что такой пустой, хвастливый и наглый человек способен на все. Я... я
надеюсь, вы не истолкуете меня превратно, сэр. Я... я весьма заинтересован в
Чарльзе Хэксеме и его сестре, и все, что их касается, вызывает во мне
сильные чувства. Очень сильные чувства. - Дрожащей рукой Брэдли вынул из
кармана носовой платок и утер лоб.
Взглянув ему в лицо, секретарь подумал, что перед ним действительно
забил источник и что источник этот, сверх всяких ожиданий, оказался мутным,
глубоким, бурным и трудным для разведок. А Брэдли, еще не справившись со
своим волнением, вдруг ответил ему вызывающим взглядом. Он точно спрашивал
его: "Что вы такого во мне увидели?"
- Чарльз Хэксем - вот кто, собственно, послужил вам рекомендацией, -
сказал секретарь, как ни в чем не бывало возвращаясь к первоначальному
предмету их разговора. - Мистер и миссис Боффин слышали от мистера Лайтвуда,
что этот юноша ваш ученик. Я же расспрашиваю о нем и о его сестре не по
долгу службы и не от лица мистера Боффина, а сам по себе, в своих
собственных интересах. Почему тут затронуты мои интересы, объяснять не
стоит. Вы знаете, как был обнаружен труп мистера Гармона и какое
касательство имел к этому их отец - Старик Хэксем?
- Сэр, - ответил Брэдли, так и не успокоившись, - все обстоятельства
этого дела известны мне досконально.
- Тогда скажите, мистер Хэдстон, приходится ли сестре Хэксема страдать
из-за нелепого - вернее, ни на чем не основанного обвинения, которое сначала
возвели на ее отца, но затем в основном сняли?
- Нет, сэр, - чуть ли не с гневом отрезал Брэдли.
- Рад это слышать.
- За сестрой Хэксема... - Брэдли раздельно выговаривал каждое слово,
точно читая по книге, - ...нет ничего такого, что не позволило бы поставить
ее рядом с собой человеку с безукоризненной репутацией, человеку,
собственными силами пробившему себе дорогу в жизни. Заметьте! Я говорю
"поставить ее рядом с собой", а не "поднять до себя". Ей не приходится и не
придется терпеть позора, если только она сама не навлечет его на свою
голову. А раз человек с безукоризненной репутацией считает возможным
смотреть на нее как на равную и раз он твердо убежден, что ее не в чем
упрекнуть, по-моему этого вполне достаточно.
- И такой человек есть? - спросил секретарь.
Брэдли Хэдстон сдвинул брови, выпятил свой массивный подбородок и,
уставившись себе под ноги, проговорил с решительностью, казалось бы и
неуместной в данном случае:
- И такой человек есть!
У секретаря не было больше причин и поводов продолжать эту беседу, и на
том она кончилась. Через три часа лохматый парик цвета пакли снова нырнул в
ссудную лавку, и в тот же вечер отказ Плута Райдергуда от прежних показаний
лежал в почтовой конторе, запечатанный в конверт, на котором был написан
новый адрес Лиззи Хэксем.
Все эти дела так поглотили Джона Роксмита, что он увиделся с Беллой
только на следующий день. По молчаливому уговору они старались держаться
подальше друг от друга, но так, чтобы мистер и миссис Боффин не заметили
перемены в их отношениях. Проводы Бетти Хигден только способствовали этому.
Белла с охотой помогала ей укладываться, остальные тоже были заняты ее
сборами, и им было не до Беллы с Роксмитом.
- Миссис Хигден, - сказал Роксмит, когда все они столпились около
Бетти, - все, кроме Беллы, которая, стоя на коленях перед стулом, вместе с
ней складывала вещи в корзину. - Вам надо будет иметь при себе хоть письмо с
нашим адресом. Я напишу там от имени мистера н миссис Боффин, что они ваши
друзья, - слово "покровители" им, пожалуй, не понравится.
- Да, да, да! - воскликнул мистер Боффин. - Нельзя ли без покровителей!
Все что угодно, а от этого увольте!
- Этого добра и без нас хватает, правда, Нодди? - сказала миссис
Боффин.
- Правда, старушка, - подтвердил Золотой Мусорщик. - Чего другого, а
этого хватает.
- А ведь некоторым людям нравится, когда у них есть покровители? -
спросила Белла, поднимая на него глаза.
- Только не мне! А кому нравится, пусть поразмыслят над этим как
следует, - ответил мистер Боффин. - Покровители и покровительницы,
вице-покровители и вице-покровительницы, усопшие покровители и усопшие
покровительницы, экс-вице-покровители и экс-вице-покровительницы! Как
прикажете понимать все эти словеса? А ведь ими полны те толстые книги,
которыми разные благотворительные общества завалили Роксмита! Если мистер
Том Ноукс пожертвовал пять шиллингов, вот вам и покровитель, и если миссис
Джек Стайлз пожертвовала пять шиллингов, вот вам и покровительница! Что за
чепуха такая! Как это назвать? Бесстыдство - другого названия не придумаешь!
- А ты не кипятись, Нодди, - остановила его миссис Боффин.
- Не кипятись! - воскликнул он. - Да тут взорваться недолго! Куда ни
сунешься, везде натыкаешься на покровителей! А я не хочу, чтобы мне
покровительствовали. Если я покупаю билет на музыку, на цветочную выставку
или на какое-нибудь другое увеселение, и покупаю за большие деньги, при чем
тут всякие покровители и покровительницы, ведь не они за меня платили! Если
кто делает доброе дело, пусть только ради добра и старается. А если дело
дурное, его никакие покровители с покровительницами не поправят. Опять же,
начнут строить какое-нибудь новое заведение и глядишь, про все забыли - и
для кого оно строится и как оно строится, - самое важное тут покровители и
покровительницы. Хоть бы кто сказал мне, неужто в других странах покровители
с покровительницами тоже такую силу взяли, как в нашей? И уж как этим
покровителям и покровительницам самих себя не совестно, просто не понимаю!
Пилюли это, что ли, или средство для ращения волос, или снадобье для
укрепления нервов, что о них трубят на всех перекрестках!
Облегчив себе душу этим монологом, мистер Боффин, по своему
обыкновению, рысцой пробежался по комнате и вернулся на прежнее место.
- А что до письма, Роксмит, - сказал он, - так вы это правильно. Дайте
ей такое письмо, заставьте ее взять такое письмо, суньте ей такое письмо в
карман силой! Она может заболеть. Ведь вы на самом деле можете заболеть,
миссис Хигден! Не упрямьтесь, не спорьте со мной! Можете заболеть, можете!
Старуха рассмеялась и сказала, что с благодарностью возьмет письмо.
- Вот и хорошо! - воскликнул мистер Боффин. - Вот и умница! Только
благодарить надо не нас - мы сами до этого не додумались, благодарите
мистера Роксмита.
Письмо написали, прочли его вслух и отдали ей.
- Ну, как? - спросил мистер Боффин. - Не жалеете?
- Что беру письмо? Нет, сэр, оно складно написано.
- Да не о письме речь, а о том, что вы задумали! - сказал мистер
Боффин. - Хватит у вас сил на это?
- Сил у меня только прибавится, сэр, и цепенеть больше не буду. А
другого выхода нет.
- Напрасно вы так говорите, - стоял на своем мистер Боффин. - Есть и
другой выход. Например, в "Приюте" было бы не худо поселить
домоправительницу. Может, вы посмотрите наш "Приют", а заодно познакомитесь
с отставным литератором Веггом, который там живет? У него деревянная нога.
Преодолев даже такой соблазн, старая Бетти закуталась в шаль и надела
свой черный капор.
- Все же я вас ни за что бы не отпустил, - сказал мистер Боффин, - а
если отпускаю, так только ради Хлюпа. Вот увидите, оглянуться не успеем, как
он обучится ремеслу и человеком станет. Бетти, что это у вас? Неужто кукла?
Это был гвардеец, который стоял на часах у кроватки Джонни. Осиротелая
старуха показала игрушку и снова прикрыла ее шалью. Потом она простилась с
миссис Боффин, с мистером Боффином, с Роксмитом и напоследок обвила свои
морщинистые руки вокруг стройной юной шейки Беллы и повторила слова Джонни:
"Поцелуй касивую леди!"
Секретарь смотрел с порога на юное личико "касивой леди" в кольце
старческих рук и продолжал смотреть на "касивую леди", когда она осталась
одна, а отважная Бетти вышла на улицу и, устремив прямо перед собой свой
ясный, твердый взгляд, отправилась в путь, спасаясь от душевного оцепененья
и от нищеты.
¶ГЛАВА XV - Вот как обстоит дело§
Брэдли Хэдстон не переставал думать о следующей встрече с Лиззи Хэксем.
Просить о ней его заставило чувство, близкое к безнадежности, и с тех пор
оно не давало ему покоя. И вот, вскоре после разговора с секретарем, под
вечер серого осеннего дня Брэдли и Чарли Хэксем вышли из дому, что не
укрылось от глаз мисс Пичер, и отправились на это безнадежное свидание.
- А кукольная швея не удостаивает своей благосклонностью ни меня, ни
тебя, Хэксел, - сказал Брэдли.
- Противная горбунья! Да к тому же дерзкая, мистер Хэдстон! Я боялся,
что она выкинет какую-нибудь штуку и помешает нам - с нее станет! Решил,
лучше предложу вам пойти в Сити сегодня вечером и встретить сестру на
полпути.
- Так я и думал, - сказал Брэдли, натягивая перчатки на свои дрожащие
от волнения руки. - Так я и думал.
- Только моя сестрица с ее нелепыми фантазиями и могла отыскать себе
такую чудную товарку, - продолжал Чарли. - Ей, видите ли, надо жертвовать
собой ради других. Она сама мне так сказала в тог день, когда мы с вами были
у нее.
- Почему же она должна жертвовать собой ради какой-то кукольной швеи? -
спросил Брэдли.
- А-а! - воскликнул мальчик, весь вспыхнув. - Обычные романтические
бредни! Сколько я ни толковал ей об этом, все попусту. Но сегодня, мистер
Хэдстон, мы с вами поставим на своем, а остальное как-нибудь наладится.
- Ты по-прежнему полон надежд, Хэксем.
- Разумеется, сэр! Все на нашей стороне. "Все, кроме твоей сестры,
пожалуй", - подумал Брэдли. Но только подумал, а сказать не сказал.
- Все на нашей стороне, - с мальчишеской самоуверенностью повторил
Чарли. - Солидное положение, выгоды такого родства для меня, здравый смысл -
решительно все!
- Правда, твоя сестра всегда выказывала преданность тебе, - сказал
Брэдли, хватаясь хоть за эту тень надежды.
- Ну еще бы, мистер Хэдстон! Она послушная. И теперь, когда вы
удостоили меня своим доверием и поделились своими мыслями со мной первым, я
опять скажу: все на нашей стороне!
И Брэдли снова подумал: "Все, кроме твоей сестры, пожалуй".
Пыльно-серый, чахлый вечер в лондонском Сити не способен внушать
надежды. В запертых на замки товарных складах и конторах есть что-то
мертвенное, а присущая нам, англичанам, боязнь ярких красок придает всему
траурный вид. Колокольни и шпили церквей, стиснутых домами, - темные,
закоптелые, как и само небо, которое того и гляди навалится на них, ничуть
не разряжают сумрачности городского пейзажа; у солнечных часов, погруженных
в густую тень на церковной стене, такой вид, точно они обанкротились и на
веки вечные отказались от своих обязательств; жалкие привратники и
метельщики сметают в канавы клочья газет и прочие жалкие отбросы, а отбросы
человеческие, еще более жалкие, наклоняются над этим мусором, роются, шарят
там в поисках чего-нибудь еще годного на продажу. Толпы, двигающиеся из
Сити, похожи на узников, выпушенных на свободу, и мрачная Ньюгетская тюрьма
кажется не менее подходящей резиденцией для могущественного лорд-мэра, чем
его великолепные особняк.
Таким-то вечером, когда городская пыль оседает на волосах, слепит
глаза, въедается в кожу, когда ветер крушит своими колесами листья,
разлетевшиеся по закоулкам с чахлых городских деревьев, учитель и ученик
вышли на Леднхолл-стрит и направились к востоку от нее - подкарауливать
Лиззи. Придя на место немного раньше, чем нужно, они спрятались за угол и
стали ждать ее появления. Даже самые элегантные из нас сильно проигрывают,
если им приходится выглядывать из-за угла, а уж для такого, как Брэдли, эта
позиция была и вовсе не выгодна.
- Вон она, мистер Хэдстон. Пойдемте ей навстречу.
Едва они показались, Лиззи сразу увидела их и явно встревожилась. Но
она поздоровалась с братом, как всегда тепло, и коснулась протянутой руки
Брэдли.
- Чарли, милый, куда это ты? - спросила она.
- Никуда. Мы пришли повидаться с тобой.
- Повидаться со мной, Чарли?
- Да. Мы тебя проводим. Только не веди нас по людным улицам, где так
шумно, что и поговорить нельзя. Выбирай где потише. Вон у той церкви большой
мощеный двор и там никого нет. Пойдемте туда.
- Но это нам совсем не по пути, Чарли.
- Нет, по пути, - нетерпеливо ответил мальчик. - Если мне по пути,
значит и тебе тоже.
Она не отпустила руки брата и чуть ли не с мольбой посмотрела на него.
Чтобы не встретиться с ней взглядом, он обратился к учителю:
- Идемте, мистер Хэдстон. - Брэдли пошел не рядом с ней, а рядом с
Чарли, руку которого она все еще держала в своей. Через двор они прошли на
мощеное кладбище с земляной насыпью в середине, по грудь вышиной, обведенной
чугунной решеткой. Там, высоко над уровнем всего живого, было отведено
удобное и здоровое место для мертвецов и надгробных памятников, причем
последние заметно отклонялись от перпендикуляра, точно стыдясь тех лживых
слов, что были выбиты на них.
Брат, сестра и учитель в напряженном и неловком молчании прошли вдоль
всей решетки, и тогда мальчик остановился и сказал:
- Лиззи, мистер Хэдстон хочет поговорить с тобой. Я не стану мешать ни
тебе, ни ему и пойду погуляю тут поблизости, а потом вернусь. Я знаю, о чем
мистер Хэдстон будет говорить, и от всей души одобряю это и надеюсь, что ты
тоже одобришь... Нет, не надеюсь, а верю! Мне незачем напоминать тебе,
Лиззи, что я многим обязан мистеру Хэдстону и желаю ему успеха во всех его
делах. И надеюсь... нет! верю, что ты желаешь ему того же.
- Чарли, - ответила она, удерживая его за руку, - тебе лучше остаться.
А мистеру Хэдстону лучше не говорить того, что он хочет сказать.
- А откуда ты знаешь, о чем он собирается говорить? - спросил мальчик.
- Может быть, и не знаю, но...
- Может быть, не знаешь? Разумеется, Лиз! Ты бы так не ответила, если
бы знала. Ну, пусти меня, не глупи! Удивляюсь тебе! Ведь мистер Хэдстон на
нас смотрит!
Лиззи отпустила его руку, и мальчик отошел от них, сказав:
- Будь умницей, Лиз, будь хорошей сестрой!
Они с Брэдли остались вдвоем, но он заговорил только после того, как
она подняла на него глаза.
- Когда мы виделись с вами в последний раз, - начал Брэдли, - я сказал,
что еще не все объяснил вам, не объяснил того, что, может быть, повлияет на
ваше решение. С этим я и пришел сегодня - высказать все до конца. Надеюсь,
вы не станете судить обо мне по тому, как я говорю с вами - нерешительно,
несмело. Я проигрываю в ваших глазах. Мне хочется предстать перед вами в
самом выгодном свете, а я роняю себя. И в этом все мое несчастье.
Наступило молчание. Лиззи медленно двинулась вперед, и учитель так же
медленно пошел рядом с ней.
- Я могу показаться вам эгоистом, потому что начинаю с рассуждений о
самом себе, - продолжал он. - Мне самому кажется, что я говорю совсем не то
и совсем не так, как надо. Но сладить с собой я не в силах. Что поделаешь?
Вы моя погибель.
Она вздрогнула - такая страсть была в этих последних словах и в
движении рук, которыми они сопровождались.
- Да! Вы моя погибель... погибель... погибель! Я не знаю, что с собой
делать, я перестаю доверять самому себе, я не владею собой, когда вижу вас
или только думаю о вас. А мои мысли теперь непрестанно полны вами. Я не могу
избавиться от этих мыслей с первой нашей встречи! Какой это был день для
меня! Какой злосчастный, гибельный день!
Что-то похожее на жалость примешалось к чувству отвращения, которое он
вызывал в ней, и она сказала:
- Мистер Хэдстон, мне очень жаль, но я никак не хотела причинить вам
зло.
- Вот! - с отчаянием крикнул он. - Теперь получается, будто я в чем-то
вас упрекаю, вместо того чтобы раскрыть перед вами душу! Сжальтесь надо
мной! У меня все выходит не так, как нужно, когда дело касается вас! Такова
уж моя участь!
Стараясь взять себя в руки и то и дело поглядывая на слепые окна домов,
выходивших на кладбище, - точно на их тусклых стеклах было написано что-то,
что могло помочь ему, - он прошел рядом с ней до самого конца решетки и
только тогда заговорил снова.
- Я постараюсь высказать вам все. Вы должны это услышать, мне нельзя
больше молчать. Может быть, я кажусь вам жалким, может быть, в вашем
присутствии я выгляжу совершенно беспомощным, но знайте - есть немало людей,
которые хорошего мнения обо мне, есть люди, которые очень меня уважают.
Знайте, что я собственными силами завоевал себе положение в жизни, которое
стоило завоевать! Поверьте этому, прошу вас!
- Я верю вам, мистер Хэдстон! Я давно знаю обо всем этом от Чарли.
- Поверьте мне, прошу вас, что если б я предложил разделить со мной мое
положение - такое, как оно есть, мой домашний очаг - такой, как он есть, мои
чувства - такие, как они есть, - самой уважаемой, самой образованной, самой
достойной молодой женщине из тех, что работают на одном поприще со мной,
такое предложение, по всей вероятности, было бы принято. И принято с
радостью.
- Я не сомневаюсь в этом, - проговорила Лиззи, опуская глаза.
- Мне часто приходило на ум - не решиться ли на такой шаг, не устроить
ли свою жизнь подобно тому, как ее устраивают многие люди моего звания?
Будем учительствовать с женой в одной школе, я в мужских классах, она - в
женских. Оба занятые интересной для нас работой.
- Что же вас остановило? - спросила Лиззи Хэксем. - Почему вы до сих
пор так не сделали?
- И хорошо, что не сделал! - Брэдли говорил по-прежнему страстно и
по-прежнему взмахивал руками, точно стряхивая по каплям кровь своего сердца
на камни, к ее ногам. - Последнее время я только в этом и нахожу хоть
какое-то утешение! Только в этом! Если б я решился на такой шаг, а потом это
безумие овладело бы мной на мою погибель, мне ничего не стоило бы разорвать
семейные узы, словно тонкую нить!
Она испуганно посмотрела на него и подалась назад. Он воскликнул, как
бы отвечая на ее невысказанные слова:
- Нет, нет! Это произошло бы независимо от моей воли. Ведь не зависит
же от моей воли то, что я сейчас здесь. Вы притягиваете меня к себе. Если б
я сидел в глухом каземате, вы исторгли бы меня оттуда! Я пробился бы сквозь
тюремные стены и пришел бы к вам! Если б я был тяжело болен, вы подняли бы
меня с одра болезни, я сделал бы шаг и упал к вашим ногам!
Дикая сила, звучавшая в словах этого человека, - сила, с которой спали
все оковы, - была поистине страшна. Он замолчал и ухватился рукой за выступ
кладбищенской ограды, точно собираясь выворотить камень.
- Ни одному человеку не дано знать до поры до времени, какие в нем
таятся бездны. Некоторые так никогда и не узнают этого. Пусть живут в мире с
самими собой и благодарят судьбу. Но мне эти бездны открыли вы. Вы заставили
меня познать их, и с тех пор это море, разбушевавшееся до самого дна, - он
ударил себя в грудь, - не может успокоиться.
- Мистер Хэдстон, я не хочу больше вас слушать! Остановитесь,
замолчите! Так будет лучше для нас обоих. Пойдемте поищем моего брата.
- Нет, подождите! Мне надо высказать все. Я не знаю покоя с того самого
дня, как заговорил об этом и остановился, не высказавшись до конца. Вы
встревожились? Мое несчастье заключается еще и в том, что, говоря с вами или
о вас, я запинаюсь на каждом слове, а если даю себе волю, то дохожу до
безумия! Вон фонарщик. Он сейчас уйдет. Умоляю вас, сделаем еще один круг.
Вы напрасно тревожитесь. Я могу сдержать себя и сдержу, обещаю вам.
Она покорилась его мольбе - что же ей оставалось? - и они еще раз
обошли кладбище, молча ступая по каменным плитам. Фонарщик зажег один за
другим фонари; при их свете суровая серая колокольня будто отступила вдаль,
и они опять остались наедине. Он не произнес ни слова до тех пор, пока не
дошел до того места, где несколько минут назад прервал свою речь, и там
опять задержал шаги и опять ухватился за выступ ограды. И потом, начав
говорить, он смотрел не на нее, а на этот выступ, и все сильнее впивался в
него пальцами.
- Вы знаете, что я хочу сказать. Я люблю вас. Какой смысл вкладывают в
эти слова другие люди, мне неведомо, а я вкладываю в них вот что: меня
влечет к вам непреодолимая сила, она владеет всем моим существом, и
противостоять ей нельзя. Вы можете послать меня в огонь и в воду, вы можете
послать меня на виселицу, вы можете послать меня на любую смерть, вы можете
послать меня на все, чего я до сих пор страшился, вы можете послать меня на
любую опасность, на любое бесчестье. Мысли мои мешаются, я перестал быть
самим собой, вот почему вы моя погибель. Но если вы примете мое предложение
и согласитесь стать моей женой, в вашей же власти будет подвигнуть меня на
все самое лучшее, самое доброе. Я вполне обеспечен, и вы ни в чем не будете
нуждаться. Репутация у меня безукоризненная, она послужит вам надежной
защитой. Когда вы увидите меня за работой, которую я выполняю хорошо, когда
увидите, как меня уважают, может быть вы будете даже гордиться мною. Я не
пожалею сил на это. Все доводы против такого предложения я откинул и делаю
его от чистого сердца. Ваш брат всецело на моей стороне, и весьма вероятно,
что мы с ним будем жить и работать вместе. Во всяком случае, я не оставлю
его без своей помощи, без своей моральной поддержки. По-моему, больше того,
что сказано, сказать нельзя. Лишними словами только все испортишь, а я и так
говорил плохо. Добавлю только одно: если серьезность моих намерений что-то
значит для вас, то верьте - они серьезны, предельно серьезны!
Куски извести из-под камня, который он все выворачивал из ограды,
посыпались на мостовую, как бы в подтверждение его слов.
- Мистер Хэдстон...
- Подождите! Прежде чем отвечать мне, давайте еще раз обойдем кладбище.
У вас будет лишняя минута подумать, а мне это поможет хоть немного собраться
с силами.
Она снова уступила его мольбе, и они снова вернулись на прежнее место,
и снова он вцепился пальцами в выступ ограды.
- Так как же, - спросил он, не отводя глаз от камня, - да или нет?
- Мистер Хэдстон, я благодарю вас со всей искренностью, я благодарю вас
со всей признательностью и надеюсь, что вы скоро найдете себе достойную жену
и будете счастливы с ней. А я должна сказать - нет.
- Может быть, вам надо время на раздумье - неделю, несколько дней? -
спросил он сдавленным голосом.
- Нет, не надо.
- Это окончательное решение? И нет надежды, что вы измените его в мою
пользу?
- Это решение окончательное, мистер Хэдстон, и я вынуждена сказать вам,
что не изменю его.
- Тогда... - голос у Брэдли сразу окреп, и, круто повернувшись к ней,
он с такой силой ударил кулаком по камню, что до крови содрал кожу на
суставах, - тогда дай-то бог, чтобы я не убил его!
Злоба и ненависть, которые слышались в этих словах, сорвавшихся с его
посиневших губ, окровавленная рука, которую он сжимал, точно в ней был нож,
нанесший смертельный удар, - все это так напугало Лиззи, что она повернулась
и бросилась бежать. Но он удержал ее.
- Мистер Хэдстон, пустите меня! Мистер Хэдстон, я буду звать на помощь!
- Это мне надо звать на помощь! - сказал он. - Если бы вы только знали,
как я в ней нуждаюсь!
Чуть не закричав, она отшатнулась от этого искаженного судорогой лица
и, не зная, что делать, стала искать глазами брата. Но прошла секунда, и
лицо Брэдли застыло, точно на него легла печать смерти.
- Вот! Видите, я овладел собой. Выслушайте меня!
Она вспомнила, что всю жизнь ей приходилось надеяться только на самое
себя, вспомнила, что не обязана отчитываться перед этим человеком в своих
поступках, и, с достоинством отведя его руку, смело взглянула ему в лицо. Он
словно впервые увидел, как она красива. Глаза его померкли - взгляд этой
девушки отнял весь их свет и взял его себе.
- Теперь по крайней мере я ничего не оставлю недосказанным, - продолжал
он, сложив руки на груди, чтобы не взмахнуть ими в порыве отчаяния. -
Теперь, после этого разговора, я по крайней мере не буду мучиться, что
упустил возможность высказать все до конца. Мистер Юджин Рэйберн.
- Так это он причина вашей необузданной ярости? - с негодованием
воскликнула Лиззи Хэксем.
Брэдли закусил губы, посмотрел ей в лицо и не ответил ни слова.
- Так вы угрожали мистеру Рэйберну? Он снова закусил губы, посмотрел ей
в лицо и не ответил ни слова.
- Вы просили выслушать вас, а теперь не хотите говорить! Пустите меня,
я пойду поищу брата.
- Стойте! Я никому не угрожал.
Взгляд Лиззи упал на его окровавленную руку. Он поднял ее ко рту, вытер
о рукав и снова положил на грудь, повторив:
- Мистер Юджин Рэйберн.
- Зачем вы твердите это имя, мистер Хэдстон?
- Затем! что в нем заключено то немногое, что осталось недосказанным.
Заметьте! Я никому не угрожаю! Если вы услышите в моих словах угрозу,
остановите меня, поставьте мне это в вину. Мистер Юджин Рэйберн.
В том, как он произносил это имя, чувствовалась такая угроза, страшнее
которой не могло и быть.
- Он преследует вас. Вы принимаете его услуги. И его вы слушаете
охотно. Мне это известно не хуже, чем ему.
- Мистер Рэйберн очень внимательно и душевно отнесся ко мне после
смерти моего несчастного отца, - гордо проговорила Лиззи, - и проявит
большую заботу о его памяти.
- Ну, разумеется! Мистер Юджин Рэйберн человек очень заботливый и
душевный!
- К вам-то, по-моему, он не имеет никакого касательства, - сказала
Лиззи, не в силах сдержать негодование.
- Нет, имеет. Тут вы ошибаетесь. Он имеет ко мне прямое касательство.
- Какое?
- Хотя бы как соперник, - ответил Брэдли.
- Мистер Хэдстон! - воскликнула Лиззи, вся вспыхнув. - С вашей стороны
низко так говорить со мной. Но я воспользуюсь этим и скажу, что вы мне не
нравитесь, что вы мне сразу не понравились, с первой нашей встречи, и никто,
ни один человек в мире не виноват в том, как я к вам отношусь.
Его голова упала на грудь, точно придавленная тяжестью, но не прошло и
секунды, как он снова взглянул Лиззи в лицо и провел языком по губам.
- Я говорю вам то немногое, что осталось недосказанным. Я знал о
существовании мистера Юджина Рэйберна с тех самых пор, как вы приковали меня
к себе. Знал, - и тщетно старался побороть свое чувство к вам. Это ничего не
меняло. Полный мыслей о мистере Юджине Рэйберне, я жил все это время. Полный
мыслей о мистере Юджине Рэйберне, я говорил с вами сегодня, и, полный мыслей
о мистере Юджине Рэйберне, убедился, что мной пренебрегают, что меня
отвергли.
- Если вам угодно именно так понимать мою благодарность и мой отказ от
вашего предложения, то я тут не виновата, мистер Хэдстон, - сказала Лиззи,
чувствуя жалость к этому человеку, мучительно боровшемуся с самим собой, -
жалость, быть может, не меньшую, чем отвращение и страх.
- Я ни на что не сетую, - продолжал он, - а просто говорю вам, как
обстоит дело. Меня тянуло к вам вопреки чувству собственного достоинства,
вопреки тому, что существует мистер Юджин Рэйберн. Вы понимаете, как я низко
пал теперь в собственных глазах?
Ее обида и гнев не утихли, но она не давала им воли, видя его муки и
помня, что он друг ее брата.
- И теперь мое чувство собственного достоинства брошено ему под ноги. -
Брэдли рывком развел руки, скрещенные на груди, и яростно показал вниз, на
камни мостовой. - Запомните! Оно брошено под ноги этому человеку, и он
торжествует, топча его.
- Неправда! - воскликнула Лиззи.
- Нет, это правда! - сказал Брэдли. - Я столкнулся с ним лицом к лицу,
и он растоптал меня в грязи своего презрения. Почему? Потому, что он знал,
что мне будет уготовано сегодня, и торжествовал заранее!
- Мистер Хэдстон, вы как в бреду!
- Нет, я спокоен. Я отдаю себе полный отчет в своих словах. Теперь
сказано все. Запомните, у меня не вырвалось ни единой угрозы. Я только
объяснил вам, как обстоит дело... как обстоит дело сегодня, сейчас.
В эту минуту невдалеке появился ее брат. Она кинулась к нему,
ухватилась за него. Брэдли подошел к мальчику с другой стороны и положил
свою тяжелую руку ему на плечо.
- Чарли Хэксем, я ухожу. Я пойду один и запрусь у себя в комнате.
Говорить со мной сегодня не надо. Выжди полчаса после моего ухода, дай мне
побыть одному. Увидимся мы завтра. Утром я приду в школу как обычно.
Сжав руки, он вскрикнул не своим голосом и зашагал прочь. Брат и сестра
стояли теперь одни под фонарем на пустынном кладбище. В упор поглядев на
Лиззи, мальчик потемнел в лице, нахмурился и грубо сказал:
- Как это понять? Что ты сделала с моим лучшим другом? Признавайся
немедленно!
- Чарли! - проговорила его сестра. - Имей хоть каплю жалости ко мне.
- Брось глупости! Какая там жалость! - ответил мальчик. - Что ты
натворила? Почему мистер Хэдстон вдруг ушел от нас?
- Он просил меня... ты знаешь, о чем... он просил меня стать его женой,
Чарли.
- Ну? - нетерпеливо крикнул мальчик.
- И я была вынуждена сказать ему, что не могу стать его женой.
- Ах, не можешь! - злобно, сквозь зубы повторил мальчик и грубо
оттолкнул ее от себя. - Не можешь!
А тебе известно, что он один стоит пятидесяти таких, как ты?
- Очень может быть, Чарли, и все-таки выйти за него я не могу.
- То есть ты сознаешь, что не заслуживаешь такого мужа, что он тебе не
пара? Так надо понимать твои слова?
- Нет, Чарли, мои слова надо понимать так, что он мне не нравится и что
я никогда за него не выйду.
- Нечего сказать, хорошая у меня сестра! - воскликнул мальчик. - Нечего
сказать, сестра у меня бескорыстная! Значит, все мои старания зачеркнуть
прошлое, выйти в люди и вместе с собой вывести в люди и тебя должны пойти
прахом из-за твоих нелепых капризов? Так, что ли?
- Я не хочу упрекать тебя, Чарли.
- Нет, вы только послушайте ее! - Мальчик оглянулся в темноте по
сторонам. - Она не хочет упрекать меня! Она сделала все, чтоб разрушить и
мое и свое счастье, и она же не хочет упрекать меня! Чего доброго ты еще
скажешь: не надо упрекать мистера Хэдстона за то, что он спустился к твоим
ногам из тех кругов, которые гордятся им, и снизошел до тебя только для
того, чтобы ты его оттолкнула!
- Нет, Чарли, как я ему сказала, так скажу и тебе: я благодарю мистера
Хэдстона за предложение, но жалею, что оно было сделано, и надеюсь, что он
найдет себе лучшую жену, с которой будет счастлив.
Чувство, близкое раскаянию, сжало черствеющее сердце мальчика, когда он
поглядел на нее - на терпеливую маленькую нянюшку, ходившую за ним в
детстве, на терпеливую воспитательницу, советчицу, подругу его отроческих
лет, на беззаветно преданную сестру, которая ради него была готова на все.
Он взял ее под руку и сказал совсем другим тоном:
- Полно, Лиз! Зачем нам ссориться! Давай обсудим все спокойно, трезво,
поговорим, как подобает брату и сестре. Ты согласна выслушать меня?
- Ах, Чарли! - ответила она сквозь слезы. - Разве я не слушала тебя?
Разве не мне ты говорил все эти жестокие слова?
- Ну, прости, Лиз, прости! Я искренне раскаиваюсь. Но ты сама выводишь
меня из терпения. Так вот слушай. Мистер Хэдстон полюбил тебя. Он
чистосердечно признался мне, что в нем словно все перевернулось с той самой
минуты, как я познакомил его с тобой. У нас есть учительница, мисс Пичер -
молодая, хорошенькая и все такое прочее. Она очень расположена к мистеру
Хэдстону, это всем известно, а он даже не глядит на нее и слышать о ней не
хочет. Его чувства к тебе совершенно бескорыстны! Жениться на мисс Пичер ему
было бы гораздо выгоднее во всех отношениях, а от женитьбы на тебе он ничего
не выиграет. Ведь правда?
- Да, правда, видит бог, правда!
- Ну вот, - сказал мальчик. - Это говорит в его пользу, что очень
важно. Теперь насчет меня. Мистер Хэдстон всегда старался дать мне ход, а от
него многое зависит. Став моим шурином, он будет еще больше заботиться обо
мне. Мистер Хэдстон самым деликатным образом поделился со мной своими
чувствами и сказал: "Надеюсь, Хэксем, моя женитьба на твоей сестре будет
тебе и приятна и полезна?" Я говорю: "Мистер Хэдстон! Да это мое самое
заветное желание!" Тогда мистер Хэдстон говорит: "Следовательно, я могу
рассчитывать, Хэксем, что, хорошо зная своего учителя, ты замолвишь за него
доброе словечко перед сестрой?" А я ему говорю: "Разумеется, мистер Хэдстон,
ведь сестра меня очень слушается". Верно, Лиз?
- Верно, Чарли.
- Вот и отлично! Видишь? Когда толково обо всем говоришь, как
полагается брату и сестре, дело сразу идет на лад. Хорошо! Теперь насчет
тебя. Как жена мистера Хэдстона, ты будешь занимать почетное положение и
гораздо лучшее место в обществе. Ты, наконец, избавишься от Темзы и от всего
неприятного, что с ней издавна связано, разделаешься навсегда с разными
кукольными швейками, с их пьянчугами отцами и тому подобной публикой. Я не
хочу сказать ничего дурного о мисс Дженни Рен, она в своем роде не так уж
плоха, но то, что пристало ей, не пристало будущей жене мистера Хэдстона.
Теперь ты понимаешь, Лиз, что для нас троих - для мистера Хэдстона, для меня
и для тебя - ничего лучшего не придумаешь.
Мальчик говорил все это, медленно шагая рядом с сестрой, но теперь он
остановился, решив проверить, как подействовали его слова. Сестра молча
смотрела ему в лицо, и, не прочтя в этом взгляде уступки, мальчик повел ее
дальше. Когда он заговорил снова, в его голосе прозвучала плохо скрытая
неуверенность.
- Ты меня во всем слушаешься, Лиз, и мне, должно быть, следовало
поговорить с тобой, не дожидаясь, пока мистер Хэдстон объяснится сам. Но тут
все настолько ясно и бесспорно, а ты всегда была такая умная и
рассудительная, что мне это показалось совершенно лишним. Не знаю, может я
ошибся? Но мы быстро поправим дело. А для этого нужно только, чтобы, придя
домой, я мог передать от тебя мистеру Хэдстону, что твой ответ был не
окончательный и что мало-помалу все уладится.
Он снова остановился и поглядел на бледное лицо сестры. Ее взгляд был
полон тревоги и нежности к нему, и все-таки она отрицательно покачала
головой.
- Что же ты молчишь? - резко спросил он.
- Мне очень не хочется это говорить, Чарли, но сказать придется. Я не
могу передать с тобой такой ответ мистеру Хэдстону, я не могу отпустить тебя
к мистеру Хэдстону с таким ответом. К тому, что я сказала ему сегодня -
сказала окончательно, добавить нечего.
- И она считает себя хорошей сестрой! - воскликнул мальчик, с
презрением отталкивая ее от себя.
- Чарли, милый! Вот ты опять чуть меня не ударил. Ты только не
обижайся. Я понимаю, видит бог, понимаю, что у тебя не было злого умысла, но
зачем ты так отшатнулся от меня?
- Я все знаю! - сказал мальчик, будто и не слыша ее упрека и думая
только о своей обиде, о своем разочаровании, - я знаю, что за этим кроется,
и опозорить себя не позволю.
- Я сказала тебе все, как есть, Чарли. Ничего другого за этим не
кроется.
- Неправда! - злобно крикнул он. - И ты сама знаешь, что это неправда!
Все дело в твоем драгоценном мистере Рэйберне - вот в ком!
- Чарли! В память наших прежних дней - перестань, замолчи!
- Опозорить себя я не позволю, - упрямо продолжал он. - Я выбрался из
грязи, и тебе не удастся столкнуть меня в эту грязь обратно. Позор сестры не
ляжет на брата, если он отречется от нее, и я отрекаюсь от тебя навсегда!
- Чарли! Сколько ненастных вечеров, таких, как этот, и худших, чем
этот, сидела я на улице с тобой на руках! Возьми назад свои слова, просто
возьми назад, не прося прощения за них, и мои объятия откроются тебе так же,
как и мое сердце!
- Нет, я не возьму их назад! Я повторю их еще раз. Ты плохая сестра, ты
бесчестная, и я отрекаюсь от тебя, отрекаюсь навсегда!
Он поднял свою неблагодарную, безжалостную руку, точно воздвигая
преграду между собой и сестрой, круто повернулся и зашагал прочь. Она так и
осталась на месте, безмолвная, неподвижная, и простояла там до тех пор, пока
бой башенных часов не заставил ее очнуться. И первое же ее движение
растопило слезы, скованные точно льдом словами себялюбца брата. "Умереть,
лечь вот тут в могилу!" и "Чарли, Чарли! Так вот к чему привели картины,
которые виделись нам среди углей!" - это было все, что она сказала, закрыв
лицо руками и припав головой к каменному выступу ограды.
Какой-то человек поравнялся с ней, прошел мимо и вдруг, задержав шаг,
оглянулся на нее. Это был согбенный старик в широкополой шляпе с низкой
тульей и в длинном сюртуке. Нерешительно переступив с ноги на ногу, он
повернул назад и проговорил голосом, полным мягкости и участия:
- Простите, что я обращаюсь к вам, сударыня, но вы чем-то опечалены. Я
не могу пройти, как бы ничего не заметив, не могу оставить вас здесь одну, в
слезах. Чем помочь вам? Как вас утешить?
Она подняла голову, услышав эти ласковые слова, и радостно воскликнула:
- Мистер Райя, неужели это вы?
- Дочь моя! - сказал старик. - Удивлению моему нет конца! Я заговорил с
вами, не зная, что это вы. Возьмите мою руку, обопритесь о нее. Что вас так
огорчило? Кто тому виной? Бедная девушка, бедная девушка!
- Мы поссорились с братом, - всхлипывая, проговорила Лиззи, - он знать
меня больше не хочет.
- Неблагодарный щенок! - в гневе воскликнул старик. - Не удерживайте
его. Отряхните прах с ног своих и забудьте о нем. Пойдемте, дочь моя!
Пойдемте ко мне. Мой дом совсем близко. У меня вы успокоитесь, осушите свои
слезы, а потом я провожу вас. Путь далек, на улицах людно, время позднее, а
вы и так задержались.
Девушка приняла протянутую ей руку, и они медленно вышли с церковного
двора. Переулок вывел их на большую проезжую улицу, и тут какой-то человек,
который со скучающим видом прогуливался по тротуару, поглядывая то направо,
то налево, то вперед, то назад, кинулся к ним со словами:
- Лиззи! Куда вы запропастились? Позвольте! Да что с вами такое?
Услышав голос Юджина Рэйберна, она прижалась к старику еврею и опустила
голову. Райя окинул Юджина быстрым, пронизывающим взглядом и тоже потупился,
не произнеся ни слова.
- Лиззи, скажите, что случилось?
- Мистер Рэйберн, если я когда-нибудь и смогу ответить на ваш вопрос,
то не сейчас, не сегодня. Прошу вас, оставьте меня!
- Но, Лиззи, ведь я пришел сюда, чтобы встретиться с вами! Я знаю,
когда вы возвращаетесь с работы, и решил пообедать в кофейне, тут
неподалеку, а потом проводить вас домой. И вот слоняюсь по улице взад и
вперед, точно судебный пристав, или, - Юджин поглядел на Райю, - или
старьевщик.
Еврей поднял глаза и снова окинул Юджина быстрым взглядом.
- Мистер Рэйберн, прошу вас! Оставьте меня, я под надежной охраной. И
умоляю, будьте осторожнее, берегите себя!
- Удольфские тайны! * - сказал Юджин, с удивлением глядя на нее. - Но
все же разрешите мне спросить в присутствии вашего престарелого защитника -
кто он такой, этот добрый джентльмен?
- Друг, который печется обо мне, - ответила Лиззи.
- Я освобожу его от попечений о вас, - сказал Юджин, - но говорите,
Лиззи, что вас так огорчило?
- Брат огорчил, - ответил старик, взглянув на него.
- Ах, братец огорчил! - презрительно бросил Юджин. - Наш братец не
стоит ни одной нашей слезинки. Но все-таки, что же наш братец сделал?
Старик внимательно посмотрел сначала на Юджина, потом на Лиззи, которая
стояла потупившись. Оба эти взгляда были полны такого значения, что Юджин
сразу осекся и ничего не сказал, ограничившись задумчивым "гм!".
Старик снова опустил глаза, продолжая удерживать руку Лиззи в своей, и,
вероятно, мог бы простоять так в полной неподвижности, не произнося ни
слова, всю ночь - столько покорности и безграничного терпения чувствовалось
в нем.
- Если мистер Аарон соизволит поручить мне заботы о своей подопечной, -
сказал Юджин, когда ему наскучило молчать, - у него останется время на
посещение синагоги. Мистер Аарон, будьте любезны...
Но старик не тронулся с места.
- Прощайте, мистер Аарон, - вежливо проговорил Юджин. - Не смеем вас
задерживать. - И, обращаясь к Лиззи: - Кажется, наш друг, мистер Аарон,
несколько туг на ухо?
- Я очень хорошо слышу, сударь, - спокойно ответил старик. - Но сейчас
слуха моего может коснуться только один голос. Если эта девушка сама
попросит меня не провожать ее домой и уйти, я так и сделаю. А никого другого
слушать не буду.
- Разрешите полюбопытствовать, почему, мистер Аарон? - осведомился
невозмутимый Юджин.
- Простите, сударь. Если этот вопрос задаст мне она сама, я ей отвечу.
А никому другому отвечать не буду.
- Я ни о чем не стану вас спрашивать, - сказала Лиззи. - Проводите меня
домой. Мистер Рэйберн, мне очень тяжело сегодня, и я надеюсь, вы не сочтете
меня неблагодарной, изменчивой, скрытной. Дело не в этом. Я несчастна. Прошу
вас, запомните, что я вам сказала. Берегите себя, будьте осторожней!
- Лиззи, милая, - вполголоса проговорил Юджин, наклоняясь к ней. - Чего
мне остерегаться? Кого остерегаться?
- Того, кто недавно приходил к вам и ушел в гневе.
Он щелкнул пальцами и рассмеялся.
- Ну, хорошо, поскольку ничего лучшего не придумаешь, мы с мистером
Аароном поделим между собой обязанности попечителя и вместе проводим вас до
дому. Мистер Аарон пойдет с той стороны, я - с этой. Если у мистера Аарона
не будет никаких возражений, эскорт выступит в путь.
Он был уверен в своей власти над ней. Он был уверен, что она не отошлет
его. Он был уверен, что теперь, когда ему грозит какая-то опасность, она не
захочет расстаться с ним. Несмотря на свою беспечность и ветреность, он
безошибочно читал те ее сокровенные мысли, которые ему хотелось прочесть.
И сейчас он, такой веселый, спокойный, шагал рядом с ней, он шутил,
несмотря на все то, что ему пришлось выслушать. Как это возвышало его над
мрачным, скованным в каждом своем движении искателем ее руки и над
озлобленным, эгоистичным братом! Он оставался верен ей, когда родной брат от
нее отрекся! Какое же огромное преимущество, какую власть над ней давало ему
все это в тот вечер! А если вспомнить, сколько его поносили из-за нее и
сколько она сама, бедняжка, из-за него вытерпела, то разве удивительно, что
участливые, проникновенные нотки, проскальзывавшие в его голосе (вопреки
беспечному тону, который должен был успокоить ее), малейшее его
прикосновение, мимолетный взгляд, само его присутствие на этой темной,
убогой улице точно пронизывали ее светом, падавшим из какого-то волшебного
мира, и сияния этого не властны были угасить ни ревность, ни злоба, ни
подлость, ни насмешки духов тьмы.
О том, чтобы идти к Райе, ничего больше не было сказано, и они пошли
туда, где жила Лиззи. Не дойдя несколько шагов до двери, она простилась со
своими спутниками и вошла в дом одна.
- Мистер Аарон, - сказал Юджин, когда они остались на улице вдвоем. -
Премного благодарен вам за компанию, но теперь, как это ни прискорбно, нам
надо расстаться.
- Сударь, - ответил ему старик, - разрешите пожелать вам доброй ночи и
посетовать, что вы такой легкомысленный.
- Мистер Аарон, - сказал Юджин, - разрешите мне тоже пожелать вам
доброй ночи и посетовать, что вы такой глубокомысленный, а следовательно,
скучный.
Но лишь только роль, которую Юджин исполнял в тот вечер, была сыграна
и, повернувшись к Райе спиной, он сошел со сцены, вид у него тоже стал
глубокомысленный. "Как это Лайтвуд меня спрашивал тогда?" - пробормотал он,
останавливаясь и закуривая сигару. "Так чем же это кончится? Что ты делаешь?
Куда ты идешь?.." Тяжкий вздох: "А-а! Скоро мы все это узнаем!"
Такой же тяжкий вздох, точно подхваченный эхом, послышался час спустя,
когда Райя, сидевший в темноте напротив дома, где жила Лиззи, встал и
медленно зашагал по улице, похожий в своем длинном ветхозаветном одеянии на
призрак давно минувших времен.
¶ГЛАВА XVI - Годовщина§
Одеваясь в своей квартирке над конюшней (на Дьюк-стрит, в
Сент-Джеймс-сквере) и слыша, как внизу совершается туалет лошадей, почтенный
Твемлоу приходит к выводу, что в общем и целом он находится в менее выгодном
положении, чем эти благородные животные в стойлах, ибо хоть при нем и нет
слуги, который угощал бы его увесистыми шлепками и командовал бы ему грубым
голосом: "Тпру! Стой!", все же слуги-то у него нет вовсе, а так как по утрам
суставы пальцев и прочие суставы работают у нашего кроткого джентльмена со
скрипом, он, пожалуй, согласился бы, чтобы его привязали к двери спальни, но
только бы вымыли, вытерли, почистили и одели, предоставив ему играть
пассивную роль во время этой нелегкой процедуры.
Как чувствует себя обольстительная Типпинз, наряжаясь для прельщения
мужчин, известно только грациям и ее горничной. Этой очаровательной особе не
приходится обслуживать самое себя, как бедному Твемлоу, но все же она охотно
сократила бы хлопоты, неизбежные при ежедневном восстановлении ее прелестей,
так как лицо и шея у нашей богини похожи на панцирь той разновидности раков,
которые каждое утро сбрасывают свое одеяние и прячутся в укромных уголках до
тех пор, пока на них не затвердеет новая оболочка.
Тем не менее Твемлоу, наконец, ухитряется надеть воротничок, галстук и
манжеты, доходящие ему до кончиков пальцев, и отбывает на завтрак. И как вы
думаете, у кого он будет завтракать? У своих ближайших соседей, супругов
Лэмл на Сэквил-стрит, которые предуведомили его, что на этом завтраке он
познакомится со своим дальним родственником, мистером Фледжби. Грозный
Снигсворт, может, и наложил бы табу на Фледжби, изъял бы Фледжби из
обращения, но миролюбивый Твемлоу рассуждает так: "Если он действительно
состоит в родстве со мной, я тут не виноват, а знакомство с ним ни к чему
меня не обяжет".
Мистер и миссис Лэмл празднуют первую годовщину своего счастливого
супружества, и в честь этой знаменательной даты дают завтрак, потому что
званый обед должного размаха можно было бы дать только в несуществующем
роскошном особняке, который возбуждает такую бешеную зависть у их знакомых.
И вот Твемлоу, по-стариковски семеня ногами, выходит на Пикадилли и
вспоминает, что раньше его фигура отличалась большей статностью, а его жизнь
не подвергалась такой опасности среди быстро мчащихся экипажей. Впрочем, это
было в те дни, когда он еще надеялся получить от грозного Снигсворта
разрешение заняться чем-нибудь и стать кем-нибудь в жизни; это было еще до
того, как этот величественный самодур издал рескрипт: "Поскольку он,
Твемлоу, не сможет отличиться ни на каком поприще, пусть будет неимущим
джентльменом-пенсионером, и пусть живет отныне на пенсию, получаемую от
меня".
Ах, Твемлоу, Твемлоу! Поведай нам, хилый седенький старичок, какие
мысли теснятся сегодня в твоей голове о ней, о Мечте - назовем прежним
именем ту, что ранила твое сердце в ту пору, когда оно была у тебя еще
совсем юное и когда волосы у тебя были каштановые. Поведай нам, что хуже,
что мучительнее - верить в свою Мечту по сей день или знать, что она
превратилась в алчного, закованного в броню крокодила, который не способен
ни представить себе, какое нежное, мягкое, чувствительное местечко таится у
тебя под жилетом, ни пронзить это местечко вязальной спицей. Поведай нам
также, милый Твемлоу, что лучше - быть бедным родственником могущественной
особы или стоять у извозчичьей биржи в зимнюю слякоть и поить лошадей из
мелкой колоды, - той самой, в которую ты сейчас сослепу чуть не угодил
ногой? Но Твемлоу оставляет эти вопросы без ответа и молча продолжает свой
путь.
Когда он останавливается у дома Лэмлей, к подъезду подкатывает
маленькая одноконная карета; в ней восседает божественная Типпинз. Опустив
стекло, Типпинз, настроенная весьма игриво, превозносит кавалера, который
будто бы только затем сюда и пришел, чтобы помочь ей выйти из экипажа.
Твемлоу помогает ей выйти с такой учтивостью и серьезностью, точно Типпинз и
вправду существо вполне реальное. Поднимаясь об руку с ним вверх по
лестнице, Типпинз с трудом ступает заплетающимися ногами и делает вид, будто
непроизвольные подрыгивания ее ненадежных конечностей объясняются
свойственной им от природы живостью.
- Здравствуйте, дорогая миссис Лэмл и дорогой мистер Лэмл! Когда же вы
уезжаете за копченым окороком в это... ну, как его? поместье графа
Уорвикского - Дан-Кау, что ли? Ах, вот он, Мортимер, имя которого навсегда
вычеркнуто из списка моих поклонников в отместку, во-первых, за его
непостоянство и, во-вторых, за презренное отступничество. Ну, здравствуйте,
негодник! Как, и мистер Рэйберн здесь? А он зачем пожаловал? Ведь мы заранее
знаем, что из него слова не вытянешь! Ч. П. Вениринг! Ну, как дела в палате?
И когда вы изгоните оттуда эту мерзкую оппозицию? Миссис Вениринг, душенька,
неужели правда, что вы каждый вечер ходите туда, сидите в духоте и слушаете
эти нудные речи? Кстати, Вениринг, почему мы не слышим ваших речей? Ведь вы
в палате рта не открыли за все это время? А нам так хочется вас послушать!
Мисс Подснеп, милочка! Папа тоже здесь? Ах, вот как! И мамы нет? А-а, мистер
Бутс! Прелестно! Мистер Бруэр! Все в сборе! - Так щебечет Типпинз, наводя
свой золотой монокль на Фледжби, на "чужаков" и как девочка-резвушка порхая
по комнате. Есть еще знакомые? Кажется, нет. Здесь - нет. Там - тоже нет.
Нигде больше нет.
Мистер Лэмл, искрометный с головы до ног, выдвигает на первый план
своего друга Фледжби, заявляя, что тот умирает от желания представиться леди
Типпинз. Фледжби представляют. Судя по выражению его лица, он хочет что-то
сказать, судя по выражению его лица он ничего не хочет сказать, судя по
выражению его лица, он погружается в размышления, потом им овладевают
сомнения и чувство внутреннего опустошения, он пятится, натыкаясь на Бруэра,
описывает круг около Бутса и, окончательно стушевавшись на заднем плане,
проводит рукой сперва по левой, потом по правой щеке, как будто долгожданные
бакенбарды могли вырасти там за последние пять минут.
Но Лэмл снова извлекает Фледжби на свет божий, не дав ему времени
окончательно убедиться в бесплодии его физиономии. По-видимому, Фледжби
чувствует себя совсем плохо, так как, если верить Лэмлу, он опять умирает.
На сей раз Фледжби умирает от желания представиться Твемлоу.
Твемлоу протягивает ему руку. Он рад познакомиться.
- Мы с вашей матушкой в родстве, сэр.
- Да, кажется, - отвечает Фледжби, - но она была не в ладах со своей
родней.
- Вы сейчас живете в городе? - спрашивает Твемлоу.
- Я всегда живу в городе, - говорит Фледжби.
- Любите городскую жизнь? - говорит Твемлоу, но Фледжби сразу
укладывает его на обе лопатки, заявив обиженным тоном, что он не любитель
городской жизни. Пытаясь ослабить силу падения Твемлоу, Лэмл говорит:
"Городская жизнь нравится далеко не всем". Фледжби возражает, что это верно
только по отношению к нему, и Твемлоу снова сбит с ног.
- Новостей сегодня, кажется, нет? - спрашивает Твемлоу, с удивительным
присутствием духа опять кидаясь в бой.
Фледжби ничего особенного не слышал.
- Никаких новостей нет, - говорит Лэмл.
- Совершенно никаких новостей, - добавляет Бутс.
- Решительно никаких, - подхватывает Бруэр.
Этот номер программы, исполненный квартетом, почему-то поднимает общее
настроение. Долг совершен - все оживляются. Теперь им легче перенести такое
бедствие, как общение друг с другом. Даже Юджин, который стоит в оконной
нише и сердито крутит кисточку шнурка от шторы, вдруг начинает крутить ее
еще быстрее, точно у него сразу прибавилось сил.
Завтрак подан. Сервировка на столе пышная, бьющая на эФФект, и в то же
время она явно кричит о своем временном, кочевом характере, точно давая
понять, что в аристократическом особняке все это будет гораздо пышнее,
гораздо эФФектнее. За стулом мистера Лэмла - его собственный лакей; Химик -
за стулом Вениринга. Вот вам пример того, что слуги обычно делятся на две
категории: первые не доверяют знакомым своих хозяев; вторые не доверяют
самим хозяевам. Лакей мистера Лэмла принадлежит ко второй категории, так
как, судя по его унылому виду, он находится в дурном расположении духа и
недоумевает, почему полиция до сих пор не арестовала его хозяина за
какое-нибудь тягчайшее преступление.
Ч. П. Вениринг сидит справа от миссис Лэмл, Твемлоу - слева; миссис
Вениринг, С. Ч. П. (супруга члена парламента) и леди Типпинз справа и слева
от мистера Лэмла. Но можете не сомневаться, что в радиусе действия
пленительной улыбки и пленительных взглядов мистера Лэмла сидит маленькая
Джорджиана. Можете не сомневаться также, что рядом с маленькой Джорджианой и
под наблюдением того же самого рыжеватого джентльмена сидит Фледжби.
За завтраком мистер Твемлоу то и дело поворачивается к миссис Лэмл и
говорит ей: "Прошу прощения!" Почему же Твемлоу так странно ведет себя
сегодня, ведь это совсем не в его характере? А вот почему: Твемлоу находится
под впечатлением, будто миссис Лэмл хочет заговорить с ним, но,
поворачиваясь к ней, он каждый раз убеждается, что это ему только показалось
и что она смотрит на Вениринга. Странно, но факт остается фактом: Твемлоу
хоть и удостоверяется в своей ошибке, а все-таки отделаться от этого
впечатления не может.
Вкусив плодов земных (в том числе и нектара, который дает нам
виноградная лоза), леди Типпинз заметно веселеет и принимается высекать
огонь из Мортимера Лайтвуда. В кругу посвященных знают, что этого неверного
обожателя леди Типпинз следует сажать напротив нее, чтобы она могла высекать
из него искры светской болтовни. Во время паузы, посвященной пережевыванию и
проглатыванию пиши, леди Типпинз вспоминает, глядя на Мортимера, что в доме
наших милейших Венирингов, в присутствии всех тех, кто и сейчас налицо,
Мортимер рассказал историю о человеке ниоткуда, которая впоследствии так
захватывающе интересно развернулась и приобрела такую вульгарно-широкую
известность.
- Да, леди Типпинз, - подтверждает Мортимер, - воистину так, если
выражаться выспренним языком.
- В таком случае, - заявляет очаровательница, - для поддержания своей
репутации расскажите нам дальнейшее.
- Леди Типпинз! В тот день я навеки исчерпал свои возможности, и больше
от меня ждать нечего.
Так отражает ее наскок Мортимер, в то же время признаваясь самому себе,
что в других домах роль остряка принадлежит не ему, а Юджину, а в этом
обществе, где Юджин предпочитает быть молчальником, он, Мортимер, становится
всего лишь дублером своего друга, который всегда служил ему образцом для
подражания.
- Нет! - изрекает обольстительная Типпинз. - Я твердо решила добиться
от вас новых сведений. Изменник! До меня дошли слухи о новом исчезновении.
Говорите, что это значит?
- Если эти слухи дошли до вас, - парирует Лайтвуд, - может быть, вы
сами и доложите нам о них?
- Прочь с глаз моих, чудовище! - восклицает леди Типпинз. - Меня
отослал к вам ваш собственный Золотой Мусорщик!
Вступив в их диалог, мистер Лэмл громогласно заявляет, что история
человека ниоткуда действительно имеет продолжение. За столом наступает
полная тишина.
- Уверяю вас, - говорит Лайтвуд, обводя взглядом всех присутствующих, -
больше я ничего не могу рассказать. - Но так как Юджин бормочет вполголоса:
"Ну, хорошо, расскажи, расскажи!" - он вынужден добавить: - Во всяком
случае, ничего такого, о чем бы стоило рассказывать.
Бутс и Бруэр немедленно приходят к выводу, что рассказывать безусловно
стоит, и с назойливой учтивостью требуют продолжения. Их вяло поддерживает
Вениринг, и гости понимают, как трудно ему сосредоточиться на чем-нибудь -
что поделаешь! Рассеянность свойственна всем членам палаты общин.
- Пожалуйста, не рассчитывайте на долгий рассказ, - говорит Мортимер
Лайтвуд. - Я кончу гораздо раньше, чем вы успеете принять удобные позы. Дело
обстоит так...
- Дело обстоит так, - нетерпеливо перебивает его Юджин, - как поется в
детской песенке:
Моя сказка кончится вскоре:
Жил-был Джек Манори.
У Джека был отец.
Вот вам сказки начало,
А вот и конец.
Ну, расскажи, и покончим с этим.
В голосе Юджина слышится раздражение, он сидит, откинувшись на спинку
стула и свирепо глядя на леди Типпинз, которая игриво кивает ему головой и
называет его злым волком, намекая тем самым, что она не кто иная, как
Красная шапочка.
- Моя досточтимая и прекрасная повелительница и оппонентка, -
продолжает Мортимер, - по всей вероятности, имеет в виду следующие события:
несколько дней назад молодая девушка Лиззи Хэксем, дочь покойного Джесса
Хэксема по прозвищу Старик - того самого, который, как вы помните, обнаружил
в Темзе тело человека ниоткуда, получила - от кого, неизвестно - полный
отказ от обвинений, возведенных на ее отца некиим Райдергудом, тоже
промышляющим на реке. Обвинениям этим никто не верил, потому что сей
Райдергуд, - не могу не применить к нему пословицу "и душою худ, и просто
плут", утверждал то одно, то другое и, по сути, запутался в своих наветах.
Так или иначе, Лиззи Хэксем получила письмо с отказом от обвинений -
получила его весьма загадочным образом, чуть ли не из рук незнакомца в
темном плаще и в шляпе с низко опущенными полями, и в подтверждение
невиновности своего отца препроводила полученное ею письмо моему клиенту
мистеру Боффину. Надеюсь, юридическая терминология никого здесь не шокирует.
Дело в том, что у меня нет и, по всей вероятности, никогда не будет других
клиентов, и я горжусь мистером Боффином как редким произведением природы.
Спокойствие, с которым говорит Лайтвуд, только кажущееся; на душе у
него далеко не спокойно. Он как будто и не обращает внимания на Юджина, а
сам чувствует, что в присутствии друга эта тема не совсем безопасна.
- Редкое произведение природы, которое служит единственным украшением
моего юридического музея, - продолжает он, - приказывает своему секретарю -
экземпляру из породы раков-отшельников или устриц, по фамилии, кажется,
Шоксмит... Впрочем, это не важно, назовем его хоть Артишоком... Итак,
приказывает своему Артишоку снестись с Лиззи Хэксем. Артишок изъявляет
готовность выполнить поручение, действует соответствующим образом и терпит
неудачу.
- Как, неудачу? - спрашивает Бутс.
- Почему неудачу? - спрашивает Бруэр.
- Прошу прощения, - говорит Лайтвуд, - но мне придется немного
повременить с ответом на ваши вопросы, чтобы не нарушить естественного хода
событий. Поскольку Артишок потерпел полную неудачу, мой клиент, действуя в
интересах предмета своих розысков, поручает это дело мне. Я пытаюсь
разыскать ее, я даже располагаю, - бросив взгляд на Юджина, - кое-какими
наводящими сведениями, которые могут помочь мне разыскать ее... и тоже
терплю неудачу, потому что она исчезла.
- Исчезла? - Многоголосое эхо подхватывает его последнее слово.
- Пропала без вести, - говорит Мортимер. - Никто не знает как, никто не
знает когда, никто не знает куда. Таков конец истории, который имела в виду
моя достопочтенная и прелестная повелительница и оппонентка.
Типпинз взвизгивает чарующим голоском и заявляет, что нас всех до
одного зарежут во сне. Взгляд Юджина ясно говорит, что всех не надо, а
одного - вернее, одну - пожалуйста. С. Ч. П. миссис Вениринг замечает, что,
наслушавшись рассказов обо всех этих социальных загадках, побоишься
оставлять малютку дома. Весьма посредственно копируя форму парламентского
запроса: "Видя достопочтенного джентльмена, возглавляющего департамент
внутренних дел, на месте, и т. д.", Ч. П. мистер Вениринг желает знать,
следует ли истолковывать слова Мортимера так, что исчезнувшее лицо похитили
и вообще совершили над ним какое-либо насилие? За Лайтвуда отвечает Юджин, и
отвечает поспешно, с раздражением:
- Нет, нет! Ничего подобного! Он хотел сказать, что это лицо исчезло по
собственной воле, и исчезло бесследно, неизвестно куда.
Однако нельзя же допустить, чтобы столь важная тема беседы, как
супружеское счастье мистера и миссис Лэмл, исчезла вслед за другими
исчезновениями - исчезновением убийцы Джона Гармона, исчезновением Джулиуса
Хэнфорда, исчезновением Лиззи Хэксем! Венирингу приходится загонять овец в
хлев, из которого они разбрелись. Кому же, как не Венирингу, следует
ораторствовать о счастье мистера и миссис Лэмл - самых дорогих и самых
старинных его друзей во всем мире! И какой аудитории следует ему поведать
свои мысли, как не этой аудитории - имя существительное собирательное,
обозначающее группу лиц, рассматриваемых как единое целое и являющихся
самыми дорогими и самыми старинными его друзьями во всем мире. Разрешив себе
ораторствовать сидя, Вениринг начинает монотонно бормотать, как в
парламенте, что он видит за этим столом своего дорогого друга Твемлоу,
который ровно год назад соединил руку его, Вениринга, дорогого друга Лэмла с
прелестной рукой его дорогого друга Софронии и что он видит за этим столом
также своих дорогих друзей Бутса и Бруэра, которые объединились вокруг него
в те дни, когда его дорогой друг леди Типпинз тоже объединилась вокруг него
- одна из первых! - и он будет помнить это до тех пор, пока память не
откажет ему. Нельзя не отметить, что за этим столом нет его старинного
дорогого друга Подснепа, хотя Подснепа самым достойным образом представляет
здесь его, Вениринга, юный дорогой друг Джорджиана. Далее он видит тут за
столом (Вениринг провозглашает это так торжественно, будто глаза его
вооружены телескопом необычайной силы) своего дорогого друга мистера
Фледжби, если тот позволит ему называть себя его другом. Принимая во
внимание все эти и многие другие обстоятельства, о которых вы, люди
чрезвычайно проницательные, разумеется, догадаетесь сами, он должен со всей
почтительностью доложить вам, что настало время, когда мы с бокалами в
руках, со слезами на глазах, с благословениями на устах и вообще со всем
тем, чем полны наши душевные закрома, единодушно провозгласим тост за
здоровье наших дорогих друзей Лэмлей и пожелаем им много, много лет, таких
же счастливых, как и этот истекший год, и много, много друзей, живущих в
браке душа в душу так же, как они сами. И вот о чем надо еще сказать:
Анастазия Вениринг (которая незамедлительно начинает всхлипывать) создана по
образу и подобию своей старинной закадычной подруги Софронии Лэмл в том
смысле, что она тоже предана человеку, завоевавшему ее любовь, и доблестно
исполняет обязанности жены. Не найдя другого выхода из тупика, Вениринг на
всем скаку осаживает своего ораторского Пегаса и летит кувырком наземь со
словами:
- Лэмл! Да благословит вас бог!
Очередь Лэмла. Какое у него все аляповатое! В особенности нос,
неправильный, грубый. И каков нос, таковы и манеры и склад ума. Слишком
широко он улыбается - трудно поверить в искренность такой улыбки; слишком
озабоченно хмурится - а вот озабоченность, видимо, неподдельная; слишком
много у него зубов, слишком они крупные - того гляди укусит! Он благодарит
вас, дорогие друзья, за ваши добрые слова и надеется, что следующий прием -
может быть, по случаю второй столь же радостной годовщины - состоится в
помещении, более соответствующем вашим понятиям о гостеприимстве. Ему
никогда не забыть, что у Венирингов он впервые встретил Софронию. Софронии
никогда не забыть, что у Венирингов она впервые встретила его. Они говорили
об этом вскоре после свадьбы и решили не забывать, никогда не забывать. В
сущности, Венирингу они и обязаны тем, что брачные узы соединили их, и
надеются когда-нибудь на деле доказать свое отношение к нему (Вениринг: "Не
надо, не надо!"). Нет, надо! Пусть не сомневается - они докажут, если только
смогут. Их брак с Софронией нельзя считать браком по расчету. У нее было
небольшое состояние, у него было небольшое состояние - вот они и соединили
свои небольшие состояния. В основе их брака лежало искреннее расположение
друг к другу и сходство характеров. Благодарю вас! Они с Софронией любят
видеть около себя молодежь, но вряд ли их дом будет подходящим местом для
юношей и девушек, которые дали обет безбрачия, ибо созерцание супружеского
счастья, царящего в этом доме, может заставить этих юношей и девушек
изменять своему обету. О присутствующих, разумеется, не говорят, особенно о
таких присутствующих, как маленькая Джорджиана. Еще раз благодарю! И, между
прочим, к его другу Фледжби это тоже не относится. Он признателен Венирингу
за теплоту, с которой тот отозвался о их общем друге Фледжби, так как этот
молодой джентльмен пользуется его величайшим уважением. Благодарю вас!
Сказать правду (снова о Фледжби), чем ближе вы с ним знакомитесь, тем больше
находите в нем то, что вам хочется найти. Еще раз благодарю! Благодарю от
имени моей дорогой Софронии и от своего собственного имени!
Все это время миссис Лэмл сидит молча, опустив глаза на скатерть. Как
только мистер Лэмл кончает речь, Твемлоу почему-то снова поворачивается к
своей соседке, видимо не избавившись от ощущения, что она хочет заговорить с
ним. И на сей раз она действительно с ним заговаривает. Вениринг беседует со
своей соседкой слева, и миссис Лэмл начинает вполголоса:
- Мистер Твемлоу!
Он отвечает:
- Да? Простите? - все еще неуверенно, потому что она не смотрит на
него.
- Вы истый джентльмен, и я знаю, что на вас можно положиться. Не дадите
ли вы мне возможность сказать вам два-три слова, когда мы поднимемся наверх?
- Разумеется! Почту за честь!
- Только, прошу вас, не подавайте виду и не удивляйтесь моему
поведению, если оно не будет соответствовать нашему разговору. За мной могут
следить.
Чрезвычайно озадаченный, Твемлоу подносит ко лбу руку и в раздумье
откидывается на спинку стула. Миссис Лэмл встает. Все встают. Дамы
поднимаются в гостиную. Через несколько минут мужчины идут следом за ними.
Эти несколько минут Фледжби посвящает осмотру бакенбард Бутса, бакенбард
Бруэра и бакенбард Лэмла и обдумывает, у кого лучше и какие завести ему
самому посредством трения, если только Гений его физиономии отзовется на
этот способ обработки щек.
В гостиной, как водится, составляются группы. Лайтвуд, Бутс и Бруэр
вьются, точно бабочки, вокруг леди Типпинз, похожей одновременно и на
оплывающую восковую свечу и на саван. Чужаки охаживают Ч. П. Вениринга и С.
Ч. П. миссис Вениринг. Лэмл, сложив руки на груди во образе Мефистофеля,
стоит в углу рядом с Джорджианой и Фледжби. Миссис Лэмл садится на диван и,
взяв со столика альбом, предлагает его вниманию мистера Твемлоу.
Мистер Твемлоу опускается на кушетку напротив нее, и миссис Лэмл
показывает ему какой-то портрет.
- У вас есть все основания удивляться, - тихо говорит она, - но, прошу
вас, постарайтесь скрыть это.
Встревоженный Твемлоу пытается скрыть свое удивление и делает его еще
более явным.
- Если не ошибаюсь, мистер Твемлоу, вы до сего дня не были знакомы с
этим своим дальним родственником?
- Нет, не был.
- А теперь, познакомившись, вы видите, что он собой представляет.
Гордиться им нет оснований?
- Сказать по правде - нет, миссис Лэмл.
- Если б вы знали о нем побольше, вам и вовсе не захотелось бы иметь
такого родственника. А вот еще один портрет. Что вы о нем скажете?
У Твемлоу хватает присутствия духа, чтобы ответить:
- Большое сходство! Поразительное сходство!
- Вы, вероятно, заметили, кого он удостаивает своим вниманием? Видите,
где он стоит и с кем стоит?
- Да. Но мистер Лэмл...
Она бросает на него взгляд, смысл которого ему непонятен, и показывает
третий портрет.
- Удачный, не правда ли?
- Прелестный! - говорит Твемлоу.
- Так метко схвачено, что это почти карикатура... Мистер Твемлоу, мне
трудно выразить, какую борьбу я выдержала сама с собой, прежде чем решилась
заговорить с вами! И я продолжаю этот разговор только потому, что твердо
убеждена - вы не выдадите меня. Подтвердите чистосердечно, что вы не
обманете моего доверия, что вы отнесетесь к нему с уважением, даже если у
вас не останется ни малейшего уважения ко мне, и я приму ваше слово за
клятву.
- Сударыня, клянусь честью джентльмена, хоть и бедного...
- Благодарю. Больше мне ничего не нужно. Мистер Твемлоу, умоляю вас,
спасите это дитя!
- Какое дитя?
- Джорджиану. Она жертва. Ее хотят заманить в сети и выдать замуж за
вашего родственника. Тут заговор в расчете на большую поживу. У этой девочки
нет ни силы воли, ни характера, ее продадут, она не сможет отстоять себя и
попадет в кабалу на всю жизнь.
- Чудовищно! Но как я смогу предотвратить это? - вопрошает Твемлоу,
растерянный и потрясенный до глубины души.
- А вот еще один портрет. И неудачный, правда?
Ошеломленный непринужденностью, с какой она откидывает назад голову,
критическим оком разглядывая портрет, Твемлоу все же соображает, что ему
тоже следует откинуть голову, и так и делает. Впрочем, рассмотреть он ничего
не может, точно этот портрет находится не перед ним, а где-то в Китае.
- Решительно нехорош! - говорит миссис Лэмл. - Вид неестественный и
помпезный.
- Неестественный и по... - Но сбитый с толку Твемлоу не может
выговорить это слово и сбивается на "по... жалуй".
- Мистер Твемлоу, ее напыщенный, самовлюбленный отец поверит вам. Вы
знаете, как он считается с вашей семьей. Не теряйте времени. Предостерегите
его!
- Предостеречь? Но от кого?
- От меня.
К величайшему своему счастью, Твемлоу получает в эту критическую минуту
порцию возбуждающего средства, и таким возбуждающим средством ему служит
голос мистера Лэмла.
- Софрония, дорогая моя, кого вы там показываете Твемлоу?
- Разных знаменитостей, Альфред.
- Покажите ему мой последний портрет.
- Хорошо, Альфред.
Она кладет альбом на столик, берет другой и, перевернув несколько
страниц, показывает Твемлоу своего супруга.
- Вот последний портрет мистера Лэмла. Как он вам нравится?
Предостерегите ее отца от меня. Мне так и следует, потому что я с самого
начала принимаю участие в заговоре. Он составлен моим мужем, вашим
родственником и мною. Я признаюсь вам во всем только для того, чтобы вы
поняли, как нуждается эта бедная, глупенькая и привязчивая девочка в друге и
спасителе. Ее отцу всего говорить не нужно. Уж настолько-то вы пощадите меня
и моего мужа. Сегодняшнее торжество - сплошной обман, но все же он мой муж,
и нам надо как-то жить... Вы находите, что сходство есть?
Твемлоу, не помня себя, делает вид, будто сравнивает портрет, который у
него в руках, с оригиналом, который бросает в их сторону мефистофельские
взгляды из дальнего угла.
- В самом деле, недурно! - Таковы слова, которые Твемлоу с величайшим
трудом, наконец, выдавливает из себя.
- Очень рада, что вам нравится. Пожалуй, это действительно лучший из
всех. Остальные слишком темные. А этот портрет мистера Лэмла...
- Но я ничего не понимаю! Я не вижу, каким образом, - бормочет Твемлоу,
нерешительно наводя монокль на альбом, - каким образом можно предостеречь
отца, не сказав ему всего? Что же надо сказать? Что надо утаить? Я... я
просто теряюсь!
- Скажите ему, что я заправская сваха. Скажите ему, что я женщина
пронырливая и корыстная. Скажите ему, что, по вашему мнению, его дочери не
следует бывать в моем доме, в моем обществе. Все это сказать можно, потому
что все это сущая правда. Вы знаете, какой он кичливый и как легко задеть
его тщеславие. Скажите ровно столько, сколько нужно, чтобы встревожить его и
заставить беспокоиться о дочери, а в остальном пощадите меня. Мистер
Твемлоу, вы сразу перестали меня уважать, но хотя я давно пала в собственных
глазах, мне больно терять ваше уважение. И все же я твердо полагаюсь на вашу
порядочность. Если бы вы знали, сколько раз я пыталась заговорить с вами
сегодня, вы пожалели бы меня. Повторных заверений мне от вас не нужно,
потому что я удовольствуюсь и всегда буду довольствоваться тем, что вы уже
пообещали. Надо кончать наш разговор, потому что за мной следят. Если вы
согласны успокоить меня, согласны поговорить с отцом этой невинной девушки и
тем самым спасти ее, закройте альбом, прежде чем возвращать его мне, и я
пойму, что это значит, и поблагодарю вас в глубине души... Альфред, мистеру
Твемлоу, как и нам с вами, тоже больше всего нравится ваш последний портрет.
Альфред приближается к ним. Группы гостей расходятся. Леди Типпинз
встает и собирается уезжать, миссис Вениринг следует за своим повелителем.
Миссис Лэмл продолжает смотреть на Твемлоу, который разглядывает сквозь
монокль портрет Альфреда. Проходит минута - монокль Твемлоу повисает на
ленточке, он встает и так громко захлопывает альбом, что хрупкая питомица
фей, Типпинз, вздрагивает всем телом.
Прощания за прощаниями. Гости очарованы приемом, достойным золотого
века, и опять про копченый окорок и прочее, тому подобное, и вот Твемлоу,
невинная, добрая душа, уже бредет по Пикадилли, держась рукой за голову,
чуть не попадает под колеса выскочившего из-за угла почтового фургона, но
тем не менее благополучно добирается до своего кресла и падает в него, все
еще не отнимая руки от головы, обуреваемой вихрем мыслей.
¶КОММЕНТАРИИ§
<> НАШ ОБЩИЙ ДРУГ <>
Роман "Наш общий друг" публиковался ежемесячными выпусками с мая 1864
по ноябрь 1865 года, с иллюстрациями Марка Стоуна.
Первый русский перевод был напечатан в "Отечественных записках" в
1864-1866 годах.
Сэррейский берег - южный берег Темзы в пределах графства Сэррей; часть
графства входит в состав Лондона.
Вениринг (от англ. veneer) - внешний лоск, показная светскость.
Антиной - юноша идеальной красоты, любимец и постоянный спутник
римского императора Адриана.
Оуэн Ричард (1804-1892) - английский биолог, автор многих трудов по
анатомии.
Первый джентльмен Европы - прозвище английского короля Георга IV (годы
правления 1820-1830), который в годы своего регентства (1811-1820) был
законодателем мод.
Тобаго - остров в Вест-Индии.
Кимон - герой одной из новелл "Декамерона" Боккаччо, популяризированной
в Англии поэтом и драматургом Драйденом (в "Древних и новых баснях"). Кимон
был красив, но неумен и необразован. Любовь преобразила его, он изучил
науки, блестяще усвоил изысканные манеры и добился взаимности любимой.
В красном плисе и с колокольчиком?.. И с лестницей и корзинкой... -
атрибуты лондонского мусорщика во времена Диккенса.
...насыпал свой собственный горный хребет... а основой ею геологической
формации послужил мусор. - За несколько лет до создания "Нашего общего
друга" журнал Диккенса "Домашнее чтение" упоминал в одной из статей о холме
мусора в лондонском районе Холстон, который принадлежал некоему Додду и был
оценен в несколько десятков фунтов стерлингов.
Кентербери - старинный город на юго-востоке Англии, резиденция главы
англиканской церкви - архиепископа Кентерберийского. В XII-XV веках
Кентербери был местом паломничества к гробнице св. Фомы Кентерберийского -
архиепископа Томаса Бекета.
Легче было бы вернуть к жизни воинство фараоново, которое потонуло в
Чермном море. - По библейской легенде, во время бегства евреев из Египта
Чермное (Красное) море расступилось перед беглецами и потопило
преследовавшее их войско фараона.
Если б Лазарь сохранился вдвое лучше, и то уж было бы чудо из чудес. -
В евангелии рассказывается о воскрешении Христом некоего Лазаря через четыре
дня после его смерти.
Монумент - колонна, воздвигнутая в Лондоне в память о грандиозном
пожаре 1666 года на том месте, где пожар удалось остановить.
Рэтклиф, Ротерхит - во времена Диккенса лондонские трущобы. Ротерхит
был одним из приречных районов, где жили лодочники.
...которые явились к нам вместе с Вильгельмом Завоевателем. - Намек на
происхождение английского дворянства от нормандцев-завоевателей,
владычествовавших в Англии после победы войск герцога Нормандии Вильгельма
над англосаксами в 1066 году.
Чипсайд - одна из центральных магистралей Лондона.
...в процессии... - Ежегодно 9 ноября, в день вступления в должность
лондонского лорд-мэра, в Лондоне происходит торжественная процессия, во
время которой проносят городские книги.
"Упадок... и ...разрушение...". - Имеется в виду труд английского
историка Эдуарда Гиббона (1737-1794) "История упадка и разрушения Римской
империи".
Пред хижиной стояла дева... - песенка композитора Джорджа Александра Ли
(1802-1851) "Солдатская слеза".
Прекрасная Розамунда - фаворитка английского короля Генриха II;
побуждаемый ревностью королевы, король укрыл Розамунду в Вудстокском замке,
отличавшемся запутанными ходами и переходами.
Адриан, Траки, Тит Антонин Пий, Август, Коммод - римские императоры.
Антонины - римская императорская династия.
Клеркенуэл - район Лондона.
Красногрудый Робин и другие - персонажи детских песенок из популярного
сборника "Том Там".
...словно он воскрешает миф о происхождении своей фамилии... - Венус
(Venus) по-английски - Венера. По мифу, она родилась из пены морской.
...можете купить скелет в Вест-Энде... - то есть в районе, где живут
состоятельные лондонцы и сосредоточены лучшие магазины.
Тэмпл - район адвокатских контор.
Пертинакс - римский император, убитый мятежными солдатами.
...никогда, никогда не будет рабом... - слова из английской
патриотической песни "Правь, Британия" поэта Томсона (1700-1748) и
композитора Арна (1710-1778).
Азенкур и Креси - места двух битв англичан с французами: при Креси - в
1346, при Азенкуре - в 1415 году.
Докторс-Коммонс - особая юридическая коллегия, в компетенцию которой
входило рассмотрение дел церкви, Адмиралтейства и споров о наследстве.
Клиффордс-Инн - одна из юридических корпораций, обладающих правом
присваивать звание адвоката.
Панч - главный персонаж английского народного кукольного представления.
...в позе Колосса Родосского. - Имеется в виду знаменитая
тридцатиметровая бронзовая статуя бога Солнца, сооруженная на острове Родос
в Эгейском море.
...его величество Георг 111 соизволил милостиво заметить: "Что, что?
Кого, кого? Зачем, зачем?" - Английский король Георг III (годы правления
1760-1820) страдал душевной болезнью, за девять лет до смерти был признан
умалишенным и отстранен от правления.
Бонд-стрит - улица модных магазинов.
Остров Уайт - остров у южного побережья Англии, славится своими
пляжами; является и зимним курортом. Шэнклил - знаменитое ущелье на этом
острове.
...будь я трубочистом на майском, празднике. - У лондонских трубочистов
был традиционный праздник 1-3 мая. В маскарадных костюмах, вооруженные
атрибутами своей профессии, они проходили шумными группами, с музыкой и
танцами, по улицам города, а потом собирались за пиршественным столом.
"Времена года" - цикл поэм английского поэта Джеймса Томсона
(1700-1748).
Не было бы возни с прецедентами... - Английское судопроизводство
нередко опирается на прецеденты - предыдущие судебные решения по аналогичным
делам.
Уоллзендский уголь - сорт мелкого угля.
Герцог Веллингтон (1769-1852) - национальный герой Великобритании,
возглавлявший союзную армию (Англии, Голландии, Пруссии), одержавшую в 1815
году победу над Наполеоном в битве при Ватерлоо.
Альфред Дэвид - искажение юридического термина "affidavit" (письменное
показание перед судом).
...клянусь Георгием и Драконом! - В Англии очень популярна христианская
легенда о св. Георгии, спасшем девушку от дракона.
Уайтфрайерс - район Лондона.
Гай Фокc - одни из организаторов неудавшегося католического заговора
1605 года против короля Якова Первого. Сигналом к выступлению заговорщиков
должен был послужить взрыв парламента во время тронной речи короля. Взорвать
бочки с порохом в подвалах палаты лордов было поручено Фоксу.
Нъюгетский календарь - справочник о преступниках, отбывавших наказание
в Ньюгетской тюрьме, главной уголовной тюрьме Лондона.
Чертог, чертог веселья полон... Как плакала дева... - искаженная Веггом
популярная песенка английского композитора Джона Бернетта.
Осужденный скитаться по свету... - английская народная баллада.
Степни-Филдс - район в восточной части Лондона, населенный беднотой.
Оплакивать тот час... - строки из стихотворения английского поэта
Томаса Мура (1779-1852) "Обитель Эвелины".
Навсегда прощай, мой ялик! - песенка английского поэта и драматурга
Чарльза Дибдина (1745-1814) "Бедный Том".
Лафатер Иоганн-Каспар (1741-1801) - швейцарский священник и поэт; автор
литературно-психологических опытов "Фрагменты физиогномистики" (1774-1778),
считавший лицо зеркалом души.
...их отцы доблестно сражались на Пиренейском полуострове... - то есть
участвовали в войне Испании, Португалии и Англии против Наполеона Бонапарта
(1808-1814).
Хэймаркет - во времена Диккенса один из самых грязных лондонских
рынков; излюбленное место сборища босяков.
...взрастить к утру из этого цветка волшебный боб вершиной до неба... -
взято из английской народной сказки "Джек и бобовый стебель".
Вот драгун лихой на диво! - строфа из стихотворения английского поэта и
драматурга Хэрри Кэри (?-1743), автора эксцентрических юмористических
произведений.
Ч. П. - начальные буквы слов "член парламента"; обычное английское
сокращение.
Приам - в греческом эпосе - последний царь Трои.
Пэлл-Мэлл - фешенебельная улица в Лондоне.
Велгравия - аристократический район Лондона.
Триктрак - старинная комбинированная игра в шашки и кости. Шашки
передвигаются по доске в соответствии с очками, выпавшими на костях.
Олбени - богато меблированные комнаты на Пикадилли.
Вестминстер-Холл. - Имеется в виду здание, примыкавшее к западному
крылу Вестминстерского дворца, где находилось несколько судов первой
инстанции.
Гоните меланхолию! - популярная английская песенка на мотив арии из
оперы "Волшебная флейта" Моцарта.
Держи по ветру и брасопь нок-реи... - куплет популярной английской
песни "При любой погоде".
Могучий дуб английский - искаженные Веггом слова из песни С. Дж..
Арнольда (1774-1852) "Смерть Нельсона".
Гринвич - лондонский район, где в гостинице "Корабль" происходили
знаменитые правительственные банкеты.
"Саул" - оратория немецкого композитора Генделя (1685-1759).
Ньюкасл - город и порт в Англии, центр крупного угольного района.
Стр. 390. Грейвзенд - порт на Темзе, который называют "воротами
Лондона".
...уподобившись султану из восточной сказки, окунул бы голову в чашу с
водой... - В арабской сказке "Две жизни султана Махмуда" волшебник окунает
на мгновение голову султана в воду. Султан видит там картины предстоящего
ему путешествия, кораблекрушения, видит, как попадает в рабство и
превращается в осла.
Аргус (древнегреч. миф) - неусыпный страж, обладавший множеством глаз.
...дали дочери такое имя... - Плезент (Pleasant) по-английски значит
"приятная".
Уэппинг - приречный район Лондона, неподалеку от доков.
Фортунатов кубок - то есть кубок, всегда полный вином. Фортунат - герой
германских легенд эпохи Возрождения; владелец кошелька, в котором не
переводились деньги.
Олд-Бейли - во времена Диккенса центральный лондонский уголовный суд.
"Удольфские тайны" - один из лучших романов Анны Радклиф (1764-1823),
главной представительницы английского "романа ужасов и тайн".
¶Д. ШЕСТАКОВ§
¶Чарльз Диккенс. Наш общий друг (Книги 3,4)§
Роман. Книги третья и четвертая.
Собрание сочинений в тридцати томах. Том 25.
Под общей редакцией А. А. Аникста и В. В. Ивашевой
Государственное издательство художественной литературы Москва 1960
Перевод с английского Н. Волжиной и Н. Дарузес
OCR Кудрявцев Г.Г.
CHARLES DICKENS
<> OUR MUTUAL FRIEND <>
<> 1865 <>
<> НАШ ОБЩИЙ ДРУГ <>
¶КНИГА ТРЕТЬЯ§
Долгая дорога
¶ГЛАВА I - Улица несостоятельных должников§
В Лондоне был туманный день, и туман лежал густой и темный.
Одушевленный Лондон, с красными глазами и воспаленными легкими, моргал,
чихал и задыхался; неодушевленный Лондон являл собой черный от копоти
призрак, который колебался в нерешимости, стать ли ему видимым или
невидимым, и не становился ни тем, ни другим. Газовые рожки горели в лавках
бледным, жалким светом, словно сознавая, что они ночные создания и не имеют
права светить при солнце, а само солнце, в те редкие минуты, когда оно
проглядывало тусклым пятном сквозь клубившийся туман, казалось угасшим,
давно остывшим. Даже за городом стоял туманный день, но там туман был серый,
а в Лондоне он был темно-желтый на окраине, бурый в черте города, еще дальше
- темно-бурый, а в самом сердце Сити, которое зовется Сент-Мэри-Экс, -
ржаво-черный. С любого пункта гряды холмов на севере можно было заметить,
что самые высокие здания пытаются время от времени пробить головой море
тумана и что особенно упорствует большой купол св. Павла; но ничего этого не
было видно у их подножия, на улицах, где вся столица казалась сплошной
массой тумана, полной глухого стука колес и таящей в себе грандиознейший
насморк.
В девять часов такого утра контора фирмы "Пабси и Ко" была отнюдь не
самым веселым местом в Сент-Мэри-Экс, - улице вообще не веселой, - когда
газовый рожок жалобно всхлипывал в окне конторы, а воровская струйка тумана,
намереваясь удушить его, вползала через замочную скважину. Но газовый рожок
погас, дверь открылась, и из нее вышел Райя с мешком под мышкой.
Выйдя из дверей, Райя почти в то же мгновение скрылся в тумане и пропал
из глаз Сент-Мэри-Экс. Но глаза нашего повествования последуют за ним на
запад, через Корнхилл, Чипсайд, Флит-стрит и Стрэнд, до Пикадилли и Олбени.
Он шел туда важной и размеренной поступью, с посохом в руке, в одеянии до
пят, и не одна голова, оглянувшись на его почтенную фигуру, уже затерявшуюся
в тумане, решала, что это обыкновенный прохожий, которому воображение и
туман придали мимолетное сходство с библейским патриархом.
Дойдя до дома, где на втором этаже помещалась квартира его хозяина,
Райя поднялся по лестнице и остановился перед дверями очаровательного
Фледжби. Не звоня в колокольчик, не взявшись за дверной молоток, он стукнул
в дверь своим посохом и, прислушавшись, сел на пороге. Для его всегдашней
покорности было характерно, что он сидел на темной и сырой лестнице, как,
вероятно, многие из его предков сиживали в темницах, принимая все, что ни
выпадало им на долю.
Через некоторое время, озябнув так, что ему пришлось дуть себе на
пальцы, он встал и снова постучал посохом, снова прислушался и снова уселся
ждать. Он повторял это трижды, прежде чем его настороженный слух уловил
голос Фледжби, кричавшего с кровати:
- Эй, перестаньте стучать! Сейчас приду и открою дверь.
Но вместо того чтобы прийти сейчас же, он сладко задремал еще на
четверть часика, и все это время Райя с невозмутимым терпением сидел и ждал
на лестнице.
Наконец дверь распахнулась, и мистер Фледжби, мелькнув полами халата,
снова нырнул в постель. Следуя за ним на почтительном расстоянии, Райя вошел
в спальню, где огонь был давно разведен и пылал ярко.
- Что это ты? Который теперь, по-твоему, час ночи? - спросил Фледжби,
отворачиваясь под одеялом к стене и показывая озябшему старику надежно
укрытое плечо.
- Сейчас уже утро, сэр, половина одиннадцатого.
- Черт возьми! Так, значит, сильный туман?
- Очень сильный, сэр.
- Значит, сыро?
- Насквозь пронизывает, - сказал Райя, достав платок и вытирая мокрую
бороду и длинные седые волосы; он стоял на самом краешке ковра перед
камином, глядя на желанный огонь.
Фледжби с удовольствием нырнул поглубже и опять устроился поудобнее.
- На улице снег, лед, слякоть или что-нибудь в этом роде? - спросил
Фледжби.
- Нет, сэр, нет. Не так уж плохо. Улицы совсем сухие.
- Нечего этим хвастаться, - возразил Фледжби, которому хотелось, но не
удалось усилить контраст между теплой постелью и улицами. - Ну да ведь ты
постоянно чем-нибудь да хвастаешься. Принес с собой книги?
- Они со мной, сэр.
- Ладно. Я еще минутку-другую подумаю насчет самого главного, а ты тем
временем достань все из мешка и приготовься.
И еще раз нырнув под одеяло, Фледжби опять уснул. Старик, повинуясь его
приказу, присел на краешек стула и, скрестив руки на груди, мало-помалу тоже
задремал, разморенный теплом. Его разбудило появление мистера Фледжби в
ногах кровати, уже в турецких туфлях, турецких шароварах розового цвета
(добытых по дешевке у другого, кому они достались от третьего уже совсем
даром) и в таком же халате и шапочке. В этом костюме ему для полноты картины
недоставало только фонаря, пачки спичек и стула без сиденья.
- Ну, старик! - воскликнул Фледясби тоном легкой шутки. - Какую ты еще
придумал хитрость, что сидишь закрыв глаза? Ты же не спишь. Лису врасплох не
поймаешь, еврея тоже.
- Нет, правда, сэр, я, кажется, задремал, - ответил старик.
- Как бы не так! - возразил Фледжби с хитрым видом. - Других ты, может,
и проведешь, но меня с толку не сбить. Ловкий ход, однако, если надо
прикинуться равнодушным, чтоб нагреть кого-нибудь. Ох, и плут же ты!
Старик тихо покачал головой, отвергая обвинение, и, подавив вздох,
подошел к столу, за которым мистер Фледжби наливал себе чашку горячего
душистого кофе из кофейника, только что снятого с огня. Зрелище было
поучительное: молодой человек, сидя в кресле, пил кофе, а старик стоял перед
ним, склонив седую голову, и ждал, что он прикажет.
- Ну! - сказал Фледжби. - Давай сюда выручку да докажи с цифрами в
руках, как это у тебя получается так мало. А прежде всего зажги свечку.
Райя повиновался, достал из-за пазухи кошелек и, указав по счету сумму,
которую должен был принести, выложил деньги на стол. Фледжби пересчитал их
очень внимательно, звякая каждым совереном.
- Полагаю, ты их не подтачивал, - сказал он, поднося одну монету к
самым глазам, - вы, евреи, этим промышляете, дело известное. Небось отлично
знаешь, как обрезают червонцы?
- Знаю, как и вы, сэр, - ответил старик, засовывая руки глубже в
широкие рукава и почтительно глядя в глаза хозяину. - Разрешите мне сказать
два слова?
- Можешь, - милостиво согласился Фледжби.
- Сэр, не смешиваете ли вы иногда - не намеренно, разумеется, - ту
роль, в которой я честно зарабатываю хлеб у вас на службе, с той ролью,
которую вам желательно, чтобы я играл?
- Не нахожу нужным разбираться в таких тонкостях, да и не стоит того, -
хладнокровно отвечал очаровательный Фледжби.
- Даже ради справедливости?
- К черту справедливость! - сказал Фледжби.
- Даже из великодушия?
- Еврей и великодушие! - сказал Фледжби. - Что между ними общего! Тащи
сюда расписки да не болтай всякой жидовской чепухи.
Расписки были представлены, и на целые полчаса все внимание мистера
Фледжби сосредоточилось на них. Расписки и счета оказались верными, и все
бумаги вернулись на старое место - в мешок.
- Дальше, - сказал Фледжби, - потолкуем насчет векселей: это дело мне
больше всего по душе. Какие сомнительные векселя тебе предлагают и по какой
цене? Ты захватил с собой список того, что имеется на рынке?
- Длинный список, сударь, - сказал Райя, доставая бумажник и выбирая
среди его содержимого сложенный документ; в развернутом виде он оказался
большим листом бумаги, исписанным мелким почерком.
- Фью! - присвистнул Фледжби, взяв его в руки. - Одни банкроты, в
долговой тюрьме и места не хватит! Придется сбывать частями, как по-твоему?
- Частями, как здесь предлагают, или оптом, - ответил старик,
заглядывая хозяину через плечо.
- Половину придется выбросить на помойку, вперед знаю, - сказал
Фледжби. - Можешь ты их скупить по бросовой цене? Вот в чем вопрос.
Райя покачал головой, и Фледжби еще раз пробежал список. Вдруг его
узенькие глазки загорелись, и в ту же минуту, оглянувшись через плечо на
серьезное лицо старика, смотревшего на него сверху вниз, он встал и подошел
к камину. Положив лист на каминную доску, словно на конторку, Фледжби, не
торопясь, читал список, стоя к старику спиной и грея колени, и даже
перечитывал некоторые строчки, по-видимому особенно интересные. Временами он
поглядывал в зеркало над камином, не следит ли за ним старик. Насколько
можно было приметить, Райя не только не, следил, но, зная подозрительность
своего хозяина, стоял, опустив глаза в землю.
Мистер Фледжби предавался этому приятному занятию, пока на площадке за
дверью не послышались чьи-то шаги и дверь не рванула чья-то рука.
- Слущай, ты, Навуходоносор! Это твоих рук дело, - сказал Фледжби, -
это ты не запер за собой дверь.
Но тут шаги послышались уже в квартире, и голос мистера Альфреда Лэмла
позвал громко:
- Вы где-нибудь здесь, Фледжби?
На что Фледжби, шепотом приказав Райе вступить в разговор, когда ему
будет подан знак, ответил:
- Я здесь, - и отворил дверь спальни. - Войдите! - пригласил Фледжби. -
Это джентльмен от Пабси и Ко, из Сент-Мэри-Экс, я хочу прийти с ним к
соглашению насчет просроченных векселей одного моего приятеля. Но, право,
Пабси и Ко так строго взыскивают с должников, их так трудно уговорить, что
я, кажется, трачу время даром. Мистер Райя, неужели вы не сделаете уступки
для моего приятеля?
- Я ведь только представитель, сударь, - отвечал еврей тихим голосом. -
Я делаю то, что мне приказано моим доверителем. Ведь не я вкладываю капитал
в дело. И прибыль с него не я получаю.
- Ха-ха! - засмеялся Фледжби. - Лэмл?
- Ха-ха! - засмеялся Лэмл. - Ну еще бы, конечно, мы знаем.
- Ловко, черт возьми! Правда, Лэмл? - сказал Фледжби, без меры
потешаясь над непонятной Лэмлу шуткой.
- Все тот же, все тот же! - заметил Лэмл. - Мистер...
- Райя, от Пабси и Ко, Сент-Мэри-Экс, - вставил Фледжби, утирая
выступившие на глазах слезы - до того его насмешила эта непонятная Лэмлу
шуточка.
- Мистеру Райе приходится соблюдать формальности, принятые для таких
случаев, - сказал Лэмл.
- Он только представитель! - воскликнул Фледжби. - Делает то, что ему
велят! Не его капитал вложен в дело! Ох, вот это ловко! Ха-ха-ха! - Мистер
Лэмл тоже засмеялся, сделав вид, будто понимает, в чем суть; но чем больше
он усердствовал, тем смешнее казалась мистеру Фледжби непонятная Лэмлу
шуточка.
- Однако, - сказал очаровательный Фледжби, опять вытирая слезы, - пора
и перестать, а то может показаться, будто мы потешаемся над мистером Райей
или над Пабси и Ко из Сент-Мэри-Экс, а у нас и в мыслях этого не было.
Мистер Райя, если вы будете так любезны выйти на минуточку в соседнюю
комнату, пока я поговорю с мистером Лэмлом, то я попробую с вами
столковаться еще раз, перед вашим уходом.
Старик, ни разу не поднявший глаз за все время, пока мистер Фледжби
изощрял свое остроумие, молча поклонился и вышел в дверь, которую распахнул
перед ним мистер Фледжби.
Закрыв дверь, Фледжби возвратился к Лэмлу, который стоял спиною к
камину, забрав бакенбарды в одну руку, а другой откинув полы сюртука.
- Ого! - сказал Фледжби. - Что-то неладно!
- С чего вы это взяли? - спросил Лэмл.
- С того, что вы это показали, - ответил Фледжби нечаянно в рифму.
- Ну да, верно, - сказал Лэмл. - Есть кое-что неладное. Все дело
разладилось.
- Быть того не может! - не сразу ответил Фледжби и, опустившись на стул
и уперев руки в колени, воззрился на мрачное лицо приятеля, стоявшего спиной
к камину.
- Говорю вам, Фледжби, - повторил Лэмл, описывая круг правой рукой, -
все разладилось. Вся затея провалилась.
- Какая затея? - спросил Фледжби, все так же медленно, но гораздо
строже.
- Та самая. Наша затея. Вот, прочтите.
Фледжби выхватил у него письмо и прочел его вслух:
Альфреду Лэмлу, эсквайру.
Сэр, позвольте мне вместе с миссис Подснеп выразить нашу общую
благодарность за любезное внимание, оказанное миссис Лэмл и вами нашей
дочери Джорджиане. Позвольте нам также отказаться от этого на будущее время
и сообщить вам наше окончательное решение совершенно прекратить знакомство
между обоими семействами. Имею честь, сэр, пребыть вашим покорнейшим и
преданным слугою.
Джон Подснеп.
Фледжби глядел на три чистые стороны письма так же долго и внимательно,
как и на первую исписанную страничку, потом перевел взгляд на Лэмла, который
опять ответил ему широким жестом правой руки.
- Чьих рук это дело? - спросил Фледжби.
- Не могу себе представить, - ответил Лэмл.
- Может быть, - сильно нахмурив лоб и подумав несколько времени,
высказал предположение Фледжби, - кто-нибудь вас очернил?
- Или вас, - еще сильнее хмурясь, отвечал Лэмл.
Мистер Фледжби, казалось, был готов взбунтоваться, но нечаянно
дотронулся до носа. Некое воспоминание, связанное с этой частью тела,
вовремя предостерегло его, и он остановился в раздумье, ухватившись за нос
большим и указательным пальцами. А Лэмл тем временем поглядывал на него
исподтишка.
- Что ж, от разговора дело лучше не станет, - сказал Фледжби. - Если мы
когда-нибудь разузнаем, кто это сделал, он от нас не уйдет. Больше и
говорить нечего, кроме того разве, что вы затеяли дело, да обстоятельства
вам помешали.
- А вы прокопались, упустили время и не сумели воспользоваться
обстоятельствами, - огрызнулся Лэмл.
- Гм! На это можно смотреть по-разному, - заметил Фледжби, засунув руки
в карманы турецких шаровар.
- Мистер Фледжби, - начал Лэмл угрожающим тоном, - должен ли я вас
понять так, что вы хотите свалить вину на меня или вообще недовольны моим
поведением в этом деле?
- Нет, - ответил Фледжби, - если вы захватили с собой мою расписку и
теперь вернете ее мне.
Лэмл предъявил расписку очень неохотно. Фледжби просмотрел ее,
проверил, смял и бросил в камин. Оба глядели, как бумага вспыхнула, сгорела
и легким пеплом улетела в трубу.
- Ну-с, мистер Фледжби, - повторил Лэмл, - должен ли я понять вас так,
что вы хотите свалить вину на меня или вообще недовольны моим поведением в
этом деле?
- Нет, - сказал Фледжби.
- Окончательно и безоговорочно?
- Да.
- Фледжби, вот вам моя рука. Мистер Фледжби пожал ему руку, сказав: - А
если мы когда-нибудь узнаем, кто это сделал, он от нас не уйдет. И позвольте
сказать вам еще одно, просто по-дружески. Я ваших обстоятельств не знаю и ни
о чем не спрашиваю. Вы на этом понесли убытки. Очень многие попадают в
затруднительное положение, может случиться со всяким, и с вами тоже. Но что
бы с вами ни случилось, Лэмл, прошу вас, ради бога, только не попадайте в
руки Пабси и Ко, что в соседней комнате, - эти прижмут. Прижмут и кожу
сдерут, уважаемый, - повторил Фледжби с особенным удовольствием, - спустят
шкуру - дюйм за дюймом, начиная от загривка до самых пяток, да еще и в
порошок растолкут. Вы видели, каков мистер Райя. Так вот, смотрите не
попадите к нему в лапы, прошу вас как друг!
Мистер Лэмл, несколько встревоженный таким торжественным дружеским
заклинанием, спросил, за каким чертом ему попадать в руки Пабси и Ко?
- Сказать по правде, мне не понравилось, как на вас посмотрел этот
еврей, когда услыхал ваше имя, - отвечал прямодушный Фледжби. - Глаз у него
что-то нехорош. Но, может, это только пылкая фантазия друга. Конечно, если
вы уверены, что ни у кого нет ваших векселей, по которым вы так сразу не
сможете уплатить, и они не попали к нему в руки, значит, это моя фантазия. А
все-таки не понравился мне его взгляд.
Мрачный Лэмл выглядел так, словно какой-то бесенок-мучитель щипал его
за нос, на котором то проступали, то исчезали белые пятна. Фледжби выглядел
именно так, как должен был выглядеть щиплющий мучитель, и наблюдал за Лэмлом
с гримасой на хитром лице, выполнявшей обязанность улыбки.
- Мне нельзя его так долго задерживать, а не то он выместит это на моем
несчастном приятеле. Как поживает ваша милая супруга, такая умница? Она
знает, что мы с вами провалились? - спросил Фледжби.
- Я показывал ей письмо.
- Очень удивилась? - спросил Фледжби.
- По-моему, она удивилась бы гораздо больше, - отвечал Лэмл, - если б
вы были понастойчивей.
- Ах так! Значит, она винит меня?
- Мистер Фледжби, я не позволю, чтоб мои слова перетолковывали !
- Не выходите из себя, Лэмл, - смиренно упрашивал Фледжби, - никакой
причины нет. Я только задал вопрос. Значит, она меня не винит? Это будет
другой вопрос.
- Нет, сэр.
- Отлично, - сказал Фледжби, понимая как нельзя лучше, что она обвинила
именно его. - Передайте ей мое почтение. До свиданья!
Они пожали друг другу руки, и Лэмл вышел, погруженный в размышления.
Фледжби проводил его в туман и, возвратясь к камину, стал лицом к огню,
широко расставив ноги в розовых турецких шароварах и задумчиво согнув
колени, словно собирался на них опуститься.
- У тебя такие бакенбарды, Лэмл, каких за деньги не купишь, и мне они
не нравятся, - бормотал Фледжби, - ты чванишься своими манерами и своим
разговором. Ты хотел потянуть меня за нос, и ты провалил мое дело, а твоя
жена говорит, что я же и виноват. Я тебя свалю. Обязательно свалю, хоть у
меня и нет бакенбард, - тут он потер места, на которых им полагалось расти,
- и манеры дурные, и разговаривать я не умею!
Отведя таким образом свою благородную душу, он сдвинул ноги в турецких
шароварах, выпрямил колени и кликнул Райю из соседней комнаты.
- Эй ты, сюда!
При виде старика, кротость которого вопиющим образом противоречила
навязанной ему роли, мистер Фледжби до того развеселился, что воскликнул,
смеясь:
- Ловко, ловко! Нет, ей-богу, до чего ловко!
- Ну, старик, - продолжал Фледжби, высмеявшись до конца, ты купишь
векселя, которые я отмечу карандашом - вот птичка, и вот, и вот, - и ставлю
два пенса, что ты потом прижмешь этих христиан, как следует еврею. Теперь
тебе еще понадобится чек, или ты соврешь, что понадобится, хотя у тебя
где-то там имеется капиталец, знать бы только где, но ведь ты скорей дашь
себя поперчить, посолить и поджарить на сковородке, чем сознаешься, так что
чек я тебе выпишу.
Он отпер ящик и достал из него ключ от другого ящика, в котором был
ключ еще от одного ящика, в котором был ключ от еще одного ящика, где лежала
чековая книжка, и после того как он выписал чек и, повторив всю процедуру с
ключами и ящиками в обратном порядке, убрал чековую книжку в сохранное
место, он поманил к себе старика сложенным чеком, чтобы тот подошел и взял
его.
- Старик, - сказал Фледжби, после того как еврей положил чек в бумажник
и уже засовывал бумажник за пазуху, - с моими личными делами на сей раз
покончено. А теперь одно слово насчет тех дел, которые меня не совсем
касаются. Где она?
Не успев вытащить руку из-за пазухи, Райя вздрогнул и замер.
- Ого! - сказал Фледжби. - Не ждал? Куда же ты ее спрятал?
Не в силах скрыть, что его поймали врасплох, старик глядел на своего
хозяина в смущении, которым тот очень потешался.
- Уж не в том ли она доме в Сент-Мэри-Экс, за который я вношу
квартирную плату и налоги? - спросил Фледжби.
- Нет, сэр.
- Не в твоем ли она саду, на крыше этого дома, готовится к смерти, или
как там это называется? - спросил Фледжби.
- Нет, сэр.
- Так где же она?
Райя опустил глаза в землю, словно размышляя, может ли он ответить, не
нарушив обещания, потом молча поднял их на Фледжби, видимо решив, что не
может.
- Ну, довольно! - сказал Фледжби. - Сейчас я настаивать не буду. Но я
хочу это знать и узнаю, заметь себе. Что ты там затеял?
Старик в извинение развел руками и покачал головой, как бы не понимая,
чего хочет хозяин, потом обратил на него немой, вопросительный взгляд.
- Волокитой ты никак не можешь быть, - сказал Фледжби. - Ведь ты же
"дряхлость, какую сердцу видеть тяжело" *, ну и так далее, - сам знаешь,
если тебе известны хоть какие-нибудь христианские стишки. Ты ведь патриарх,
из тебя песок сыплется, не влюблен же ты в чту Лиззи?
- О сэр! - протестующе воскликнул старик. - О, что вы, что вы, что вы!
- Так почему же ты не сознаешься, чего ради ты полез в эту кашу? -
возразил Фледжби, едва заметно краснея.
- Сэр, я вам скажу правду. Но только (простите за такое условие) под
самой строгой тайной, полагаясь на вашу честь.
- Туда же, честь! - воскликнул Фледжби, насмешливо кривя губы. - Какая
там честь у евреев! Ну ладно. Валяй!
- Вы даете честное слово, сэр? - все настаивал Райя, почтительно, но
твердо.
- Ну конечно. Честное благородное, - сказал Фледжи.
Старик, которому так и не предложили сесть, стоял, торжественно положив
руку на спинку кресла. Молодой человек сидел в этом кресле, глядя в огонь с
выражением настороженного любопытства, готовый подставить ему ножку и
поймать врасплох.
- Валяй, - сказал Фледжби. - Выкладывай, какая у тебя была цель.
- Сэр, никакой цели у меня не было, кроме желания помочь беззащитной.
Чувства, вызванные этим невероятным признанием, мистер Фледжби мог
выразить только удивительно долгим, насмешливым фырканьем.
- Как я познакомился с этой девицей и за что стал уважать и почитать
ее, я уже говорил вам, когда вы видели ее в моем бедном садике на крыше, -
сказал еврей.
- Разве? - недоверчиво отозвался Фледжби. - Хотя, может, и говорил.
- Чем лучше я ее узнавал, тем больше меня заботила ее судьба. И вот
наступил перелом в этой судьбе. Ей досаждал неблагодарный брат-эгоист,
досаждал неотвязный поклонник, расставлял сети другой, имевший над ней
больше власти, досаждала слабость собственного сердца.
- Так она увлеклась одним из них?
- Сэр, это было вполне естественно: она почувствовала к нему
склонность, потому что у него есть достоинства, и немалые. Но он ей не пара
и жениться на ней не собирался. Опасности надвигались все ближе, тучи
сгущались, и я, будучи, как вы уже говорили, слишком стар и немощен, чтобы
меня заподозрили в иных чувствах, кроме отцовских, вмешался в это дело и
посоветовал ей бежать. Я сказал: "Дочь моя, бывают опасные времена, когда
всего нравственней и благородней решиться на бегство и когда самым
героическим и отважным поступком становится бегство". Она ответила, что уже
думала об этом, но не знает, куда бежать, без чьей-либо помощи, и что
надеяться ей не на кого. Я доказал, что есть на кого, и помог ей. И она
бежала.
- Что же ты с ней сделал? - спросил Фледжби, щупая скулу.
- Я отвез ее далеко отсюда, - сказал старик, широким плавным движением
отводя руку в сторону, - далеко отсюда и поместил у наших людей, где ей
пригодится ее мастерство и где она сможет работать без помех с чьей-либо
стороны.
Глаза Фледжби оторвались от огня и подметили движения его рук, когда
Райя сказал "далеко отсюда". Фледжби тут же попытался (очень удачно)
повторить этот жест и сказал, мотнув головой:
- Поместил ее в этом направлении? Ах ты старый мошенник!
Держа одну руку на груди, а другую - на спинке кресла, Райя, не
оправдываясь, ждал дальнейших вопросов. Но Фледжби отлично видел своими
близкосидящими глазками, что по этому единственному пункту бесполезно его
допрашивать.
- Лиззи, - сказал Фледжби, снова глядя на огонь, а потом подняв глаза.
- Гм, Лиззи. Ты не сказал ее фамилии там, в саду на крыше. Ну а я буду более
откровенен. Ее фамилия Хэксем.
Райя наклонил голову в знак утверждения.
- Слушай-ка, ты, - сказал Фледжби. - Мне сдается, я кое-что знаю про
этого более опасного соблазнителя, у которого над ней больше власти. Он
имеет отношение к адвокатуре?
- Кажется, это его профессия.
- Я так и думал. А фамилия похоже что Лайтвуд?
- Нет, сэр, совсем не похоже.
- Ну, старый хрыч, говори уж и фамилию, - сказал Фледжби, глядя старику
в глаза и подмигивая.
- Рэйберн.
- Клянусь Юпитером! - воскликнул Фледжби. - Этот самый, вот оно как? Я
думал на другого, а этот мне и во сне не снился. Не стану возражать, если ты
обставишь любого из них, мошенник ты этакий, потому что оба они одинаково
нос дерут. Ну, а таких нахалов, как этот, я пока что не встречал. Еще и
бороду отрастил и чванится этим! Отлично, старик! Валяй дальше, желаю удачи!
Ободренный неожиданной похвалой, Раня спросил, не будет ли еще
каких-нибудь приказаний.
- Нет, - сказал Фледжби, - можешь ползти, Иуда, да подумай-ка о тех
приказаниях, которые уже получил.
Отпущенный с такими любезными словами, старик взял свою широкополую
шляпу и посох и раскланялся с этим вельможей, скорее как высшее существо,
милостиво благословляющее мистера Фледжби, чем как бедный приживал, которым
помыкают.
Оставшись один, мистер Фледжби запер наружную дверь и вернулся к
камину.
- Отлично сделано! - сказал очаровательный Фледжби самому себе. -
Может, и не так скоро, да зато наверняка. - Это он повторил дважды и трижды,
весьма самодовольно, опять раздвинув ноги в турецких шароварах и согнув
колени.
- Меткий выстрел, вот что лестно думать, - продолжал он свой монолог. -
И еврей убит наповал! А ведь когда я услышал эту историю у Лэмла, я ведь не
сразу набросился на Райю. Ничего подобного: я его настиг постепенно.
В этом он был совершенно точен: у него не было привычки набрасываться,
прыгать или подскакивать кверху, гонясь за чем бы то ни было в жизни, - он
ко всему подползал.
- Я его настиг постепенно, - продолжал Фледжби, нащупывая бакенбарды. -
Ваши Лэмли, или ваши Лайтвуды на моем месте непременно спросили бы его, не
помог ли он этой девушке скрыться. Я гораздо ловчее берусь за дело. Сам
спрятался в кусты, его выставил на солнце, прицелился и - сразу наповал. Ну,
где там еврею равняться со мной, куда он против меня годится!
Его лицо опять искривила сухая гримаса вместо улыбки.
- А что касается христиан, - продолжал Фледжби, - глядите в оба, братья
во Христе, - особенно те из вас, которые собираются объявить себя
несостоятельными! Теперь на моей улице праздник; я куплю ваши векселя и
покажу вам кое-что интересное. Иметь над вами власть так, чтобы вы этого не
знали, хоть и считаете себя всезнайками, да, за это, пожалуй, стоит выложить
денежки. А вдобавок я же вас и прижму и прибыль получу - вот это будет на
что-нибудь похоже!
После этой речи мистер Фледжби начал переодеваться из турецкого одеяния
в христианское платье. Во время переодевания и утренних омовений и натирания
лица последним и самым верным средством для произращения густых и блестящих
волос на человеческой физиономии (из мудрецов он признавал только
ростовщиков и шарлатанов) густой туман сомкнулся вокруг него и поглотил в
черных как сажа объятиях. Если бы он его больше не выпустил, невелика была
бы потеря для мира, - взамен нетрудно было бы подобрать другой экземпляр из
наличного запаса.
Вечером того же туманного дня, когда желтая ставня "Пабси и Ко" была
уже спущена после дневных трудов, еврей Райя опять вышел на улицу. Но на
этот раз с ним не было мешка и шел он не по делам своего патрона. Перейдя
Лондонский мост, он вернулся на правый берег Темзы по Вестминстерскому мосту
и так, сквозь туман, прибрел к дверям кукольной швеи.
Мисс Рен ждала его. Он увидел ее в окно, при свете едва тлеющего огня,
- старательно присыпанного мокрой золой, чтобы угля хватило надолго и
сгорело поменьше, пока ее нет дома, - она сидела в шляпе, дожидаясь его.
Стук в окно вывел ее из задумчивости, и она пошла отворить ему дверь,
опираясь при ходьбе на маленький костыль.
- Добрый вечер, крестная! - сказала мисс Дженни Рен.
Старик улыбнулся и подал ей руку, на которую она оперлась.
- Не зайдете ли погреться, крестная? - спросила Дженни.
- Если ты готова, то не зайду, милая моя Золушка.
- Отлично! - в восхищении вскричала мисс Рен. - Какой же вы умница!
Если бы в этом заведении давали награды (а мы держим только выкройки), то вы
получили бы большую серебряную медаль за то, что сразу меня поняли.
С этими словами мисс Рен вынула ключ из дверной скважины и положила его
в карман, потом заботливо прихлопнула дверь и, пока оба они стояли на
крыльце, попробовала, заперта ли она. Удостоверившись, что ее жилище
остается в сохранности, она положила руку на локоть старика, а другой хотела
было опереться на костыль. Но ключ был орудием таких гигантских размеров,
что Райя предложил нести его.
- Нет, нет, нет! Я сама его понесу, - не согласилась мисс Рен. - Я
ведь, знаете ли, ужасно кривобокая, а если положу ключ в карман, то это
поможет кораблю выпрямиться. Сказать вам по секрету, крестная, я нарочно
сделала карман с той стороны, что повыше.
И они пустились в путь сквозь туман.
- Да, крестная, это с вашей стороны очень умно, что вы меня поняли, -
продолжала мисс Рен с большим одобрением. - Но, знаете ли, вы очень похожи
на фею - крестную из детских книжек с картинками. Вы так не похожи на других
людей, и кажется, что вы только сию минуту превратились в старика для
какой-то доброй цели. Ага! - воскликнула мисс Дженни, заглядывая в глаза
старику. - Я узнаю вас, крестная, под этой бородой!
- Дженни, а хватает ли твоей фантазии на то, чтоб я превращал и другие
предметы?
- Еще бы не хватило! Если б вы только взяли у меня костыль и стукнули
по мостовой, - вот по этому грязному булыжнику, по которому я топаю, - то
сейчас же появилась бы запряженная шестерней карета. Слушайте! Давайте
поверим, что это правда!
- От всего сердца, - ответил добрый старик.
- И знаете, о чем я вас попрошу, крестная. Сделайте мне такую милость,
дотроньтесь палочкой до моего ребенка, чтоб он переменился к лучшему. О, мой
сынок за последнее время стал таким скверным, гадким мальчишкой! Он меня с
ума сведет. Вот уже десять дней палец о палец не ударил. Да он еще и бредил:
ему чудилось, будто четыре медных человека в красной одежде хотели бросить
его в огненную печь.
- Но ведь это опасно, Дженни?
- Опасно, крестная? Моею скверного мальчишки всегда надо опасаться так
или иначе. Может, он в эту самую минуту, - и маленькое создание оглянулось
через плечо на небо, - поджигает наш дом. Не знаю, право, кому нужны такие
дети. И трясти его нет никакого толку. Уж я его так трясла, что у самой
голова кружилась... "Почему ты не чтишь матерь твою, заповедь позабыл,
скверный мальчишка?" Все время ему это твержу. А он только хнычет и таращит
глаза.
- А что еще надо изменить, кроме него? - спросил Райя
сочувственно-веселым голосом.
- Право, крестная, как бы мне не стать эгоисткой, а то ведь я, пожалуй,
попрошу вас выпрямить мне спину и ноги. Вам это ничего не стоит сделать при
вашем могуществе, а для меня, бедной, очень много значит при моей болезни.
В ее словах не было ни раздражения, ни жалобы, но от этого они звучали
не менее трогательно.
- А после того?
- Да, после того... Ну, это вы сами знаете, крестная. Мы с вами сядем в
карету шестерней и поедем к Лиззи. Кстати, крестная, я вам хотела задать
серьезный вопрос. Вы так умны, что умнее быть невозможно (ведь вас
воспитывали феи), и потому можете мне сказать, что лучше - иметь и потерять
что-нибудь дорогое или никогда его не иметь?
- Объясни, милая крестница.
- Теперь, без Лиззи, я чувствую себя гораздо более одинокой и
беспомощной, чем раньше, когда я ее не знала. - При этих словах у нее
навернулись слезы.
- Любимые спутники уходят из жизни почти у всех, дорогая моя, - сказал
еврей, - так у меня ушла жена, и красавица дочь, и много обещавший сын - но
счастье все-таки было.
- Да! - задумчиво ответила мисс Рен, нисколько не убежденная его
словами, и точно отрубила это восклицание, вздернув кверху острый
подбородок. - Так я скажу вам, крестная, с чего лучше начать. Вам бы лучше
переменить "есть" на "было" и "было" на "есть", да так и оставить.
- Разве это тебе поможет? Разве ты и тогда не будешь все время
страдать? - спросил старик с нежностью.
- Правда! - снова отрубила мисс Рен. - Вы уже прибавили мне ума,
крестная. Хотя для этого вам вовсе не требовалось быть всесильной
волшебницей-крестной, - прибавила она, вздернув подбородок и скосив глаза.
Разговаривая, они перешли Вестминстерский мост, потом прошли по тем
улицам, по которым недавно проходил Райя, и еще по другим, новым, так как,
снова переправившись через Темзу по Лондонскому мосту, они спустились к реке
и шли дальше берегом, где туман был еще гуще.
Но еще до этого, свернув в сторону, Дженни подвела своего почтенного
друга к ярко освещенному окну игрушечной лавки и сказала:
- Поглядите-ка. Все это моя работа.
Перед ними был ослепительный полукруг кукол, в платьях всех цветов
радуги, кукол, разряженных для представления ко двору, для бала, для выездов
в коляске, для катания верхом, для прогулки, в уборе невесты или ее
подружек, для всех радостных событий жизни.
- Мило, очень мило! - сказал старик, похлопав руками. - С большим
вкусом сделано.
- Очень рада, что вам понравилось, - с гордостью ответила мисс Рен. -
Всего смешней, крестная, это как я заставляю знатных дам примерять мои
платья. Хотя эта самая трудная часть работы и была бы не легче, даже если бы
спина у меня не болела и ноги слушались.
Старик смотрел на нее, видимо не понимая, о чем она говорит.
- Что вы, крестная, мне же приходится бегать по городу с утра до
вечера. Если б я только сидела на скамеечке, кроила да шила, это была бы еще
легкая работа. А вот примерка на знатных дам все силы у меня выматывает.
- То есть как это примерка? - спросил Райя.
- Ах, какая вы все-таки непонятливая, крестная! - возразила мисс Рен. -
Слушайте. Бывают парадные приемы или большие гуляния в парке, или выставки,
или праздники, ну там что хотите. Очень хорошо. Я протискиваюсь сквозь толпу
и гляжу по сторонам. Когда я вижу знатную даму, которая годится для моего
дела, то говорю себе: "Ты мне подходишь, моя милая!" Запоминаю все
подробности, бегу домой, крою и сметываю на живую нитку. На другой день бегу
опять на примерку, опять разглядываю свою знатную даму во всех подробностях.
Иногда видно, что она думает: "Как эта девчонка на меня уставилась!"; иногда
ей это нравится, иногда нет, но чаще бывает, что нравится. А я все время
только и говорю себе: "Вот здесь надо немножко убавить, а вот тут совсем
свести на нет", - верчу ею, как хочу, и заставляю примерять мое кукольное
платье. Званые вечера мне трудней всего даются, потому что там только в
дверях увидишь их как следует; ныряешь то под колеса, то между конскими
копытами, того и жди, что переедут когда-нибудь. А все-таки тут-то я их и
ловлю. Когда они входят в вестибюль, выпорхнув из кареты, и мимоходом
замечают мою рожицу за спиной полицейского, под дождем, то, должно быть,
думают, что я ими любуюсь и восхищаюсь от души, ведь им и в голову не
придет, что они только и делают, что работают на моих кукол! Была такая леди
Белинда Уитроз. Как-то вечером я ее заставила поработать за двоих. Когда она
вышла из кареты, я сказала: "Ты годишься, милая моя!" Побежала прямо домой,
скроила и сметала на живую нитку. Потом прибежала обратно и стала ждать,
спрятавшись за спиной у слуг, которые кличут карету. Да еще и погода-то была
скверная. Наконец слышу: "Карету леди Белинды Уитроз!" Леди Белинда выходит.
И она у меня примерила, да еще как старалась-то, пока села в карету. Вот
она, леди Белинда, подвешена за талию, только для восковой куклы уж очень
близко к газовому рожку, и носки вместе, а пятки врозь.
Они довольно долго тащились берегом реки, потом Райя спросил дорогу к
трактиру под названием "Шесть Веселых Грузчиков". Следуя полученным
указаниям и два или три раза потеряв дорогу, они каждый раз останавливались,
раздумывали, потом снова пускались в путь наугад и в конце концов добрались
до владений мисс Аби Поттерсон. Заглянув в стеклянную дверь, они увидели бар
во всей его красе и самое мисс Аби, торжественно восседавшую на своем уютном
троне с газетой в руках. К ней они и обратились весьма почтительно.
Подняв глаза от газеты и помолчав немного, с таким выражением лица,
словно ей надо было дочитать фразу до точки, прежде чем браться за
какое-нибудь другое дело, мисс Аби спросила довольно сурово:
- Ну-с, так что же вам угодно?
- Нельзя ли нам видеть мисс Поттерсон? - спросил старик, снимая шляпу.
- Отчего же нельзя, напротив можно, и вы уже видите ее, - ответила
хозяйка.
- Можно нам поговорить с вами, сударыня?
В это время мисс Аби заметила маленькую фигурку мисс Дженни Рен. Чтобы
лучше ее рассмотреть, мисс Поттерсон отложила газету, встала и заглянула
через прилавок. Костыль, казалось, просил для своей хозяйки разрешения войти
и отдохнуть у огня, и потому мисс Аби отворила дверцу и сказала, словно
отвечая костылю:
- Да-да, войдите и погрейтесь у огня.
- Меня зовут Райя, - начал старик, вежливо поклонившись, - я работаю в
лондонском Сити. А это моя юная спутница...
- Погодите минутку, - прервала его мисс Рен. - Я дам этой леди мою
карточку.
Она важно извлекла карточку из кармана, с трудом достав ее из-под
огромного ключа, которым эта карточка была придавлена. Мисс Аби с явным
изумлением взяла миниатюрный документ, на котором значилось следующее:
Мисс Дженни Рен
Кукольная швея
Обшивает кукол у них на дому
- Господи! - воскликнула мисс Поттереон, широко раскрыв глаза. И
выронила карточку.
- Сударыня, мы с моей юной спутницей позволили себе прийти по делу, -
сказал Райя, - по делу Лиззи Хэксем.
Мисс Поттерсон в эту минуту наклонилась, развязывая ленты на шляпке
кукольной швеи. Она оглянулась на него довольно сердито и сказала:
- Лиззи Хэксем держит себя уж очень гордо.
- Она держит себя так гордо потому, что дорожит вашим мнением, - ловко
ввернул Райя, - и перед тем как уехать из Лондона...
- Куда же, скажите, ради бога? - спросила мисс Поттерсон, по-видимому
думая, что Лиззи эмигрировала.
- В провинцию, - осторожно ответил старик, - и она заставила нас
обещать, что мы разыщем вас и покажем вам бумагу, которую она нам именно для
этого оставила. Я ее знакомый, но ничем не могу быть ей полезен, и
познакомился с ней уже после того, как она отсюда переехала. Некоторое время
она жила с моей юной спутницей, помогала ей и утешала ее как друг. В чем
была большая нужда, сударыня, - прибавил он, понизив голос. - Поверьте мне,
большая нужда.
- Могу этому поверить, - сказала мисс Аби, глядя смягчившимися глазами
на маленькую швею.
- И если быть гордой значит никогда не ожесточаться сердцем, никогда не
раздражаться и никому не причинять боли, - вмешалась мисс Дженни, вся
раскрасневшись, - то она горда. А если нет, то она не горда.
Ее твердое намерение решительно противоречить мисс Аби не только не
обидело эту грозную особу, но даже вызвало у нее милостивую улыбку.
- Правильно делаешь, дитя мое, - сказала мисс Аби, - так и надо:
заступаться за тех, кто к нам хорошо относится.
- Надо или нет, - неслышно пробормотала мисс Рен, вздернув кверху
подбородок, - я все равно так буду делать, а ты, старушка, думай обо мне что
хочешь.
- Вот бумага, сударыня, - сказал еврей, вручая мисс Поттерсон документ,
составленный Роксмитом и подписанный Райдергудом. - Не прочтете ли вы ее?
- Но прежде всего, дитя, - сказала мисс Аби, - приходилось тебе
когда-нибудь пробовать пунш?
Мисс Рен покачала головой.
- Хочешь попробовать?
- Хочу, если это вкусно, - отвечала мисс Рен.
- Вот посмотришь. А если понравится, я тебе смешаю стаканчик с горячей
водой. Поставь-ка ноги на решетку. Ночь такая холодная-холодная, туман так и
липнет. - Когда мисс Аби помогала Дженни придвинуть стул к огню, шляпка, у
которой она развязывала ленты, упала на пол.
- Боже, какие чудные волосы! - воскликнула мисс Аби. - И столько, что
хватит на парики всем куклам в мире. Какое богатство!
- Это, по-вашему, богатство? - возразила мисс Рен. - Пф! А что вы
теперь скажете? С этими словами она развязала ленту, и золотой поток хлынул
до самого пола, закрыв ее самое и стул, на котором она сидела. От восхищения
мисс Аби как будто смутилась еще больше. Доставая бутылку с ромом из ниши,
она кивком подозвала к себе еврея и спросила:
- Девочка или взрослая?
- Ребенок по годам, - был ответ, - взрослая женщина по перенесенным
испытаниям и уверенности в себе.
"Вы говорите обо мне, добрые люди, - подумала мисс Дженни, сидя под
своим золотым плащом и грея ноги. - Знаю я ваши фокусы и повадки, хоть мне и
не слышно, что вы говорите".
Пунш пришелся очень по вкусу мисс Дженни, когда она отведала его с
ложечки, и достаточная порция смеси была приготовлена искусными руками Аби
Поттерсон, причем и Райя угостился тоже. После этого вступления мисс Аби
прочла документ, и каждый раз, как она поднимала брови при чтении, следившая
за ней мисс Дженни выразительно и торжественно отпивала глоток пунша, в виде
аккомпанемента.
- Насколько видно из письма, - сказала мисс Поттерсон, перечитав письмо
несколько раз и подумав над ним, - оно доказывает только, что Райдергуд
негодяй, а это не нуждалось в особых доказательствах. У меня есть свои
сомнения насчет того, не он ли один совершил это дело, но теперь нечего и
ждать, чтобы мои сомнения разъяснились. Да, верно, кажется, я обидела отца
Лиззи, но ее самое я никогда не обижала: ведь даже когда дело обстояло всего
хуже, я верила ей, вполне доверяла ей во всем и даже уговаривала ее
поселиться у меня ради ее собственной безопасности. Мне очень жаль, что я
была несправедлива к человеку, тем более что этого уже не изменишь.
Передайте, пожалуйста, Лиззи мои слова; и не забудьте сказать, что если она
захочет когда-нибудь прийти к "Грузчикам", то что бы там ни было в прошлом,
она найдет у "Грузчиков" родной дом, найдет и друга. Она не со вчерашнего
дня знает мисс Аби, это вы ей напомните; она знает, какими будут для нее и
этот дом и этот друг. Я бываю резка, стеснять себя не привыкла, это уж как
придется, - заметила мисс Аби, - вот и все, что я хотела сказать; ну и
довольно.
Но, прежде чем пунш был допит до дна, мисс Аби вспомнила, что ей
захотелось оставить себе копию с документа.
- Письмо короткое, сударь, - сказала она Райе, - может быть, вы не
откажетесь быстренько переписать его.
Старик послушно надел очки и, стоя перед маленькой конторкой в углу
комнаты, где мисс Аби держала свои расписки и начатые бутылки (у "Грузчиков"
не допускалось, чтобы клиенты сами записывали свои долги, так строго велось
дело), переписал письмо круглым, четким почерком. Глядя на его дряхлую
фигуру, склонившуюся над рукописью наподобие старых времен книжника, и на
кукольную швею перед камином, окутанную золотистым плащом, мисс Аби думала,
уж не приснились ли ей эти две странные фигуры за стойкой "Шести Веселых
Грузчиков", и ей казалось, что вот-вот она проснется, и виденье исчезнет.
В виде опыта мисс Поттерсон дважды закрывала и открывала глаза, и
каждый раз заставала обе фигуры на месте, как вдруг, словно сквозь сон, ей
послышался смутный шум в распивочной. Она вздрогнула, все трое
переглянулись, и тут до них ясно донеслись громкие голоса и шарканье ног;
потом послышалось, как второпях поднимают все окна, и тогда в дом ворвались
крики и говор с реки. Еще минута, и Боб Глиддери с грохотом протопал по
коридору, причем каждый отдельный гвоздь в его сапогах стучал так громко,
будто все гвозди разом.
- Что случилось? - спросила мисс Аби.
- На кого-то наскочили в тумане, сударыня, - отвечал Боб. - Народу на
реке уж очень много.
- Скажи, чтобы все чайники поставили на огонь, - крикнула мисс Аби. -
Смотри, чтобы котел был полон. Достань ванну. Да повесьте одеяла к огню!
Согрейте грелки. А вы, девушки, там, внизу, не теряйте головы да
поворачивайтесь поживее!
Пока мисс Аби то отдавала эти приказания Бобу, схватив его за волосы и
стукая об стенку головой, чтоб он был начеку и не терял присутствия духа, то
осыпала кухню градом распоряжений, - завсегдатаи распивочной, толкая друг
друга, бросились к пристани, и шум на берегу еще усилился.
- Пойдем посмотрим, - сказала мисс Аби своим гостям. Все трое кинулись
в опустевшую распивочную и оттуда вышли через стеклянную дверь на веранду
над рекой.
- Там внизу кто-нибудь знает, что случилось? - спросила мисс Аби своим
властным голосом.
- Это пароход, мисс Аби, - крикнула какая-то фигура, смутно маячившая в
тумане.
- Всегда так бывает, что пароход, мисс Аби, - крикнул кто-то другой.
- Вон его огни, мисс Аби, видите, мигают вон там, - крикнул третий.
- Он пары выпускает, мисс Аби, оттого и туман гуще и шума больше,
видите? - объяснил четвертый.
Лодки отчаливали, загорались факелы, люди с топотом бежали к самой
воде. Один из них свалился в воду с громким всплеском, и его благополучно
извлекли под взрывы хохота. Требовали врача, требовали спасательный круг,
крик переходил из уст в уста. Невозможно было разобрать, что происходит на
реке, потому что каждая лодка, едва успев отчалить, пропадала в тумане.
Ничего нельзя было понять, кроме того, что ненавистный пароход со всех
сторон осыпали бранью. Он-де и убийца, который норовит прямо на виселицу; он
и погубитель, которому один путь - на каторгу; капитана надо отдать под суд
и приговорить к смертной казни; матросам только дай наехать на лодку, им это
одно удовольствие; своими колесами он крушит лихтеры на Темзе; огнем из труб
поджигает чужое добро; они все такие, от них людям только вред один, всегда
так было, так оно и останется. Вся пелена тумана была пронизана бранью,
звучавшей одинаково хрипло у всех, хотя голоса были разные. В продолжение
всего времени, пока пароход становился на якорь, в ожидании, чем кончится
дело, его огни призрачно светились сквозь туман, слегка передвигаясь с места
на место. Потом на нем зажгли фальшфейер *, и пароход окружило огненное
сияние, словно подожгли самый туман, и на этом пятне света двигались тени
людей и лодок, и раздавались крики, уже в другом тоне, более отрывисто и
взволнованно: "Раз! Еще раз! Продвиньтесь вперед! Так! Берегись! Стой на
месте! Тащи его!" - и тому подобное. Наконец последние вспышки фальшфейера
догорели и погасли, вокруг снова сгустилась тьма, колеса парохода застучали
и его огни стали постепенно удаляться по направлению к морю.
Мисс Аби и двум ее гостям показалось, что таким образом прошло довольно
много времени. Теперь все крики и говор так же стремительно хлынули к берегу
под окнами дома, как раньше от берега; и только на первой причалившей лодке
знали, что произошло.
- Если это Том Тутл, - провозгласила мисс Аби самым повелительным
тоном, - пусть немедленно подойдет поближе к дому.
Том смиренно повиновался, сопровождаемый целой толпой.
- Что там такое? - спросила мисс Аби.
- Иностранный пароход, мисс, наехал на ялик.
- Сколько человек в ялике?
- Один, мисс Аби.
- Нашли его?
- Да. Он долго пробыл под водой, мисс, но тело все-таки выловили.
- Пускай несут его сюда. Ты, Боб Глиддери, запри входную дверь, стань
возле нее и никому не отпирай, пока я тебе не скажу. Из полиции кто-нибудь
есть?
- Здесь, мисс Аби, - ответил полицейский.
- После того как внесут тело, не подпускайте толпу к дому. Да помогите
Бобу Глиддери, чтобы никто не прорвался в комнаты.
- Слушаю, мисс Аби.
Самодержавная хозяйка вошла в дом вместе с Райей и мисс Дженни и
расположила эти силы направо и налево от себя за стойкой, словно за
бруствером.
- Вы оба стойте тут и не отходите от меня, - сказала мисс Аби, - тогда
вас не зашибут и вам все будет видно. А ты, Боб, стань у дверей.
Сей страж повиновался, ловко закатав до самых плеч и без того высоко
подвернутые рукава.
Гул приближающихся голосов, шум приближающихся шагов. Шарканье и говор
перед дверями. Короткая пауза. Два странно глухих стука или толчка в дверь,
словно лежащий на спине утопленник ударил в нее подошвами неподвижных ног.
- Это носилки или ставень, на чем там они его несут, - сказала мисс
Аби, прислушавшись опытным ухом. - Открой, Боб!
Дверь отворилась. Тяжелая поступь несущих тело людей. Остановка.
Замешательство в дверях. Все наладилось. Дверь закрылась. Приглушенные
возгласы разочарованных зевак, оставшихся на улице.
- Несите сюда! - распорядилась мисс Аби: ибо таково было ее могущество
над всеми подданными, что даже носильщики ожидали ее дозволения. - На второй
этаж!
Потолок был низкий и у входа и на лестнице, и потому носильщики,
поставив было свою ношу на пол, снова взялись за нее так, чтобы пронести, не
поднимая высоко. Лежащая фигура, двигаясь мимо, оказалась почти на уровне
стойки.
Мисс Аби отшатнулась назад, увидев ее.
- Боже мой, - сказала она, обращаясь к своим гостям, - это тот самый
человек! Ведь это он подписал заявление, которое мы только что держали в
руках. Это Райдергуд!
¶ГЛАВА III - Тот же почтенный друг в разных видах§
Поистине это Райдергуда, и никого другого, или внешнюю оболочку
Райдергуда, и ничью другую, вносят в спальню мисс Аби на втором этаже.
Насколько гибок и изворотлив был Плут при жизни, настолько он окоченел
теперь, и долго топчутся в дверях провожатые, и носилки по дороге наверх
наклоняются то так, то этак, с опасностью даже, что тело соскользнет с них и
грузно свалится за перила, прежде чем удастся доставить его наверх.
- Ступайте за доктором,- произносит мисс Аби. А потом: - Ступайте за
его дочерью.
И по обоим этим адресам быстро отправляются посланные.
Человек, посланный за доктором, встречает его по дороге, в
сопровождении полицейских. Доктор исследует намокшее тело и объявляет, без
особой надежды, что стоит, пожалуй, попытаться вернуть его к жизни. Все
известные средства пускаются в ход, все присутствующие принимают в этом
участие, не жалея сил. Никому нет дела до этого человека: все они его
чуждались, все питали к нему отвращение, все подозревали его, но искра жизни
в нем странным образом отделилась от него самого, и в ней они глубоко
заинтересованы, вероятно, потому, что это - жизнь, а все они еще живы и
когда-нибудь должны умереть.
В ответ на вопрос доктора, как это случилось и кого надо считать
виновником, Том Тутл выносит приговор: несчастный случай, и виноват в нем
только сам потерпевший.
- Он на своем ялике высматривал, где плохо лежит, - говорит Том, - хоть
и не след отзываться дурно о покойнике, но была у него такая повадка -
подкрадываться и высматривать, - вот и попал прямо под нос парохода, его и
разрезало пополам.
Мистер Тутл выражается образно, имея в виду ялик, а не человека, ибо
человек лежит перед ними совершенно целый.
Капитан Джой, толстоносый завсегдатай трактира в глянцевитой шляпе,
является приверженцем весьма почтенной старой школы и, втершись в комнату
под предлогом, что он оказал важную услугу - принес шейный платок
утопленника, спешит подать доктору мудрый совет: подвесить тело кверху
пятками, по обычаю предков, "наподобие того, как вешают баранину в мясной
лавке", поясняет капитан Джой, а потом прокатить на бочках - маневр,
особенно благоприятствующий дыханию. Эти крупицы опыта предков приводят мисс
Аби в такое негодование, что она сразу хватает капитана за воротник и, не
говоря худого слова, изгоняет с места действия, на что он не осмеливается
возражать.
После этого в помощь доктору и Тому остаются только три завсегдатая:
Боб Глемор, Уильям Уильямс и Джонатан (фамилия которого, если она имеется,
неизвестна человечеству), чего вполне достаточно. Мисс Аби, заглянув в
комнату спросить, не нужно ли чего, спускается в бар и там ожидает
результатов вместе с кротким евреем и мисс Дженни Рен.
Если вы не отошли в вечность, мистер Райдергуд, любопытно было бы
узнать, где вы сейчас скрываетесь. Эта неподвижная и мертвенная глыба, над
которой мы трудимся так усердно и с таким неослабным терпением, не подает
никаких признаков жизни. Если ты ушел навсегда, Плут, это очень страшно, и
почти так же страшно, если ты вернешься к жизни. Нет, неизвестность и
неразрешенная тайна вопроса, где ты находишься сейчас, больше страшит нас,
чем самая смерть, и потому все окружающие боятся и глядеть на тебя и отвести
от тебя глаза, а те, кто сидит внизу, вздрагивают при малейшем скрипе
половицы.
Погодите! Неужели это веко дрогнуло? Так спрашивает себя доктор, затаив
дыхание и пристально вглядываясь.
Нет!
Кажется, шевельнулась эта ноздря?
Нет.
Искусственное дыхание остановилось, но не чувствует ли моя рука слабой
дрожи у него в груди?
Нет.
Снова и снова нет. Нет. Тем не менее попытаемся снова еще и еще раз.
Смотрите! Признак жизни. Несомненный признак жизни. Едва тлеющая искра
может и угаснуть и разгореться ярким пламенем, но посмотрите! Четыре
здоровых молодца, заметив ее, проливают слезы. Сам Райдергуд ни на том, ни
на этом свете не мог бы выжать из них слезу; но человеческой душе, борющейся
между бытием и небытием, легко этого достигнуть.
Он возвращается к жизни. Он то с нами, то снова уходит куда-то далеко,
то с новой силой начинает бороться за возврат к жизни. И все же, как и все
мы, когда теряем сознание, как и все мы, когда пробуждаемся от сна, он
неохотно возвращается к сознательному существованию и предпочел бы дремать,
если бы мог.
Боб Глиддери приводит мисс Райдергуд, которой не было дома, когда за
ней пришли, и которую с трудом разыскали. На голове у нее накинута шаль, и,
с плачем сбросив эту шаль и сделав книксен мисс Аби, она первым делом
подбирает волосы и закручивает их в пучок на затылке.
- Спасибо вам, мисс Аби, что вы приняли к себе отца.
- Должна тебе сказать, девушка, я не знала, кто это такой, - отвечает
мисс Аби, - но если б я и знала, то, думаю, было бы то же самое.
Бедняжку Плезент вводят в спальню на втором этаже, дав ей для
подкрепления глоток бренди. Если б ее призвали произнести надгробную речь
над отцом, вряд ли она проявила бы много чувства, но она всегда питала к
нему больше нежности, чем он к ней, и, увидев его распростертое
бесчувственное тело, она спрашивает доктора, сжав руки и горько плача:
- Неужели нет надежды, сударь? Ах, бедный отец! Неужели он умер?
На что доктор, стоя на одном колене возле тела, озабоченный и
настороженный, отвечает, не оглядываясь:
- Ну, девушка, если вы не возьмете себя в руки и не будете вести себя
тихо, я вам не позволю остаться в комнате.
И Плезент послушно утирает глаза концом косы, которую снова приходится
закручивать, и, подобрав ее, со страхом и интересом следит за всем
происходящим. От природы сообразительная, она по-женски быстро применяется к
обстановке и может оказать кое-какую помощь. Догадываясь, что может
понадобиться доктору, она спокойно подает ему один предмет за другим, и в
конце концов ей доверяют важное дело: поддерживать голову отца.
Для Плезент настолько непривычно видеть отца предметом сочувствия и
интереса, видеть, как все вокруг не только согласны терпеть его общество в
этом мире, но даже настойчиво и заботливо упрашивают его остаться в нем, что
она переживает нечто новое, до сих пор не испытанное. У нее возникает
смутная мысль, что если такое положение дел продлится надолго, то, пожалуй,
все изменится к лучшему. Так же туманно представляется ей, что утонуло
только то, что было в нем дурного, и если он счастливо вернется обратно и
займет прежнее место в пустой форме, лежащей на кровати, то и дух его
изменится. С такими мыслями она целует холодные как камень губы, твердо
веруя, что бесчувственная рука, которую она силится согреть, еще вернется к
жизни и станет любящей рукой, если ей суждено ожить.
Заблуждение сладостное для Плезент Райдергуд! Но как же ей, бедняжке,
устоять против него, если все ухаживают за ее отцом с такой необычайной
заботой, так тревожатся, так следят за ним, проявляют такое радостное
волнение, когда искра жизни разгорается в нем! И вот он начинает дышать
естественно, шевелится, и доктор объявляет, что он здесь, с нами, что он
вернулся из таинственного путешествия, остановившись на полдороге к
невидимой цели.
Том Тутл, стоящий ближе всех к доктору в эту минуту, с горячностью
хватает его за руку. Боб Глемор, Уильям Уильяме и бесфамильный Джонатан -
все они пожимают руки сначала друг другу, а потом доктору. Боб Глемор
сморкается, и бесфамильный Джонатан тоже хотел бы последовать его примеру,
но, не имея платка, должен искать другого выхода для своих чувств.
Плезент проливает слезы, радостные слезы, и ее приятное заблуждение
достигает высшей точки.
В его глазах видно сознание. Он хочет о чем-то спросить. Он желает
знать, где он. Скажите ему.
- Отец, твою лодку перевернуло на реке, а теперь ты в доме мисс Аби
Поттерсон.
Он глядит на дочь, глядит вокруг, закрывает глаза и задремывает у нее
на руке.
Недолговечное заблуждение начинает увядать. Грубое, злобное, тупое лицо
всплывает на поверхность из речных глубин, а быть может, и из иных глубин.
Чем больше он согревается, тем холоднее становятся доктор и его четыре
помощника. Чем больше смягчаются его черты, возвращаясь к жизни, тем суровее
и жестче становятся их сердца по отношению к Райдергуду.
- Теперь он выживет, - говорит доктор, моя руки и поглядывая на
пациента все неодобрительнее.
- И получше его были люди, да им не везло так, - рассуждает Том Тутл,
мрачно качая головой.
- Надо надеяться, что теперь он будет жить по-другому, не так, как я
думаю, - говорит Боб Глемор.
- И не так, как раньше жил, - прибавляет Уильям Уильяме.
- Да нет, где ему! - говорит бесфамильный Джонатан, завершая квартет.
Они разговаривают негромко, щадя его дочь, но она видит, что все они
отступили и стоят кучкой в дальнем углу комнаты, сторонясь его. Подозревать
их в сожалении о том, что он не умер, когда был на полпути к этому, было бы
крайностью, однако они явно хотели бы, чтобы предметом их стараний был
кто-нибудь получше. Посылают весточку мисс Аби за стойку, и та является на
место действия и глядит на Плута издали, шепотом беседуя с врачом. Искра
жизни вызывала к себе глубокий интерес, пока дело оставалось нерешенным, но
теперь, когда она разгорелась в мистере Райдергуде, по-видимому, все желают,
чтобы обстоятельства позволили ей вспыхнуть в ком-нибудь другом, а не в этом
господине.
- Как бы то ни было, - говорит мисс Аби Поттерсон, ободряя их, - вы
исполнили свой долг, как полагается добрым и честным людям, а теперь
идите-ка вниз да выпейте чего-нибудь за счет "Грузчиков".
Все идут вниз, оставив дочь ухаживать за отцом. В их отсутствие к нему
является Боб Глиддери.
- Лицо у него что-то чудное, верно? - говорит Боб, осмотрев пациента.
Плезент слегка кивает головой.
- А очнется, так будет еще чудней, верно? - говорит Боб.
Дочь надеется, что не будет. Почему?
- Когда увидит, где он, понимаете? - объясняет Боб. - Потому что мисс
Аби выставила его за дверь и не велела его больше пускать. А судьба, или как
там она называется, опять его впустила. Ведь чудно, правда?
- По своей воле он бы сюда не пришел, - возражает бедняжка Плезент,
силясь держаться с достоинством,
- Ну да, - отвечает Боб. - А если б и пришел, так его не пустили бы.
Мимолетное заблуждение теперь окончательно рассеялось. Так же ясно, как
она видит на своих руках старого отца, который ничуть не исправился, видит
она и то, что все будут избегать его, когда он придет в себя.
"Уведу его поскорей, - думает Плезент со вздохом, - дома ему лучше".
Скоро все возвращаются в комнату и ждут, чтобы Райдергуд пришел в себя
и понял, как все они будут рады от него избавиться. Собирают какое-то
платье, потому что его собственное насквозь промокло и в данную минуту весь
его костюм состоит из одеяла.
Чувствуя себя все более и более неловко, словно общая неприязнь доходит
до него даже сквозь сон и дает себя знать, пациент, наконец, широко
открывает глаза и с помощью дочери садится в постели.
- Ну, Райдергуд, как вы себя чувствуете? - спрашивает доктор.
Он хрипло отвечает:
- Похвастаться нечем.
И действительно, он возвращается к жизни чрезвычайно угрюмым.
- Я не собираюсь читать вам наставления, но надеюсь, что такой
счастливый исход повлияет на вас в лучшую сторону, - говорит доктор,
значительно качая головой.
В ответ пациент недовольно бурчит что-то непонятное; однако дочь его
могла бы перевести, если бы захотела, что "он не желает слушать попугайную
болтовню".
После этого мистер Райдергуд спрашивает рубашку и, с помощью дочери,
натягивает ее через голову, совершенно так, как сделал бы после драки.
- Ведь это пароход был? - спрашивает он у дочери,
- Да, отец.
- Буду с ним судиться, черт бы его взял! Он мне за Это заплатит.
Сильно не в духе, он застегивает рубашку, раза два или три
останавливаясь, чтобы осмотреть свои руки, словно желая проверить, какие
повреждения он получил в кулачном бою. Потом сварливо требует остальное
платье и медленно одевается, с видимым недоброжелательством к бывшему
противнику и ко всем зрителям. Ему кажется, что нос у него разбит в кровь, и
он несколько раз утирает его тыльной стороной руки, причем еще более
усиливается сходство с кулачным бойцом.
- А где моя меховая шапка? - спрашивает он сердито, грубым голосом,
натянув на себя одежду.
- В реке, - отвечает кто-то.
- Неужели не нашлось честного человека выловить ее? Все вы хороши,
сколько вас ни есть.
Так говорит мистер Райдергуд, со злобой выхватывая из рук дочери
одолженную кем-то шапку, и с ворчаньем напяливает ее на уши. Потом,
поднявшись на слабые еще ноги, он опирается на ее плечо и рычит:
- Стой смирно, не можешь, что ли? Эй, да ты на ногах не держишься, а
туда же! - и уходит с арены, где у него только что произошла небольшая
схватка со Смертью.
¶ГЛАВА IV - Серебряная свадьба§
Мистер и миссис Уилфер встречали годовщину своей свадьбы не в первый
раз, как Лэмли, а уже в двадцать пятый, но они и до сих пор всегда
праздновали этот день в семейном кругу. Не то чтобы из этого празднования
выходило что-нибудь особенно приятное, не то чтобы семья бывала разочарована
из-за того, что не сбывалась надежда особенно радостно встретить этот
знаменательный день. Его отмечали духовно, постом, а не пирами, что давало
миссис Уилфер возможность держаться с величавой мрачностью и показывало эту
внушительную женщину в самом выгодном свете.
В день радостной годовщины эта благородная дама настраивалась так, что
вся целиком состояла из героического долготерпения и героического
всепрощения. Сквозь непроглядный мрак ее спокойствия просвечивали намеки на
былые возможности сделать лучшую партию, херувим же представлялся извергом,
которому бог отдал в награду неизвестно за что такое сокровище, хотя многие,
гораздо более достойные люди, тщетно стремились им завладеть. Эта позиция
херувима по отношению к сокровищу установилась так твердо, что ко дню
годовщины он всегда настраивался на покаянный лад. Возможно, что покаянное
настроение доходило в нем даже до укоров самому себе: как это он посмел
жениться на такой возвышенной личности?
Что касается детей от этого брака, то они знали по опыту, что
торжественная годовщина ничего хорошего не сулит, и с самых юных лет
мысленно выражали в этот день пожелание, чтобы или мама вышла за кого-нибудь
другого, или многострадальный папа женился на ком-нибудь другом. После того
как в доме остались только две младшие сестры, пытливый ум Беллы в первую же
годовщину бесстрашно поднялся на головокружительную высоту вопроса,
иронически обращенного к себе самой: что папа нашел в маме, чтобы разыграть
такого дурачка и предложить ей руку и сердце?
Но вот, наконец, год снова выводит на сцену и этот торжественный день
вслед за другими днями, и Белла приезжает в коляске Боффинов, чтобы почтить
своим присутствием семейный праздник. В доме Уилферов было принято возлагать
в этот день пару кур на алтарь Гименея, и Белла заранее прислала записку,
что привезет жертвоприношение сама.
Итак, соединенными усилиями лошадей, пары слуг, четырех колес и одной
собачки цвета плум-пудинга и в таком же неудобном ошейнике, как у самого
Георга IV, Беллу с ее курами подвозят к родительскому порогу. Их встречает
сама миссис Уилфер, причем ее величавость, как в большинстве таких случаев,
еще усугубляется загадочной и необыкновенно сильной зубной болью.
- Вечером мне не нужна будет коляска, - сказала Белла слуге, - я
вернусь пешком.
Лакей миссис Боффин поднес руку к шляпе и, уже на выходе, встретил
грозный взгляд миссис Уилфер, долженствовавший внушить наглецу, что
ливрейные слуги в этом доме отнюдь не редкость, каковы бы ни были его
лакейские мысли на этот счет.
- Ну, милая мама, как вы себя чувствуете? - спросила Белла.
- Я здорова, Белла, насколько можно этого ожидать, - отвечала миссис
Уилфер.
- Боже мой, - сказала Белла, - что это вы говорите! Ведь я не вчера
родилась.
- Вот-вот, сегодня она с утра такая, - вмешалась Лавви, выглядывая
из-за плеча миссис Уилфер. - Тебе хорошо смеяться, Белла, но это так
раздражает, что просто нельзя себе представить.
Миссис Уилфер, взгляд которой был до такой степени преисполнен величия,
что никаких слов при этом уже не требовалось, повела дочерей на кухню, где
полагалось готовить жертвоприношение.
- Мистер Роксмит, - произнесла она с видом покорности судьбе, - был
очень любезен: он предоставил нам на сегодня свою гостиную. Поэтому, Белла,
ты будешь принята в скромном жилище твоих родителей соответственно твоему
теперешнему образу жизни: у нас будут и гостиная и столовая. Твой папа
пригласил мистера Рокемита разделить с нами скромный ужин. Извинившись, что
не может быть у нас, потому что приглашен в другое место, он предложил нам
свою комнату.
Белле было известно, что секретаря никуда не приглашали, кроме разве
его собственной комнаты у мистера Боффина, но она осталась очень довольна
его отказом. "Мы только стесняли бы друг друга, - подумала она, - а это и
без того случается нередко".
Однако ей так захотелось взглянуть на его комнату, что она забежала
туда при первом же удобном случае и внимательно осмотрела все, что в ней
находилось. Комната была и обставлена со вкусом, хотя и небогато, и прибрана
очень чисто. На полках и этажерках стояли книги - английские, французские и
итальянские; в портфелях на письменном столе громоздились деловые бумаги и
какие-то счета, по-видимому относившиеся к имению Боффинов. На том же столе,
аккуратно наклеенное на холст, покрытое лаком и свернутое в трубку, как
карта, лежало то самое объявление, в котором описывались приметы человека,
приехавшего бог знает откуда, чтобы стать ее мужем. Белла вздрогнула при
этом зловещем напоминании, боязливо свернула объявление по-прежнему в трубку
и завязала. Заглядывая во все углы, она увидела гравюру, висевшую над
креслом, - грациозную женскую головку в изящной рамке. "Ах вот как, сударь!
- подумала Белла, останавливаясь перед ней. - Вот как, сударь! Догадываюсь,
на кого это, по-вашему, похоже! А я вам скажу, что это гораздо больше похоже
на дерзость, вот на что!"
С этими словами она убежала: не потому, что оскорбилась, но скорее
потому, что больше нечего было смотреть.
- Вот что, мама, - сказала Белла, вернувшись на кухню с неостывшим еще
на щеках румянцем, - вы с Лавинией думаете, что я, при моем великолепии,
совсем ни на что не гожусь, а я намерена доказать вам обратное. Сегодня я
хочу быть кухаркой.
- Погоди! - возразила ее величественная мамаша. - Я не могу этого
позволить. Кухарка в таком платье!
- Что касается платья, - отвечала Белла, весело роясь в кухонном столе,
- я подвяжу фартук и весь перед закрою полотенцем, а что касается
позволения, то я обойдусь и без него.
- Ты кухарка? - сказала миссис Уилфер. - Ты, которая ни разу не бралась
за стряпню, когда была дома?
- Да, мама, - отвечала Белла, - вот именно.
Она подвязалась белым фартуком и булавками аккуратно приколола к нему
нагрудник, который доходил ей до самого подбородка и крепко обнимал ее за
шею, словно собираясь поцеловать. Ямочки на щеках прелестно выглядели над
этим нагрудником, а под ним не менее прелестной казалась вся ее фигурка.
- Ну, мама, с чего начинать? - спросила Белла, обеими руками откидывая
локоны назад.
- Прежде всего надо изжарить кур.
- Ну конечно! - воскликнула Белла. - И посыпать их мукой и повертывать
на огне, вот так! - Она принялась быстро вращать вертел. - А дальше что?
- Дальше, - произнесла миссис Уилфер, взмахнув перчатками с видом
королевы, которую силой принудили отречься от кухонного престола, - я бы
посоветовала тебе присматривать за ветчиной в кастрюльке, а также
попробовать картофель вилкой. А потом надо приготовить зелень, если ты
настаиваешь на таком недостойном тебя поведении.
- Конечно, настаиваю, мама.
Настояв на своем, Белла приглядывала за одним и забывала про другое,
бралась за другое и забывала про третье, вспоминала о третьем и отвлекалась
к четвертому, потом старалась нагнать упущенное, лишний раз повертывая
вертел и не давая несчастным курам никакой возможности изжариться как
следует. Но стряпать было все-таки очень весело. Тем временем мисс Лавиния
металась между кухней и столовой, накрывая на стол. Эту обязанность Лавви
(всегда занимавшаяся домашним хозяйством с воркотней и очень неохотно)
исполняла на удивление шумно, рывками и толчками: скатерть она стелила так,
что по комнате проносился вихрь, стаканы расставляла так, словно с грохотом
стучались в двери, а ножами и вилками гремела так, что это напоминало скорее
бряцанье мечей в рукопашной схватке.
- Погляди на маму, - шепнула Белле Лавиния, когда стол был уже накрыт и
они вдвоем приглядывали за жарящимися курами. - Будь ты хоть самая
почтительная дочь (про себя, конечно, всегда думаешь, что ты почтительная),
поневоле захочется ткнуть ее в бок чем-нибудь деревянным, когда она сидит в
углу вот так, навытяжку, словно гвоздь проглотила.
- Ты только подумай, - отвечала ей Белла, - что бедный папа тоже должен
был бы сидеть в другом углу и тоже навытяжку!
- Милая моя, ну где же ему, папа так не сумеет, - возразила ей Лавиния,
- он сейчас же развалится на стуле. Право, я не верю, чтобы кто другой сумел
держаться так навытяжку, как мама, или придать своей спине такое
оскорбленное выражение! Что с вами такое, мама? Вы нездоровы?
- Без сомнения я совершенно здорова, - возразила миссис Уилфер,
переводя на младшую дочь взгляд, выражающий надменность и твердость духа. -
Что могло со мной случиться?
- А отчего же вы нос повесили, мама? - отвечала дерэкая Лавви.
- Повесила нос? - повторила ее мамаша. - Повесила нос? Откуда у тебя
такие вульгарные выражения, Лавиния? Если я не жалуюсь, если я молчаливо
мирюсь со своей судьбой, то пусть мои дети будут этим довольны.
- Ну что ж, мама, - возразила ей Лавви, - если уж вы меня сами
заставляете, так я должна почтительно доложить вам, ваши дети премного вам
обязаны за то, что вам вздумалось мучиться зубами каждый раз в годовщину
вашей свадьбы; это с вашей стороны очень великодушно и для детей сущее
удовольствие. А в общем выходит, что и зубной болью можно тоже хвастаться.
- Ты воплощенная дерзость, - отвечала миссис Уилфер, - как ты смеешь
так разговаривать с матерью? Да еще в такой день! Скажи пожалуйста, да ты
знаешь ли, где бы ты была, если б я не отдала свою руку твоему отцу в этот
самый день?
- Нет, милая мама, не знаю, - возразила Лавви, - и при всем моем
уважении к вашим познаниям и талантам, сильно сомневаюсь, чтоб и вы это
знали.
Неизвестно, как изменилось бы поведение миссис Уилфер после такого
бурного натиска на самое уязвимое место в укреплениях героической женщины,
но в эту минуту прибыл парламентерский флаг в лице мистера Джорджа Самсона,
приглашенного на праздник в качестве друга семьи, чья привязанность
находилась теперь в переходной стадии от Беллы к Лавви, и та держала его в
ежовых рукавицах, быть может, за проявленный им дурной вкус, то есть за то,
что он не заметил ее с первого взгляда.
- Поздравляю вас с этим самым днем, миссис Уилфер, - сказал мистер
Джордж Самсон, который по дороге заранее придумал это изящное поздравление.
Миссис Уилфер поблагодарила его благосклонным вздохом и снова покорно
отдалась на растерзание загадочной зубной боли.
- Удивляюсь, что мисс Белла снисходит до стряпни, - нерешительно
произнес мистер Самсон.
Тут мисс Лавиния набросилась на злополучного молодого человека с
уничтожающим замечанием, что, во всяком случае, это не его дело. После чего
мистер Самсон надолго впал в уныние и пребывал в нем до прихода херувима,
который очень удивился, увидев, чем занимается обворожительная женщина.
Тем не менее она настояла на своем и не только приготовила обед, но и
подала его, а потом села и сама за стол, уже без фартука и нагрудника, в
качестве почетной гостьи, причем миссис Уилфер первая откликнулась на
радостное воззвание мужа: "За все предлагаемое нам да возблагодарим
господа..." - похоронным "аминь", словно рассчитывая отбить аппетит у
проголодавшегося семейства.
- Удивительное дело, папа, - сказала Белла, глядя, как он режет курицу,
- отчего это они такие красные внутри? Порода такая, что ли?
- Не думаю, что порода какая-нибудь особенная, душа моя, - возразил
папа. - Я склонен думать, что они не совсем дожарились.
- А должны бы дожариться, - заметила Белла.
- Да, я знаю, милая, - ответил ей отец, - а все-таки они... не совсем
готовы.
Пустили в ход рашпер, и добродушный херувим, нередко занимавшийся в
семейном кругу совсем не херувимскими делами, как это случается видеть на
картинах Старых Мастеров, взялся дожаривать кур. И в самом деле, помимо
глядения в пространство - род деятельности, которому весьма часто предаются
херувимы на картинах, - этот домашний херувим выполнял отнюдь не меньше
самых разнообразных функций, чем его прототип: с той только разницей, что
ему чаще приходилось орудовать сапожной щеткой, чистя обувь для всего
семейства, нежели играть на огромных трубах и контрабасах, и что он проводил
время с пользой, живо и весело бегая по своим делам, вместо того чтобы
парить в небесах и показываться нам в ракурсе, непонятно для какой цели.
Белла помогала ему в дополнительной стряпне, и он был очень этим
доволен, но она же и перепугала его до смерти, спросив, когда они снова сели
за стол, как, по его мнению, жарят кур в Гринвиче и правда ли, что там так
приятно обедать, как об этом рассказывают? Его ответные подмигивания и
укоризненные кивки смешили коварную Беллу чуть не до слез; в конце концов
она подавилась, и Лавиния была вынуждена похлопать ее по спине, после чего
она расхохоталась еще пуще.
Зато ее матушка на другом конце стола весьма тактично умеряла общее
веселье; отец в простоте души то и дело обращался к ней со словами:
- Душа моя, боюсь, что тебе совсем не весело?
- Почему же вам так кажется, Р. У.? - звучно и холодно отвечала она.
- Потому, душа моя, что ты как будто не в духе.
- Нисколько, - возражала ему супруга так же холодно.
- Не хочешь ли взять дужку, милая?
- Благодарю. Я возьму то, что вы мне предложите, Р. У.
- Но, милая, ты, может быть, хочешь взять другой кусок?
- Мне совершенно все равно, тот или этот, Р. У.
И величественная матрона продолжала обедать с таким видом, словно
кормила кого-то другого ради общего блага.
Белла привезла десерт и две бутылки вина - доселе невиданное в день
годовщины великолепие. Миссис Уилфер провозгласила первый тост, первая
подняв бокал.
- Р. У., пью за ваше здоровье!
- Спасибо, милая. И я выпью за твое здоровье.
- За папу и за маму! - сказала Белла.
- Позвольте мне, - вмешалась миссис Уилфер, простирая перчатку. - Нет!
По-моему, не так. Я пила за вашего папу! Но если вы хотите пить и за меня,
то я вам очень благодарна и не возражаю.
- Господь с вами, мама! - перебила ее дерзкая Лавви. - Ведь вы же с
папой обвенчались в этот день, вы с ним теперь одно! Никакого терпения с
вами не хватит!
- Чем бы ни отличался этот день от других, во всяком случае, это не
такой день, Лавиния, чтобы я позволила моей дочери набрасываться на меня и
грубить. Я прошу тебя - нет, приказываю тебе! - не грубить. Р. У., именно
сейчас будет весьма уместно напомнить вам, что это ваше дело - приказывать,
а мое - повиноваться. Это ваш дом, у себя за столом вы хозяин. За наше с
вами здоровье! - И она выпила бокал с ужасающей непреклонностью.
- Я, право, немножко боюсь, милая, что тебе не очень весело, - робко
заикнулся херувим.
- Напротив, мне очень весело, - возразила миссис Уилфер. - Почему это
мне не должно быть весело?
- Мне так показалось, милая, судя по твоему лицу...
- У меня может быть лицо как у мученицы, но не все ли это равно, да и
кто об этом может знать, если я улыбаюсь?
И она улыбнулась, несомненно заморозив своей улыбкой всю кровь в жилах
мистера Джорджа Самсона. Ибо этот молодой человек, встретившись с ней
взглядом, был до такой степени перепуган выражением ее улыбающихся глаз, что
стал доискиваться мысленно, что он сделал такого, чтобы извлечь на себя этот
ужас.
- Душа, вполне естественно, впадает, как бы это выразиться - в мечтания
или, лучше сказать, обращается к прошлому в такие дни, как этот, -
произнесла миссис Уилфер.
Лавви, с вызовом скрестив руки, возразила, но так, однако, чтоб ее не
услышали:
- Бога ради, мама, уж выбирайте поскорей одно или другое, что вам
больше нравится, да и дело с концом.
- Душа естественно обращается к Папе и Маме, - продолжала миссис Уилфер
с ораторским пафосом, - я имею в виду моих родителей, - в то далекое время,
когда заря моей жизни еще едва занималась. Меня считали высокой, возможно,
что я и в самом деле была высокого роста. Папа и мама, несомненно, были
высокого роста. Я редко встречала женщин представительней моей матери и
никогда - представительней отца.
Неукротимая Лавви заметила довольно громко:
- Кем бы ни был наш дедушка, все-таки он не был женщиной.
- Ваш дедушка, - возразила миссис Уилфер, метнув на нее грозный взгляд,
- был именно таков, каким я его описываю, и уж наверное у него полетел бы
кверху тормашками тот из внуков, который позволил бы себе в этом усомниться.
Моя мама лелеяла мечту выдать меня за человека высокого роста. Быть может,
это была слабость с ее стороны, но если так, эта же слабость была и у
прусского короля Фридриха.
Это замечание было адресовано мистеру Джорджу Самсону, который не
отважился вступить с ней в поединок и, съежившись как только мог за столом,
устремил взгляд на свою тарелку. Миссис Уилфер продолжала еще более сурово и
внушительно, словно вызывая на ответ этого труса:
- У мамы все-таки было какое-то предчувствие насчет будущего - она
часто мне говорила: "Только не за коротышку! Дай мне слово, дитя мое, что не
выйдешь за коротышку. Никогда, никогда не выходи замуж за коротышку!" Папа
тоже говаривал (он был человек необыкновенно остроумный), что "китам не к
лицу родниться с кильками". Первые остряки того времени искали его
знакомства, и в нашем доме собиралось изысканное общество. Помню, как
однажды у нас сошлись три гравера на меди и как они обменивались самыми
тонкими остротами и шутками.
Тут мистер Самсон сдался на капитуляцию и, ерзая на стуле, сказал, что
три гравера, конечно, большое общество, и это, наверно, было очень весело.
- Среди гостей, вращавшихся в этом изысканном кругу, одним из самых
замечательных был джентльмен в шесть футов и четыре дюйма ростом. Он не был
гравером.
Тут мистер Самсон сказал, неизвестно по какой причине:
- Нет, конечно нет.
- Этот джентльмен оказался так любезен, что обратил на меня внимание,
и, разумеется, я не могла этого не заметить.
Тут мистер Самсон пробормотал, что, когда дело до этого доходит, не
заметить бывает трудно.
- Я немедленно объявила моим родителям, что его авансы совсем некстати
и что я не могу ответить на его чувство взаимностью. Они спросили, не потому
ли, что он слишком высок? Я ответила, что дело не в высоком росте, но что у
него слишком возвышенный ум. Как я уже говорила, в нашем доме был слишком
блестящий тон, слишком трудно было бы мне, простой и скромной девушке,
поддерживать этот тон в повседневной домашней жизни. Помню, мама всплеснула
руками и воскликнула: "Помяните мое слово, кончится тем, что она выйдет за
коротышку!"
Тут мистер Самсон взглянул на хозяина дома и соболезнующе покачал
головой.
- Впоследствии она предсказывала даже, что муж у меня будет не только
невысокого роста, но и невысокого ума; но это было сказано в пароксизме
материнского разочарования, если можно так выразиться. Через месяц, - и
миссис Уилфер понизила голос, словно рассказывая страшную историю о
привидениях, - я впервые увидела Р. У. - моего мужа. Через год я вышла за
него. В такой день, как сегодня, вполне естественно вспоминаются именно
такие мрачные совпадения обстоятельств.
Мистер Самсон, наконец, освободившись от взгляда миссис Уилфер, словно
из-под караула, глубоко вздохнул и сделал весьма оригинальное и тонкое
замечание насчет того, что подобные предчувствия очень трудно себе
объяснить. Р. У. поскреб в затылке, обвел виноватым взглядом весь стол и,
остановив его на жене, снова попытался заикнуться все о том же:
- Милая, право, я боюсь, что тебе не очень весело?
На что она опять ответила по-старому:
- Напротив, Р. У. Мне очень весело.
Положение злополучного Джорджа Самсона во время этой приятной беседы
было поистине самое незавидное. Ом не только чувствовал себя совершенно
беззащитным под огнем красноречия миссис Уилфер, но и должен был терпеть
нападки Лавинии, которая обращалась с ним хуже, чем с собакой, отчасти желая
показать Белле, что теперь Джордж у нее в руках и она может вертеть им как
хочет, отчасти же в отместку ему самому за то, что он и сейчас явно
восхищается красотой Беллы. Ослепленный, с одной стороны, блеском
красноречия миссис Уилфер, а с другой стороны, омраченный придирками и
хмурыми взглядами Лавинии, которой было посвящено его отвергнутое Беллой
чувство, молодой человек до такой степени не умел скрыть свои страдания, что
на него жалко было смотреть. Если даже ум у него и помутился временно от
таких мучений, то в оправдание ему следует сказать, что голова у него от
природы была слабая и твердостью рассудка он никогда не отличался.
Так проходили эти приятные, усыпанные розами часы, и, наконец, Белле
пришла пора отправляться обратно к Боффинам в сопровождении папаши. Упрятав
ямочки на щеках в капор и завязав ленты, Белла простилась со всеми
домашними, и, когда они вышли на свежий воздух, херувим глубоко вздохнул,
словно ему стало легче.
- Ну, папочка, - сказала Белла, - можно считать, что и эта годовщина
уже миновала.
- Да, милая, вот и еще один год прошел.
Белла еще крепче прижалась к нему и в утешение несколько раз похлопала
его по руке.
- Спасибо, милая, - сказал он, словно утешение было выражено словами. -
Что мне делается, душа моя. Ну, а ты как поживаешь?
- Я нисколько не исправилась, папа.
- Неужели нисколько?
- Да, папа. Напротив, я стала еще хуже.
- Боже ты мой! - воскликнул херувим.
- Я стала хуже, папочка. Я все подсчитываю, сколько мне надо годового
дохода, когда я выйду замуж, и какой суммой - самое меньшее - я могла бы
удовольствоваться. У меня даже морщинки появились на носу. Ты ведь заметил
нынче вечером морщинки у меня на носу?
Папа на это только засмеялся, а Белла, раза два-три встряхнула его
руку.
- Как вам не стыдно, сударь, смеяться, когда вы видите, что ваша
обворожительная женщина дурнеет и вся осунулась. Вам лучше бы приготовиться
заблаговременно. Скоро я уже не смогу скрывать мою жадность к деньгам - это
по глазам будет видно, и когда вы это сами заметите, это вас огорчит, но так
вам и надо: зачем не заметили вовремя? Ну, сударь, мы же с вами заключили
договор! Имеете ли вы что-нибудь сообщить мне?
- Душа моя, я думал, это ты должна мне что-то сообщить.
- Ах, вы так думали, в самом деле? Так что ж вы меня не спросили в ту
самую минуту, как мы с вами вышли из дому? Доверием обворожительных женщин
нельзя шутить. Так и быть, на этот раз я вас прощаю - и... гляди, папа: вот
тебе поцелуй! - Тут Белла приложила пальчик в лайковой перчатке к своим
губам, а потом к губам отца. - А теперь я буду говорить серьезно - мне нужно
сказать тебе - сколько их? - четыре секрета. И заметь! Все очень важные,
серьезные, настоящие секреты. Только чтоб это осталось между нами!
- Номер первый, душа моя?
- Номер первый просто изумит тебя, папа. Как ты думаешь, кто сделал мне
предложение? - И тут она смутилась, хотя начала очень весело.
Папа заглянул ей в лицо, потом опустил глаза, потом опять заглянул ей в
лицо и сказал, что никак не может угадать.
- Мистер Роксмит, папа.
- Да что ты говоришь, душа моя?
- Мистер Роксмит, папа, - отвечала Белла, отделяя слог от слога для
пущей убедительности. - Что ты на это скажешь?
Папа ответил вопросом на вопрос:
- А что ты ему на это сказала, душа моя?
- Конечно "нет", - резко отчеканила Белла.
- Ну, разумеется, - задумчиво ответил ее отец.
- И я высказала ему, почему я считаю этот поступок нарушением доверия с
его стороны и оскорблением себе лично, - продолжала Белла.
- Да, разумеется. Действительно, я и сам удивился. Как это он сунулся в
воду, не спросясь броду, - разузнал бы сначала, что ли. Хотя, как подумаешь,
он, кажется, всегда тобой восхищался.
- Восхищаться мной может любой извозчик, - заметила Белла с
надменностью, отчасти напомнившей ее матушку.
- Очень возможно, душа моя. Ну, а номер второй?
- Номер второй, папа, почти то же, что первый, хотя это и не так
возмутительно. Мистер Лайтвуд сделал бы мне предложение, если б я ему
позволила.
- Надо так понимать, милая, что ты и не собираешься ему позволять?
Белла опять повторила не менее выразительно:
- Что ты, конечно нет! - И отец счел своим долгом отозваться:
- Конечно нет.
- Мне он не нравится, - сказала Белла.
- Этого уже достаточно, - прервал ее отец.
- Нет, папа, этого не достаточно, - возразила Белла, встряхнув его руку
еще два раза. - Ведь я тебе говорила, какая я стала корыстная и дрянная
девчонка? Только потому и считается достаточно, что у него нет ни денег, ни
клиентов и ничего в будущем, ровно ничего, кроме долгов.
- Гм! - ответил херувим, несколько приуныв. - А номер третий, милая?
- Номер третий, папа, гораздо лучше. Это великодушно, благородно,
просто прелестно. Миссис Боффин сама сказала мне по секрету, да, сама, - а
никого правдивей и добрей ее я не видела в жизни, - она сказала, что они с
мужем хотят, чтоб я сделала приличную партию, и, если я выйду замуж с их
согласия, они дадут мне хорошее приданое.
И тут признательная Белла расплакалась от избытка чувств.
- Не плачь, милочка, - сказал ей отец, утирая глаза, - это мне
простительно расчувствоваться немножко, когда я вижу, что моя любимая дочь,
после всех ее разочарований, окружена таким вниманием и со временем,
наверно, будет блистать в свете, но ты сама не плачь, ради бога, не плачь. Я
очень им обоим благодарен. Поздравляю тебя от всего сердца, душа моя.
Тут добродушный и мягкосердечный херувим вытер слезы, а Белла обняла
его за шею и нежно поцеловала посреди дороги, взволнованно тараторя, что он
самый лучший отец и самый лучший друг и что в день своей свадьбы она станет
перед ним на колени и попросит прощения за то, что дразнила его, словно не
знала цены его терпеливому, сострадательному, доброму и вечно юному сердцу.
При каждом новом эпитете она снова принималась целовать отца, так что у
него, наконец, слетела с головы шляпа, и сама Белла расхохоталась без
удержу, когда ветер покатил шляпу по мостовой, а отец бросился ловить ее.
Как только мистер Уилфер поймал шляпу и немножко отдышался, они опять
двинулись дальше, и отец спросил Беллу:
- А четвертый номер, душа моя? Смеющееся лицо Беллы сразу омрачилось.
- Может быть, сейчас еще не стоит говорить про номер четвертый, папа.
Пока что буду надеяться, что еще не все потеряно, что на самом деле этого,
может, и нет, что я ошиблась.
Перемена в Белле вызвала у херувима повышенный интерес к номеру
четвертому, и он негромко спросил:
- Может быть, этого и нет, душа моя? Может быть, чего нет, душа моя?
Белла задумчиво посмотрела на него и покачала головой.
- Нет, все-таки я знаю, что так оно и есть, папа. Слишком даже хорошо
знаю.
- Милая, ты меня совсем расстроила, - отвечал ей отец. - Может быть, ты
еще кому-нибудь отказала, душа моя?
- Нет, папа.
- Ну, кому-нибудь дала согласие? - предположил он, высоко подняв брови.
- Нет, папа.
- Может, есть еще кто-нибудь, кто хочет попытать счастья, если ты ему
позволишь?
- Насколько мне известно, нет, папа.
- Но, может быть, есть такой, который не решается сделать предложение,
а тебе этого хотелось бы? - спросил херувим, прибегая к последнему ресурсу.
- Что ты, папа, конечно нет, - сказала Белла, опять встряхивая его
руку.
- Да, конечно нет, - согласился отец, - Белла, милая, я не усну сегодня
ночью, если ты мне не расскажешь про номер четвертый.
- Ах, папа, ничего хорошего нет в номере четвертом! Мне так жаль, так
не хочется этому верить, я так старалась ничего этого не видеть, что очень
трудно будет сказать даже тебе. Дело в том, что мистера Боффина портит
богатство: он меняется с каждым днем.
- Дорогая моя Белла, надеюсь, что этого нет, уверен, что нет.
- Я тоже надеялась и верила, что нет; но с каждым днем он все больше и
больше меняется к худшему. Не ко мне - со мной он всегда один и тот же, - но
к другим. У меня на глазах он становится подозрительным, капризный,
вздорным, деспотичным, несправедливым. Если богатство когда-нибудь портило
хорошего человека, то оно испортило моего благодетеля. И все-таки, подумай,
как страшна притягательная сила денег! Я это вижу, я боюсь этого и не знаю,
как на меня подействуют деньги, может быть тоже изменят к худшему. И
все-таки я всегда думаю о деньгах, хочу денег; и в той жизни, какую я вижу
перед собой, все деньги, деньги и деньги, и еще то, как деньги могут
изменить жизнь!
¶ГЛАВА V - Золотой Мусорщик попадает, в дурное общество§
Ошибался ли живой и ясный ум маленькой Беллы или Золотой Мусорщик в
самом деле, пройдя через горнило испытаний, оказался шлаком? Худая слава
бежит: скоро все мы это узнаем. В самый вечер ее возвращения с семейного
торжества произошло нечто такое, за чем Белла следила во все глаза,
насторожив уши. В доме Боффинов была одна боковая комната, которая
называлась комнатой мистера Боффина, Далеко не такая пышная, как прочие
апартаменты, она была много уютнее и дышала той семейственной простотой,
которую деспотизм обойщиков упорно изгонял отовсюду, не сдаваясь на
усиленные просьбы мистера Боффина пощадить ту или другую комнату. Итак, хотя
эта комната занимала в доме весьма скромное место, выходя окнами на бывший
угол Сайласа Вегга, и отнюдь не претендовала на бархат, атлас и позолоту, ее
можно было бы сравнить с удобным халатом или теплыми домашними туфлями, и,
когда старичкам хотелось провести вечер особенно приятно, сидя перед
камином, они проводили его в комнате мистера Боффина.
Как только Белла вернулась, ей доложили, что мистер и миссис Боффин
сидят в этой комнате. Войдя в нее, она застала там и секретаря: должно быть,
он пришел по делу, потому что стоял с какими-то бумагами в руке возле стола,
на котором горели затененные колпачками свечи, а мистер Боффин сидел за этим
столом, откинувшись на спинку кресла.
- Вы заняты, сэр, - сказала Белла, нерешительно останавливаясь в
дверях.
- Нисколько, милая, нисколько. Вы же свой человек. Мы вас не считаем за
гостью. Входите же, входите. Вот и старушка сидит в своем уголку.
Миссис Боффин подтвердила его слова приветливым кивком и улыбкой, и
Белла, взяв книжку, села в углу у камина, рядом с рабочим столиком миссис
Боффин. Место мистера Боффина было по другую сторону камина.
- Ну, Роксмит, - сказал Золотой Мусоищик и так резко стукнул по столу,
чтобы привлечь его внимание, что Белла вздрогнула, перевертывая страницу, -
на чем же мы остановились?
- Вы говорили, сэр, - неохотно ответил секретарь, бросив взгляд на
остальных присутствующих, - что пора уже назначить мне вознаграждение.
- Вас не убудет, если вы скажете "жалованье", любезный, - сердито
заметил мистер Боффин. - Какого черта! Когда я служил, то не разговаривал
про вознаграждение.
- Жалованье, - сказал секретарь, поправляясь.
- Роксмит, вы не гордец, надеюсь? - сказал мистер Боффин, глядя на него
искоса.
- Надеюсь, что нет, сэр.
- Вот я так не гордился, когда был беден, - продолжал мистер Боффин. -
Гордость с бедностью плохие товарищи. Не забывайте этого. Да и как это
можно? Само собой разумеется, если человек беден, так ему нечем гордиться.
Вздор и пустяки.
Слегка наклонив голову и глядя несколько удивленно, секретарь,
казалось, соглашался с ним: губы его шевелились, произнося слово "вздор".
- Ну так вот, насчет этого самого жалованья, - сказал мистер Боффин. -
Сядьте!
Секретарь сел.
- Почему же вы раньше не сели? - подозрительно спросил мистер Боффин. -
Надеюсь, не из гордости? Да, так насчет жалованья. Я обдумал это дело и
назначаю вам две сотни в год. Как по-вашему? Довольно этого или нет?
- Благодарю вас. Прекрасное предложение.
- Я ничего не говорю, знаете ли, - объяснил мистер Боффин, - может, это
и больше чем нужно. И я вам скажу почему. Человек состоятельный, вроде меня,
обязан считаться с рыночной ценой. Сначала я в этом не так хорошо
разбирался, а потом, когда познакомился с другими состоятельными людьми, так
узнал, какие обязанности налагает богатство. Нельзя же мне вздувать рыночные
цены потому только, что у меня самого денег куры не клюют. Овца на рынке
стоит столько-то, и я должен платить столько-то, но не больше. Секретарь на
рынке стоит столько-то, и я должен платить столько-то, но не больше. А
впрочем, что ж, для вас я могу сделать исключение.
- Вы очень добры, мистер Боффин, - сказал секретарь с видимым усилием.
- Значит, мы установили цифру, - сказал мистер Боффин, - две сотни в
год. Значит, с цифрой у нас покончено. Теперь, чтоб у нас не было
недоразумений насчет того, что мне нужно за две сотни в год. Если я плачу за
овцу, я покупаю ее целиком. Точно так же, если я плачу за секретаря, я
покупаю его целиком.
- Другими словами, вы приобретаете все мое время?
- Конечно. Послушайте, - сказал мистер Боффин, - не то чтоб мне нужно
было все ваше время: можете взять и книжку на минуту-другую, когда вам
нечего будет делать; хотя, я думаю, для вас всегда найдется какое-нибудь
полезное занятие. Но мне нужно, чтоб вы постоянно были на месте. Для меня
удобнее, чтоб вы во всякое время были тут, под рукой. Надеюсь поэтому, что
от завтрака до ужина вы не будете уходить из дому.
Секретарь поклонился.
- В прежние времена, когда я сам был на службе, - продолжал мистер
Боффин, - разве я мог разгуливать по своей воле, где мне нравится? Значит, и
вы тоже не можете разгуливать, где вам нравится. За последнее время у вас
завелась такая привычка; но, может, это оттого, что мы раньше не
договорились как следует. А теперь давайте договоримся, и пусть это будет
вот как: если вам нужно уйти, вы спросите разрешения.
Секретарь опять поклонился. Видно было, что ему неловко, что он удивлен
и чувствует себя оскорбленным.
- Я велю провести колокольчик из этой комнаты в вашу, - сказал мистер
Боффин, - и буду звонить, когда вы мне понадобитесь. А сейчас больше не
припомню, что еще я хотел вам сказать.
Секретарь встал, собрал бумаги и вышел. Глаза Беллы, проводив его до
дверей, остановились на мистере Боффине, который самодовольно откинулся на
спинку кресла, и снова обратились к книге.
- Я позволил распуститься этому голубчику, моему молодому человеку, -
сказал мистер Боффин, вставая и прохаживаясь по комнате. - Так нельзя. Надо
его поставить на место. Человек состоятельный имеет обязанности по отношению
к другим состоятельным людям и за своими подчиненными должен смотреть в оба.
Белла чувствовала, что миссис Боффин расстроена и что глаза этого
доброго создания стараются прочесть на ее лице, насколько внимательно она
прислушивалась к разговору и какое он произвел на нее впечатление. Поэтому
глаза Беллы еще внимательнее устремились на книгу, и она перевернула
страницу с видом глубокой заинтересованности.
Миссис Боффин долго сидела задумавшись над своей работой.
- Нодди, - наконец сказала она.
- Да, милая, - отозвался Золотой Мусорщик, прерывая свою прогулку по
комнате.
- Извини, что я вмешиваюсь, Нодди, но право же! Не был ли ты сегодня
слишком строг с мистером Роксмитом? Не был ли ты немножко, самую малость, не
такой как раньше?
- Еще бы, старушка, надеюсь, что не такой, - ответил ей мистер Боффин
весело, даже хвастливо.
- Надеешься, голубчик?
- Нам нельзя оставаться все такими же, как раньше, старушка. Как же ты
этого еще не поняла? Не годится нам больше вести себя по-старому, иначе все
нас будут только обворовывать да обманывать. Раньше мы не были богачами, а
теперь мы богачи: это большая разница.
- Ох, да, большая разница! - сказала миссис Боффин с тихим, протяжным
вздохом, снова опуская работу и глядя на огонь.
- И нам надо считаться с этой разницей, - продолжал ее муж, - так,
чтобы не ударить в грязь лицом, - вот мы какими должны быть. Нам теперь
приходится остерегаться всех и каждого, потому что каждый норовит запустить
лапу тебе в карман; и никак нельзя забывать, что денежки счет любят; деньги
к деньгам, а без них ничего не будет.
- Если уж все помнить, - сказав миссис Боффин, бросив работу и глядя на
огонь, - так помнишь ли ты, Нодди, что ты говорил мистеру Роксмиту, когда он
впервые пришел к тебе в "Приют" наниматься? Ты говорил, что если б богу было
угодно сохранить жизнь Джону Гармону, то мы были бы довольны одной насыпью,
которая нам завещана, и даже не мечтали бы обо всем остальном.
- Как же, помню, старушка. Только мы тогда еще не знали, что значит
владеть всем остальным. Получили новую одежку, только еще не надевали ее. А
теперь мы ее носим; носим, значит, но ней и надо протягивать ножки.
Миссис Боффин снова взялась за рукоделье и молча работала иглой.
- Что касается этого Роксмита, моего молодого человека, - сказал мистер
Боффин, понизив голос и оглянувшись на дверь из боязни, чтоб его кто-нибудь
не подслушал, - так с ним надо обращаться так же, как и с лакеями. Я теперь
знаю, что их надо прижимать, а не то они тебя прижмут. Если ими не
командовать, так они, наслушавшись всякого вранья о твоем прошлом, будут
думать, что ты ничуть не лучше их, если не хуже. Только и можно взять
строгостью, не то совсем пропадешь, поверь мне, старушка.
Белла украдкой метнула на него быстрый взгляд из-под ресниц и увидела
темную тучу подозрений, скупости, чванства, омрачавшую когда-то ясное,
открытое лицо.
- Однако это неинтересно для мисс Беллы, - сказал он. - Верно, Белла?
Обманщица Белла взглянула на него с задумчиво-рассеянным выражением,
словно мысли ее были заняты книгой и она не слыхала ни единого слова!
- Ага! Нашла себе занятие получше, чем нас слушать, - сказал мистер
Боффин. - Правильно, правильно! Тем более что вас нечего учить, милая, вы
себе цену знаете!
Слегка покраснев от этого комплимента, Белла возразила:
- Надеюсь, сэр, вы не считаете меня тщеславной?
- Нисколько, милая, - ответил мистер Боффин. - Напротив, я считаю очень
похвальным, что вы в вашем возрасте идете в ногу с веком и знаете, чего
хотите. Вы правы. Ищите денег. Деньги - это главное. С вашей красотой у вас
будут и деньги. Прибавьте к ним те деньги, которые мы с радостью дадим вам,
и вы будете жить и умрете в богатстве! Только так и стоит жить и умирать! -
умиленно воскликнул мистер Боффин. - В богатстве!
Лицо миссис Боффин приняло горестное выражение, и, внимательно
посмотрев на мужа, она обратилась к приемной дочери:
- Не слушайте его, Белла, милочка.
- Как? - воскликнул мистер Боффин. - Что такое? Почему не слушать?
- Я не то хочу сказать, - с грустным взглядом ответила миссис Боффин, -
я хочу сказать, верьте только тому, что он добр и великодушен, Белла, ведь
он лучше всех на свете. Нет, Нодди, дай мне сказать хоть слово. Ты все-таки
лучше всех на свете.
Она говорила так, как будто мистер Боффин возражал против этого: на
самом деле он ни единым словом не выразил своего несогласия.
- А к вам, милая моя Белла, - сказала миссис Боффин все с тем же
печальным выражением, - к вам он очень привязан, что бы ни говорил;
поверьте, родной ваш отец не может принимать в вас больше участия и больше
вас любить.
- Вот еще! - воскликнул мистер Боффин. - Что бы он ни говорил! Да я
прямо так и говорю! Поцелуйте меня, деточка, пожелайте нам спокойной ночи и
позвольте мне подтвердить то, что сказала моя старушка. Я очень вас люблю,
милая, и совершенно с вами согласен: мы с вами уж позаботимся о том, чтобы
вы были богаты. Эта ваша красота (которой вы имеете право гордиться, хотя в
вас этого нет) стоит денег, и деньги у вас будут. Эти деньги тоже будут
стоить денег, вы и на них наживетесь. У ваших ног золото. Спокойной ночи,
милая.
Однако Белла осталась вовсе не так довольна его заверениями и картиной
будущего богатства, как следовало ожидать. Целуя миссис Боффин и желая ей
спокойной ночи, она чувствовала, что ей почему-то совестно глядеть на все
еще печальное лицо этой доброй женщины и видеть ее явные старания оправдать
мужа. "Какая нужда его оправдывать? - думала Белла, сидя у себя в комнате. -
Все, что он говорил, конечно, очень разумно и, конечно, очень верно. Это как
раз то, что и я нередко себе говорю. Но почему мне это не нравится? Да, не
нравится, и хотя он мой благодетель, я его осуждаю за это. Так скажи,
пожалуйста, что это значит, ты, ветреная маленькая дрянь?" - строго спросила
Белла, по привычке глядя на свое отражение в зеркале.
Зеркало, вызванное на объяснение, дипломатически скромно молчало, и
Белла легла спать с тяжестью на душе, которая была гораздо хуже простой
усталости. А наутро она опять ожидала увидеть тучи на челе Золотого
Мусорщика, еще сильнее сгустившиеся тучи.
Теперь она часто сопровождала его в утренних прогулках по улицам; и как
раз в это время начала разделять о ним довольно странное занятие. Всю свою
жизнь он провел в четырех стенах, за скучной и тяжелой работой, и теперь с
детской радостью ходил по лавкам. Это было для него ново, составляло одно из
удовольствий его свободной жизни и не меньше радовало его жену. В течение
многих лет они могли гулять по Лондону только в воскресенье, когда все лавки
были закрыты, и теперь, когда каждый день на неделе стал для них праздником,
они наслаждались неистощимым разнообразием и фантастической прелестью
товаров, выставленных на витринах. Главные улицы казались им огромным
театром, а пьеса ребячески забавной и новой; а в тех пор как Белла стала
своей в их доме, Боффины всегда сидели в первом ряду и изо всех сил хлопали
в ладоши. Но теперь мистер Боффин стал интересоваться только книжными
лавками; больше того - хотя само по себе это особого значения не имело, -
редкими книгами одного только рода.
- Посмотрите-ка сюда, милая, - говаривал мистер Боффин, подводя Беллу
за руку к витрине книготорговца, - вы увидите издали, у вас глазки не только
ясные, но и зоркие. Так вот, посмотрите хорошенько, милая, и скажите мне,
нет ли там какой-нибудь книжки про скупцов?
Если Белла замечала такую книгу, мистер Боффин немедленно вбегал в
магазин и покупал ее. А если таковой не находилось, они разыскивали другую
книжную лавку, и мистер Боффин говорил:
- Ну, смотрите хорошенько, милая, нет ли здесь какой-нибудь "Жизни
скупца" или другой книжки в этом роде; нет ли тут жизнеописаний каких-нибудь
чудаков, которые могли бы оказаться скрягами.
Белла с величайшим вниманием рассматривала витрину, а мистер Боффин тем
временем глядел ей в лицо. Как только она указывала на книжку под заглавием
"Жизнеописания чудаков", "Анекдоты из жизни оригиналов", "Записки о странных
людях" или что-нибудь похожее, мистер Боффин, весь просияв, бросался в
магазин и покупал книгу. Формат, цена, качество не играли никакой роли.
Всякую книжку, обещавшую возможность познакомиться с биографией скряги, он
покупал, не медля ни минуты, и нес домой. Узнав у одного книготорговца, что
целый отдел "Ежегодного сборника" отведен чудакам, мистер Боффин сразу купил
весь комплект этого замысловатого труда и начал таскать домой но частям,
причем один том доверял Белле, а три нес сам. Чтобы покончить с этим делом,
им понадобилось около двух недель. После такой работы у мистера Боффина
только пуще разыгрался аппетит на жизнеописания скупцов, и он снова пустился
их разыскивать.
Скоро Белле уже не нужно было подсказывать чего искать: они с мистером
Боффином договорились, что искать надо только жизнеописания скупцов. Утро за
утром они вместе бродили но городу, занятые этими оригинальными поисками.
Литература о скупцах попадалась редко, на сотню неудач бывал разве один
случай удачи, и все же мистер Боффин искал своих скупцов так же неутомимо и
рьяно, как и в первый день. Любопытно, что Белла никогда не видела этих книг
в доме и не слышала от мистера Боффина ни слова насчет их содержания. Он,
казалось, копил книги о скупцах так же, как они копили свои деньги. Как
скупцы тряслись над ними, и держали их в секрете, и прятали их, так и мистер
Боффин трясся над книгами, держал их в секрете и куда-то прятал. Но можно
было заметить, и Белла без сомнения очень хорошо это заметила, что,
продолжая накупать все эти мрачные хроники со страстью Дон-Кихота,
собирающего рыцарские романы, он начал тратить деньги уже не такой щедрой
рукой. И нередко, когда он выходил из лавки с новой покупкой, с новым
описанием жизни одного из этих несчастных маньяков, Белла едва не
отшатывалась в сторону, слыша сухой хитрый смешок, с каким он брал ее под
руку и вел домой. Миссис Боффин, видимо, не знала о его новой склонности. Он
никогда не заговаривал об этом, разве на утренних прогулках, когда они с
Беллой были вдвоем; Белла тоже молчала, думая, что он как бы доверил ей свою
тайну; да и тревожное лицо миссис Боффин, каким оно было в тот вечер, тоже
часто вспоминалось ей.
Пока происходили все эти события, миссис Лэмл неожиданно открыла, что в
Белле есть обаяние, и настолько притягательное, что она ему не может
противиться. Лэмли, впервые представленные Боффинам этими милыми
Венирингами, бывали у Боффинов на парадных приемах, и до сих пор миссис Лэмл
ничего особенного в Белле не замечала, а тут вдруг сразу сделала такое
открытие.
"Это просто что-то необыкновенное, - говорила она миссис Боффин, - я до
глупости чувствительна ко всякой красоте, но это не совсем то; я никогда не
могла устоять перед такими изящными манерами, но и это не то; тут что-то
гораздо сильнее, и просто даже не подберешь слов, до какой неописуемой
степени меня пленила эта очаровательная девушка".
Очаровательная девушка, услышав все это в передаче миссис Боффин,
которая гордилась красотою Беллы и готова была на что угодно, лишь бы
доставить ей удовольствие, естественно, нашла, что миссис Лэмл женщина
проницательная и со вкусом. В ответ на такие чувства она стала очень любезна
с миссис Лэмл и дала ей гозможность ближе с собой познакомиться, так что
восхищение стало взаимным, хотя со стороны Беллы оно всегда казалось более
сдержанным, чем у восторженной Софронии. Как бы то ни было, теперь они так
часто виделись, что в течение некоторого времени в карете Боффинов гораздо
реже ездила миссис Боффин, чем миссис Лэмл, - добрая душа нисколько не
завидовала такому предпочтению, замечая кротко:
- Миссис Лэмл моложе и больше ей подходит для компании; да и в моде она
больше смыслит.
Кроме всего прочего, между Беллой Уилфер и Джорджианой Подснеп была еще
и та разница, что Белле отнюдь не грозила опасность увлечься Альфредом. Она
его недолюбливала и не доверяла ему. В самом деле, она была так
наблюдательна и умна, что в конце концов перестала доверять и его жене, хотя
по своей ветрености и тщеславному легкомыслию оттеснила недоверие куда-то в
самый уголок своей души и там его позабыла.
Миссис Лэмл, в качестве близкого друга, желала, чтобы Белла сделала
самую лучшую партию. Миссис Лэмл говорила шутя, что, право, надо бы показать
нашей красавице, прелестной Белле, какие у них с Альфредом имеются под рукой
богатые женихи, и тогда все они, как один человек, падут к ее ногам.
Воспользовавшись удобным случаем, миссис Лэмл представила ей самых приличных
из тех лихорадочных, хвастливых и бесконечно развязных джентльменов, которые
вечно околачивались в Сити, интересуясь биржей, греческими, испанскими,
индийскими, мексиканскими, учетом векселей, тремя четвертями и семью
восьмыми дисконтного процента. Они, со свойственной им галантностью,
принялись ухаживать за Беллой так, как будто она сочетала в себе и славную
девчонку, и породистую лошадь, и отличной работы "эгоистку" {Экипаж.}, и
замечательную трубку. Но ни малейшего успеха они не имели, хотя даже
очарования мистера Фледжби были пущены в ход.
- Боюсь, милая Белла, что вам очень трудно понравиться, - сказала
однажды миссис Лэмл, сидя в карете.
- Я и не надеюсь, что мне кто-нибудь понравится, - отвечала Белла,
томно взмахнув ресницами.
- Право, душечка, - возразила Софрония, качая головой и улыбаясь самой
сладкой из своих улыбок, - очень нелегко будет найти человека, достойного
вас и вашей красоты.
- Дело не в человеке, дорогая моя, - спокойно ответила Белла, - а в
хорошо поставленном доме.
- Душечка, - возразила миссис Лэмл, - ваше благоразумие меня просто
изумляет, где вы так хорошо изучили жизнь? Но вы правы. В таком случае, как
ваш, самое важное - хорошо поставленный дом. Вы не можете перейти от
Боффинов в такой дом, который вам не подходит, и даже если одной вашей
красоты тут будет мало, то, надо полагать, мистер и миссис Боффин захотят...
- Да! Они уже это и сделали, - прервала ее Белла.
- Быть не может! В самом деле?
Огорченная мыслью, что она проговорилась раньше времени, Белла решила
все же не отступать и от огорчения стала держаться несколько вызывающе.
- То есть они мне сказали, что собираются дать мне приданое, как своей
приемной дочери, - объяснила она, - если вы это имели в виду. Но,
пожалуйста, никому не говорите об этом.
- Не говорить! - повторила миссис Лэмл, словно это было совершенно
немыслимо и взволновало все ее чувства. - Не говорить!
- Вам я могу сказать, миссис Лэмл, - начала опять Белла.
- Душенька, зовите меня Софронией, иначе я не стану звать вас Беллой.
С коротким, капризным "о!" Белла согласилась на это.
- О! Ну тогда, Софрония. Вам я могу сказать, Софрония, что у меня нет
сердца, как это называется, и вообще я думаю, что все это пустяки.
- Какая смелость! - прошептала миссис Лэмл.
- И потому, - продолжала Белла, - я не ищу, чтобы мне понравились, мне
этого не надо; разве только в одном смысле, о чем я уже говорила. Все
остальное мне безразлично.
- Но вы не можете не нравиться, Белла, - сказала миссис Лэмл,
поддразнивая Беллу лукавым взглядом и самой сладкой улыбкой, - ваш муж
должен гордиться и восхищаться вами, и с этим вы ничего поделать не можете.
Вы, может быть, не ищете, чтобы вам понравились, и может быть, не хотите
нравиться, но тут уж ничего не поделаешь, дорогая; вы нравитесь против вашей
воли, так что почему бы вам и не выбрать по своему вкусу, если можно.
Самая грубость этой лести подтолкнула Беллу рассказать, что она и в
самом деле понравилась, не желая этого.
У нее было смутное опасение, что рассказывать об этом не нужно, но,
хотя она и предчувствовала, что впоследствии это может наделать вреда, ей
все же не приходило в голову, к каким результатам может привести ее
откровенность, - и она начала:
- Не говорите о том, что можно нравиться и не желая этого. С меня за
глаза хватит.
- Как? - воскликнула миссис Лэмл. - Уже подтвердилось, что я права?
- Не стоит об этом говорить, Софрония, и больше не будем. Не
спрашивайте меня.
Это настолько ясно говорило "спросите меня", что миссис Лэмл так и
сделала.
- Расскажите мне, Белла. Ну же, милочка! Какой это нахал осмелился
надоедать, пристав как репей к вашим прелестным юбкам, так что его насилу
отцепили?
- В самом деле нахал, - ответила Белла, - и такой, что даже
похвастаться нечем! Но не спрашивайте меня!
- Угадать?
- Вам ни за что не угадать. Что вы скажете про нашего секретаря?
- Милая! Этот отшельник-секретарь, который всегда пробирается по черной
лестнице, так что его никто никогда не видит?
- Не знаю, как он там пробирается по черной лестнице, -
пренебрежительно отвечала Белла, - по-моему, ничего подобного за ним не
водится; а что его никогда не видно, так я была бы рада совсем его не
видеть, хотя его так же видно, как и вас. Но я-то, грешная, ему понравилась;
и он еще имел дерзость мне в этом признаться.
- Дорогая моя Белла, не мог же этот человек сделать вам предложение?
- Вы в этом уверены, Софрония? - отвечала Белла. - А я - нет. По правде
сказать, я уверена как раз в обратном.
- Он, должно быть, с ума сошел, - сочувственно отозвалась миссис Лэмл.
- Нет, был как будто в своем уме, - возразила Белла, вскидывая голову,
- и даже проявил красноречие. Я ему высказала, что я думаю о его декларации
и обо всем его поведении, и прогнала его. Конечно, все это было очень
некстати и очень для меня неприятно. Однако это до сих пор остается в тайне.
Это слово дает мне случай заметить, Софрония, что я как-то невзначай
доверила вам тайну: надеюсь, вы о ней никому не расскажете.
- Не расскажете! - повторила миссис Лэмл с прежним чувством. - Конечно
нет!
На этот раз Софрония в доказательство своих слов нашла нужным
перегнуться и тут же, в коляске, поцеловать Беллу поцелуем Иуды, ибо,
пожимая после этого руку Беллы, она думала: "По твоему собственному
признанию, мне не за что тебя щадить, тщеславная и бессердечная девчонка,
которая зазналась благодаря глупой стариковской прихоти мусорщика. Если мой
муж, пославший меня сюда, задумает какой-нибудь план и наметит тебя в
жертвы, я больше не буду ему мешать". И в эту яже самую минуту Белла думала:
"Почему я всегда в разладе сама с собой? Почему я рассказала, словно по
принуждению, то, о чем должна была молчать? Почему я вздумала дружить с этой
женщиной, вопреки голосу моего сердца?"
Как обычно, зеркало ничего ей на это не ответило, когда она вернулась
домой и обратилась к нему с вопросом. Быть может, если б она обратилась к
другому, лучшему оракулу, результат был бы иной, более удовлетворительный;
но она этого не сделала, и потому дальше все пошло так, как и следовало
ожидать.
Насчет одного пункта, касавшегося ее наблюдений за мистером Боффином,
ее мучило сильное любопытство: это был вопрос, следит ли за ним и секретарь,
и замечает ли он в нем ту верную и неуклонную перемену, какую подметила она?
С Роксмитом она почти не разговаривала, поэтому ей было очень трудно это
узнать. Теперь их разговоры не выходили за пределы соблюдения самых
необходимых приличий в присутствии мистера и миссис Боффин; а если Белла
случайно оставалась наедине с секретарем, он немедленно выходил из комнаты.
Читая или занимаясь рукоделием, она старалась угадать его мысли по выражению
лица, поглядывая на него украдкой, но ничего не могла разобрать. Вид у него
был подавленный, однако собой он выучился владеть превосходно, и когда
мистер Боффин резко говорил с ним при Белле или как-нибудь иначе проявлял
себя с новой стороны, на лице секретаря нельзя было прочесть ровно ничего,
словно на стенке. Слегка сдвинутые брови, выражавшие одно только
сосредоточенное, почти механическое внимание, губы, сжатые, быть может, для
того, чтобы скрыть презрительную улыбку, - вот что она видела с утра до
ночи, изо дня в день, из недели в неделю, - однообразным, неизменным,
застывшим, как у статуи.
Хуже всего было то, что совершенно незаметно, к большой досаде Беллы, о
чем она и горевала со свойственной ей пылкостью, получилось так, что,
наблюдая за мистером Боффином, она постоянно наблюдала и за секретарем.
"Неужели вот это не заставит его взглянуть на меня? Может ли быть,
чтобы вот это не произвело на него никакого впечатления?" Такие вопросы
Белла задавала себе столько же раз в день, сколько в нем было часов.
Невозможно узнать. Всегда одно и то же застывшее лицо.
"Неужели он способен на такую низость - продать даже свой характер за
две сотни в год?" - думала Белла. И потом: "А почему же и нет? Вопрос
просто-напросто сводится к тому, кто чего стоит. Думаю, что я и сама продала
бы свой характер, поступилась бы им, если б мне за это дали подороже". И
снова она приходила в разлад с самой собою.
Лицо мистера Боффина тоже приобрело теперь непроницаемость, только
иного рода. Прежнее простодушное выражение скрывалось теперь под маской
хитрости, которая не позволяла разглядеть даже и добродушие. Даже улыбка его
стала хитрой, словно он изучал улыбки на портретах скряг. За исключением
редких вспышек раздражения или грубых хозяйских окриков, его добродушие
по-прежнему оставалось при нем, но оно имело теперь неприятный оттенок
подозрительности; и хотя в его глазах порою искрился смех и все его лицо
улыбалось, он вечно сидел, обхватив колени руками, словно ему хотелось
уберечь себя от кого-то, и он всегда был настороже, чтобы его как-нибудь не
украли.
Украдкой следя за этими двумя лицами и сознавая, что это тайное занятие
неизбежно должно наложить отпечаток и на нее самое, Белла пришла к выводу,
что между всеми ними нет ни одного искреннего и правдивого лица, кроме лица
одной только миссис Боффин. Оно стало ничуть не менее искренним оттого, что
сделалось менее лучезарным, чем встарь, правдиво отражая в своей тревоге и
печали каждую новую черточку, каждую перемену в Золотом Мусорщике.
- Роксмит, - сказал мистер Боффин однажды вечером, когда все сидели в
его комнате и они с секретарем просматривали какие-то счета, - я трачу
слишком много денег. По крайней мере вы тратите слишком много моих денег.
- Вы богаты, сэр.
- Нет, я не богат, - возразил мистер Боффин. Ответ был так резок, что
почти равнялся обвинению во лжи. Но секретарь даже бровью не новел.
- Говорю вам, я не богат, - повторил мистер Боффин, - и я этого не
допущу.
- Вы не богаты, сэр? - с расстановкой повторил секретарь.
- Ну, если даже и богат, так это мое дело, - возразил мистер Боффин. -
Я не собираюсь швырять деньги зря для вашего или чьего бы то ни было
удовольствия. Вам бы это тоже не понравилось, будь это ваши деньги.
- Даже и в таком маловероятном случае, сэр...
- Помолчите лучше! - сказал мистер Боффин. - Ни в каком случае вам это
не должно нравиться. Ну вот! Я не хотел быть грубым, но вы меня рассердили,
да и в конце концов я тут хозяин. И останавливать я вас не хотел, прошу
прощения. Так что говорите, только не противоречьте мне. Вам никогда не
попадалась жизнь Элвса, - вернулся он, наконец, к своей излюбленной теме.
- Скряги?
- Да, люди зовут его скрягой. Всегда надают каких-нибудь прозвищ. Так
вам приходилось читать о нем?
- Кажется, да.
- Он никогда не сознавался, что богат, а между тем мог бы купить двоих
таких, как я. Приходилось вам слышать про Дэниела Дансера?
- Тоже скряга? Да, приходилось.
- Вот это был молодец, да и сестрица от него не отставала, - продолжал
мистер Боффин. - Они тоже не говорили, что богаты. А если бы назвались
богачами, то, может, и богатства не было бы.
- Они жили и умерли в самой жалкой нищете. Разве не так, сэр?
- Нет, это мне неизвестно, - отрезал мистер Боффин.
- Тогда это не те скупцы, о которых я говорю. Эти жалкие твари...
- Не бранитесь, Роксмит, - сказал мистер Боффин.
- ...эти примерные братец и сестрица жили и умерли в самой ужасающей
грязи.
- Значит, им так нравилось, - сказал мистер Боффин. - И сколько бы они
ни тратили денег, думаю, им жилось бы не лучше. Но все-таки я не собираюсь
швырять свои деньги за окно. Тратьте поменьше. Дело в том, что вы здесь мало
бываете, Роксмит. Тут каждая мелочь все время требует внимания. А то,
пожалуй, кому-нибудь из нас придется умереть в работном доме.
- Насколько я помню, сэр, так думали и те люди, о которых вы говорили,
- спокойно заметил секретарь.
- И очень похвально, доказывает независимость, - сказал мистер Боффин.
- Однако теперь оставим их в стороне. Уведомили вы хозяев, что съезжаете?
- Уведомил, как вы наказывали, сэр.
- Тогда вот что я вам скажу: заплатите за три месяца вперед, заплатите
вперед, это в конце концов выйдет дешевле, и сейчас же перебирайтесь ко мне,
чтобы всегда быть под рукой, да сократите расходы. Квартирная плата пойдет
за мой счет, а мы постараемся на чем-нибудь сэкономить. У вас, кажется, есть
хорошая мебель, это верно?
- Да, мебель в комнатах моя собственная.
- Тогда мне не придется покупать для вас новую. А если вы такой уж
независимый и захотите передать мне свою мебель вместо платы за квартиру, то
пожалуйста, как хотите, если вам от этого станет легче. Я об этом не прошу,
но не стану вам препятствовать, если вы это сочтете своим долгом. А насчет
комнаты, - выбирайте любую пустую комнату на верхнем этаже.
- Мне годится всякая комната, - сказал секретарь.
- Можете выбрать любую, - ответил мистер Боффин, - это будет все равно
что шиллингов восемь или десять прибавки к вашим доходам. Вычитать за нее я
не стану: надеюсь, что вы мне за это отплатите с лихвой, сократив расходы.
Теперь посветите мне, я зайду к вам в контору, и мы напишем письмецо-другое.
Пока шел этот разговор, Белла видела на ясном, добром лице миссис
Боффин следы такой сердечной муки, что не решилась взглянуть на нее, когда
они остались вдвоем.
Сделав вид, будто очень занята вышиваньем, она сидела, усердно работая
иглой, пока миссис Боффин не остановила ее, слегка дотронувшись рукой до ее
руки. Белла не сопротивлялась ей, и добрая душа поднесла ее руку к своим
губам, уронив на нее слезу.
- Ох, дорогой мой муж! - сказала миссис Боффин. - Тяжело это видеть и
слышать. Только верьте мне, милая Белла, наперекор всем этим переменам он
все-таки лучше всех на свете.
Мистер Боффин вернулся как раз в ту минуту, когда Белла, стараясь ее
утешить, ласково сжимала ее руку в своих руках.
- А? Что это она вам рассказывает? - спросил он, подозрительно
заглядывая в дверь.
- Она только хвалит вас, сэр, - сказала Белла.
- Хвалит меня? Это верно? А не бранит меня за то, что я защищаю свое
добро от шайки грабителей, которые рады были бы выжать меня досуха? Не
бранит меня за то, что я коплю понемножку?
Он подошел к ним, и жена, сложив руки у него на плече, опустила на них
голову.
- Ну-ну-ну! - уговаривал он ее довольно ласково. - Не расстраивайся,
старушка!
- Но мне горько видеть тебя таким, дорогой мой.
- Пустяки! Помни, мы уже не те, что прежде. Помни, нам надо прижимать
или нас прижмут. Помни: деньги к деньгам. А вы, Белла, не беспокойтесь ни о
чем и не сомневайтесь. Чем больше я накоплю, тем больше вам достанется.
"Как хорошо, - подумала Белла, - что его любящая жена уткнулась ему в
плечо и не видит, что в его глазах искрится хитрость и, бросая весьма
неприятный свет на происшедшую с ним перемену, меняет к худшему весь его
нравственный облик".
¶ГЛАВА VI - Золотой Мусорщик попадает из огня да в полымя§
Вышло так, что Сайлас Вегг теперь довольно редко навещал баловня
фортуны и жалкого червя в его (червя и баловня) доме, но, повинуясь данному
наказу, ожидал его в "Приюте" от такого-то до такого-то часа. Мистера Вегга
глубоко возмущало такое распоряжение, потому что назначены были вечерние
часы, а их он считал особенно благоприятными для успехов дружеского
договора. "Но так уж оно полагается, - с горечью заметил он мистеру Венусу,
- чтобы выскочка, втоптавший в грязь таких замечательных людей, как мисс
Элизабет, маленький мистер Джордж, тетушка Джейн и дядюшка Паркер, притеснял
своего литературного человека".
Когда Римская империя окончательно пришла к упадку, мистер Боффин в
следующий раз привез в кэбе "Древнюю историю" Роллена, но так как оказалось,
что этот ценный труд обладает снотворными свойствами, то с ним было
покончено около того времени, когда все войско Александра Македонского,
состоявшее из сорока тысяч человек, залилось слезами, узнав, что их
полководца трясет озноб после купанья. Иудейская война под предводительством
мистера Вегга тоже подвигалась туго, и мистер Боффин привез в другом кэбе
Плутарха, жизнеописания которого он нашел впоследствии весьма
занимательными, хотя выразил надежду, что вряд ли и сам Плутарх рассчитывал,
чтобы читатели во всем ему верили. Чему тут можно верить - вот что было для
мистера Боффина основной литературной трудностью при чтении Плутарха.
Некоторое время он колебался, не зная, верить ли половине, всему или ничему.
Под конец, когда, как человек умеренный, он решил помириться на половине, то
все еще оставался вопрос: которой половине? И этого препятствия он так и не
смог одолеть.
Однажды вечером, когда Вегг уже привык к тому, что его патрон приезжает
в кэбе с каким-нибудь нечестивым историком, переполненным
неудобопроизносимыми именами неведомых народов невероятного происхождения,
воевавших на протяжении бесконечно долгих лет и слогов и с непостижимой
легкостью водивших несметные полчища за пределы известного географам мира, -
однажды вечером назначенное время прошло, а патрон так и не появился.
Прождав лишние полчаса, мистер Вегг вышел к воротам и дал свисток, сообщая
мистеру Венусу, на случай, если тот находится поблизости, что сам он дома и
ничем не занят. И мистер Венус вынырнул из-под прикрытия стены соседнего
дома.
- Добро пожаловать, собрат по оружию! - весьма жизнерадостно
приветствовал его Сайлас.
В ответ мистер Венус довольно сухо пожелал ему доброго вечера.
- Входите, брат мой, - сказал Сайлас, хлопнув его по плечу, - садитесь
к моему очагу, потому что, как там говорится в песне?
Злобы я не опасаюсь *
И коварства не страшусь,
Только правдой я прельщаюсь
И (забыл чем) веселюсь.
Трам-там-там та-та, та-та!
С этой цитатой (более верной духу песни, нежели ее словам) мистер Вегг
подвел своего гостя к очагу.
- И вы являетесь, брат, - продолжал мистер Вегг, весь сияя
гостеприимством, - являетесь, как я не знаю что, точка в точку, просто не
отличишь, разливая вокруг сиянье.
- Какое там еще сиянье? - спросил мистер Венус.
- Надежды, сэр, - отвечал Сайлас. - Вот какое сиянье.
Мистер Венус, видимо сомневаясь в этом, недовольно глядел на огонь.
- Мы посвятим вечер нашему дружескому договору, брат, - воскликнул
мистер Вегг. - А после того, подняв кипящий кубок - это я намекаю на ром с
водой, - на грог, - мы выпьем за здоровье друг друга. Потому что, как сказал
порт?
И не нужна вам *, мистер Венус, ваша черная бутылка,
Потому что я вам налью,
И мы выпьем стаканчик с лимоном, как вы любите,
За былое, за старину!
Этот прилив гостеприимства и цитат показывал, что Вегг заметил
некоторую раздраженность Венуса.
- Ну, что касается нашего договора и дружеского предприятия, - заметил
Венус, сердито потирая колени, - так мне, между прочим, не нравится то, что
мы ничего не предпринимаем.
- Рим, братец вы мой, - возразил Вегг, - это такой город (что, может
быть, не всем известно), который начался с близнецов и волчицы, а кончился
императорскими мраморами и был построен не в один день.
- А разве я сказал, что в один? - спросил Венус.
- Нет, вы этого не говорили, правильно.
- Но я говорю, - продолжал Венус, - что меня отрывают от моих
анатомических трофеев, заставляют менять человеческие кости на обыкновенный
мусор и ничего из этого не выходит. Думаю, мне придется это бросить.
- Нет, сэр! -вдохновенно запротестовал Вегг. - Нет, сэр!
Вперед, Честер, вперед! *
Дальше, мистер Венус, дальше!
Не помирать же из-за этого, сэр! При ваших-то достоинствах!
- На словах и я не против, а вот на деле я не согласен, - возразил
мистер Венус. - А уж если все равно придется помирать, то я не желаю попусту
тратить время, роясь в мусоре.
- Однако подумайте, как мало времени вы отдаете нашему предприятию, -
уговаривал Вегг. - Сосчитайте-ка вечера, которые пошли на это дело, много ли
их? И вам ли, сэр, сдаваться так скоро? Вам, человеку, который во всем со
мной сходится: во взглядах, убеждениях и чувствах, человеку, который имел
терпение связать проволокой всю основу общества - я имею в виду человеческий
скелет!
- Мне это не нравится, - угрюмо возразил мистер Венус, опустив голову
на колени и ероша пыльные волосы. - И чего ради стараться? Поощрения
никакого нет.
- И в насыпях вы не видите, чего ради стараться? - убеждал его мистер
Вегг, торжественно простирая правую руку. - В насыпях, которые вот сейчас
смотрят на нас с высоты?
- Слишком уж они велики, - проворчал Венус. - Что для них значит, если
мы тут поцарапаем, там поскребем, в одном месте копнем, в другом потычем? Да
и что мы нашли?
- Что мы нашли? - воскликнул мистер Вегг, радуясь тому, что есть с чем
согласиться. - Да! Ваша правда. Ничего. Но если спросить наоборот, приятель,
что мы можем найти? Вот тут вы со мной согласитесь. Все что угодно.
- Не нравится мне это, - по-прежнему недовольно отвечал Венус. - Я в
это дело ввязался не подумав. И опять-таки: разве этот ваш мистер Боффин
плохо знает свалку? И разве он плохо знал покойника и все его повадки? А
разве он надеется хоть что-нибудь найти, из чего это видно?
В эту минуту послышался стук колес.
- Мне не хотелось бы думать, что он способен нагрянуть в такое позднее
время, - сказал мистер Вегг с видом человека, терпящего незаслуженную обиду.
- А все-таки похоже, что это он.
Во дворе звякнул колокольчик.
- Это он, - сказал мистер Вегг, - значит, он и на это способен. Очень
жаль: мне хотелось бы сохранить хоть последнюю каплю уважения к нему.
Тут за воротами послышался зычный голос мистера Боффина, который звал
мистера Вегга.
- Эй, Вегг! Эй!
- Сидите, мистер Венус, - сказал Вегг. - Он, может, и не останется. - А
потом отозвался: - Да, сэр, да! Сейчас к вам выйду, сэр! Одну секунду,
мистер Боффин. Иду, сэр, тороплюсь, насколько нога позволяет!
И с видом жизнерадостной готовности он заковылял с фонарем к воротам,
где в окошечко кэба разглядел мистера Боффина, заваленного книгами.
- Сюда! Помогите-ка мне, Вегг, - оживленно заговорил мистер Боффин. - Я
не могу выйти, сначала надо очистить проход. Это "Ежегодный сборник", Вегг,
полон кэб книжек. Знаете вы такой сборник?
- Знаю ли я "Животный сборник", сэр? - отвечал мошенник, не расслышав
как следует названия. - Да я с завязанными глазами отыщу в нем любое
животное, мистер Боффин, об заклад готов побиться.
- А вот это "Кунсткамера" Керби, - сказал мистер Боффин, - "Оригиналы"
Колфилда, и Уилсон * тоже тут. Ах, какие чудаки, Вегг, какие чудаки! Мне
хочется сегодня же послушать про одного-двух, какие поинтереснее. Куда
только они ни прятали свое золото, завернув его в тряпки. Держите вот эту
стопку книжек, Вегг, а не то они сползут прямо в грязь. Нет ли у вас
кого-нибудь еще, кто мог бы помочь?
- Есть один приятель, который собирался провести со мной вечерок, когда
я уже совсем перестал вас ждать, сэр.
- Позовите его, - суетясь, воскликнул мистер Боффин, - пускай поможет.
Не выроните эту книгу, что у вас под мышкой. Это Дансер. Они с сестрой пекли
пироги из дохлой овцы, которую нашли во время прогулки. Где же ваш приятель?
Ах, вот он, ваш приятель. Не поможете ли вы нам с Веггом перенести эти
книги? Только не берите Джемми Тейлора из Саутуорка и Джемми Вуда из
Глостера. Вот это оба Джемми. Я сам их понесу.
В большой ажитации, не переставая говорить и суетиться, мистер Боффин
распоряжался переноской и укладкой книг и не успокоился до тех пор, пока все
они не были сложены на полу и кэб не был отпущен.
- Ну вот! - сказал мистер Боффин, алчно глядя на книги. - Вот они,
стоят рядком, словно двадцать четыре скрипача *. Наденьте очки, Вегг, я
знаю, где тут самые интересные, и мы сразу попробуем почитать, что у нас тут
имеется. Как зовут вашего друга?
Мистер Вегг представил мистера Венуса.
- Как? - обрадовался мистер Боффин, услышав эту фамилию. - Из
Клеркенуэла?
- Из Клеркенуэла, сэр, - ответил мистер Вегг.
- Как же, я про вас слышал, - сказал мистер Боффин. - Слышал еще при
старике. Вы его знали. Покупали вы у него что-нибудь? (Это с проницательным
взглядом.)
- Нет, сэр, - возразил Венус.
- Но он вам кое-что показывал, верно? Переглянувшись со своим
приятелем, мистер Венус ответил утвердительно.
- А что он вам показывал? - спросил мистер Боффин, закладывая руки за
спину и с живостью вытягивая шею. - Показывал он вам какие-нибудь ящики,
шкатулки, бумажники, пакеты, что-нибудь запертое, запечатанное, завязанное
узлом?
Мистер Венус только помотал головой.
- Вы знаете толк в фарфоре?
Мистер Венус опять помотал головой.
- Потому что, если он вам показывал чайник, так я буду очень рад это
знать, - сказал мистер Боффин. И, приложив правую руку к губам, повторил
задумчиво: - Чайник, чайник, - а потом обвел взглядом ряд книг на полу,
словно в них заключалось нечто весьма интересное и относившееся к чайнику.
Мистер Вегг и мистер Венус в недоумении переглянулись, причем мистер
Вегг, надев очки, вытаращил глаза поверх очков и постукал себя по носу,
призывая таким образом мистера Венуса глядеть в оба.
- Чайник, - повторил мистер Боффин все так же задумчиво и глядя на
книги, - чайник, чайник. Вы готовы, Вегг?
- Я к вашим услугам, сэр, - отвечал Вегг, садясь на свое обычное место
на ларе и засовывая деревянную ногу под стол. - Мистер Венус, не желаете ли
вы мне помочь? Садитесь со мной рядом, так будет удобнее снимать нагар со
свечей.
Не успел он договорить до конца, как Венус уже принял это приглашение,
и Сайлас толкнул его деревянной ногой для того, чтобы тот обратил особенное
внимание на мистера Боффина, который стоял задумавшись перед огнем между
двумя ларями.
- Гм! А-гм! - кашлянул мистер Вегг, желая привлечь внимание хозяина. -
Не хотите ли вы, сэр, чтобы я начал с какого-нибудь животного из сборника?
- Нет, - сказал мистер Боффин, - не хочу, Вегг. - И, достав из кармана
маленький томик, он спросил, очень бережно вручая книжку литературному
человеку:
- Как это по-вашему называется, Вегг?
- Это, сэр, - ответил Сайлас, поправляя очки и глядя на титульный лист,
- это Мерривезер, "Жизнеописания скряг и анекдоты из их жизни". Мистер
Венус, не окажете ли вы мне услугу? Придвиньте свечи немножко поближе, сэр.
Это было сказано для того, чтобы лишний раз переглянуться с Венусом.
- Кто там у вас есть? - спросил мистер Боффин. - Вам не трудно будет
разобраться?
- Ну, сэр, - отвечал Сайлас, обратившись к оглавлению и медленно листая
книжку, - я бы сказал, что они почти все тут имеются, сэр. Большой выбор,
сэр; я вижу, тут и Джон Онере, сэр, и Джон Литл, сэр, и Дик Джаррел, и Джон
Элвс, и преподобный мистер Джонс из Блюбери, и Стервятник Гопкинс, и Дэниел
Дансер...
- Читайте про Дансера, Вегг, - сказал мистер Боффин.
Еще раз переглянувшись с приятелем, Сайлас отыскал нужную страницу.
- Страница сто девятая, мистер Боффин. Глава восьмая. Содержание главы:
Происхождение и состояние. Одежда и наружность. Мисс Дансер и ее женственное
очарование. Особняк скряги. Найденное сокровище. История пирожков с
бараниной. Скряга и его представление о смерти. Боб, дворняга скупца.
Гриффит и его хозяин. Что можно сделать на один пенни. Замена огня. Выгода
иметь табакерку. Скряга умирает без рубашки. Клад в навозной куче.
- А? Что такое? - спросил мистер Боффин.
- Клад, сэр, - повторил Сайлас очень внятно и с расстановкой, - в
навозной куче. Мистер Венус, не будете ли вы так любезны снять нагар? - И
когда тот взглянул на него, он прибавил, беззвучно шевеля губами: - Среди
мусора.
Мистер Боффин придвинул себе кресло поближе к камину, между ларями, сел
и сказал, с лукавым видом потерев руки:
- Ну-ка, почитайте нам про Дансера!
Мистер Вегг проследил жизнь этого выдающегося человека во всех фазах
скупости и грязи, прочел о смерти мисс Дансер, последовавшей от питания
одними холодными клецками, о том, как мистер Дансер подвязывал свои лохмотья
веревкой, подогревал обед, садясь на него, и в заключение прочел
утешительный эпизод о том, как скряга умер, прикрытый мешком вместо платья.
И, наконец, он прочел следующее:
- "Дом, или скорее куча развалин, в котором жил Дансер и который после
его смерти перешел к капитану Холмсу, представлял собой жалкое, разрушенное
строение, ибо его не ремонтировали более полувека".
Тут мистер Вегг посмотрел на своего приятеля и обвел взглядом комнату,
которая уже давно не ремонтировалась.
- "Однако это разрушенное здание, убогое по внешности, содержало в себе
несметные богатства. Понадобилась не одна неделя, чтобы раскопать все, и
капитану Холмсу доставляло немалое удовольствие проникать в тайники скупца".
Тут мистер Вегг повторил "тайники скупца" и еще раз толкнул своего
приятеля.
- "Одной из богатейших сокровищниц мистера Дансера оказалась навозная
куча в коровнике: в ней нашли немногим меньше двух с половиной тысяч фунтов;
а в старой куртке, крепко приколоченной к яслям гвоздями, оказалось еще
пятьсот фунтов золотом и банковыми билетами".
Тут деревяшка мистера Вегга двинулась под столом вперед, медленно
поднимаясь все выше и выше.
- "Было обнаружено несколько чашек с гинеями и полугинеями; в разное
время по углам дома нашли несколько пачек банкнот. Некоторые из них были
засунуты в стенные щели".
Тут мистер Венус взглянул на стену.
- "Узелки с монетами были спрятаны под чехлами и подушками кресел".
Мистер Венус оглядел ларь, на котором сидел.
- "Некоторые из них уютно покоились в глубине ящиков; в старом чайнике
оказалось на шестьсот фунтов аккуратно сложенных банковых билетов. В конюшне
капитан нашел кувшины, полные старинных крон и шиллингов. Трубу тоже
обыскали, и труд этот не пропал даром: в девятнадцати ямках, засыпанных
сажей, были найдены деньги, в общей сложности более двухсот фунтов".
Деревянная нога мистера Вегга поднималась все выше и выше, а правым
локтем он все сильнее и сильнее толкал мистера Венуса, так что, наконец, не
в силах сохранять равновесие, он повалился боком на Венуса, притиснув в его
к краю ларя. Некоторое время ни тот, ни другой даже не пытались сесть как
следует: на обоих нашло какое-то помрачение.
Однако вид мистера Боффина, который сидел в кресле перед камином,
охватив колени руками и глядя на огонь, скоро привел их в чувство.
Прикинувшись, для отвода глаз, будто чихает, мистер Вегг с судорожным
"апчхи!" ловко поднялся сам и поднял мистера Венуса.
- Давайте почитаем еще, - облизываясь, попросил мистер Боффин.
- Дальше идет Джон Элвс, сэр. Угодно вам послушать про Джона Элвса?
- Да, послушаем, что такое делал Джон, - сказал мистер Боффин.
Тот, по-видимому, ничего не прятал, и потому чтение прошло довольно
вяло. Зато оживление вызвала достойная подражания дама по фамилии Уилкокс,
которая держала золото и серебро в банке из-под пикулей, в футляре для
часов, в яме под лестницей полную жестянку монет и еще сколько-то денег в
старой крысоловке. За ней следовала другая женщина, которая прикидывалась
нищей и оставила целое богатство, завернутое в обрывки газет и старых
тряпок. За ней следовала еще одна, по профессии торговка яблоками, которая
скопила десять тысяч фунтов и запрятала их "там и сям, в щелях и углах, за
кирпичами и под полом". За ней - француз, который втиснул в дымовую трубу,
во вред тяге, "кожаный чемодан с двадцатью тысячами франков золотом и
драгоценными камнями", найденный после его смерти трубочистом. Таким путем
мистер Вегг добрался до заключительного примера, человека-сороки:
- "Много лет назад в Кембридже жили скупые старики, по фамилии
Джардайн: у них было два сына. Отец был настоящий скряга, и после его смерти
у него в постели нашли тысячу гиней. Оба сына выросли такими же бережливыми,
как их родитель. Годам к двадцати они завели в Кембридже мануфактурную лавку
и торговали в ней до самой своей смерти. Заведение братьев Джардайн было
самой грязной лавкой во всем Кембридже. Покупатели заходили к ним редко,
разве только из любопытства. Братья выглядели весьма непривлекательно, так
как одевались в самое грязнее тряпье, хотя их всегда окружали пестрые ткани,
основной предмет их торговли. Рассказывают, что постелей у них не было
вовсе, и, чтобы не тратиться на эту статью, они спали под прилавком, на
груде оберточной холстины. В домашнем хозяйстве они были скаредны до
крайности и лет двадцать не видели куска мяса за своим столом. Тем не менее,
когда старший брат умер, младший обнаружил, к великому своему удивлению,
крупные суммы денег, утаенные даже от него".
- Вот! - воскликнул мистер Боффин. - Даже от него, видите! Их было
только двое, и все же один прятал деньги от другого!
Мистер Венус, который после знакомства с французом все нагибался,
стараясь заглянуть в трубу, заинтересовался последней фразой и позволил себе
повторить ее.
- Вам это нравится? - спросил, мистер Боффин, неожиданно поворачиваясь
к нему.
- Прошу прощения, сэр?
- Вам нравится то, что читал Вегг?
Мистер Венус ответил, что находит это чрезвычайно интересным.
- Так заходите опять, - пригласил его мистер Боффин, - послушайте еще.
Приходите когда угодно, хоть послезавтра, на полчаса раньше. Там еще много
осталось, конца не видно.
Мистер Венус поблагодарил и принял приглашение.
- Удивительное дело, чего только люди не прячут, - в раздумье произнес
мистер Боффин. - Просто удивительно.
- Вы имеете в виду деньги, сэр? - заметил Вегг, умильно поглядывая на
Боффина и опять толкая своего друга и брата.
- Да, деньги! - сказал мистер Боффин, - И бумаги.
Мистер Вегг опять повалился иа Венуса в тихом восторге, Затем, придя в
себя, опять чихнул, чтобы скрыть евои чувства.
- Апчхи! Вы сказали, и бумаги тоже, сэр? Их тоже прячут?
- Прячут, а потом забывают, - сказал мистер Боффин. - Да вот и
книготорговец, что продал мне "Кунсткамеру"... где у нас "Кунсткамера"? - Он
мигом опустился на колени и с увлечением начал рыться в книгах.
- Не помочь ли вам, сэр? - спросил Вегг.
- Не надо, я уже нашел: вот она, - сказал мистер Боффин, обтирая пыль
рукавом. - Том четвертый. Я знаю, что он мне читал как раз из четвертого
тома. Поищите-ка здесь, Вегг.
Сайлас взял книгу и начал ее перелистывать.
- Любопытная окаменелость, сэр?
- Нет, не то, - сказал мистер Боффин. - Вряд ли это могла быть
окаменелость.
- Мемуары генерала Джона Рейда, по прозвищу "Круглый Нуль", сэр? С
портретом.
- Нет, и не он, - сказал мистер Боффин.
- Замечательный случай с человеком, проглотившим крону, сэр?
- Чтобы спрятать ее? - спросил мистер Боффин.
- Нет, что вы, сэр, - отвечал Вегг, заглянув в книгу, - кажется, это
вышло случайно. Ага! Вот оно, должно быть, "Необыкновенная находка
завещания, пропадавшего двадцать один год".
- Вот это самое! - воскликнул мистер Боффин. - Читайте.
- "Чрезвычайно интересное дело, - прочел Сайлас Вегг, - разбиралось на
последней сессии суда присяжных в Мэриборо, Ирландия. Вкратце оно сводится к
следующему. В марте тысяча семьсот восемьдесят второго года некий Роберт
Болдуин составил завещание, в котором отказал ныне спорную землю детям
своего младшего сына. Вскоре после этого он одряхлел, выжил из ума,
окончательно впал в детство и умер восьмидесяти с лишком лет от роду.
Ответчик, его старший сын, тогда же заявил, что отец уничтожил завещание, и
так как оно не отыскалось, этот сын и вступил во владение землями, о которых
идет речь, и дело оставалось в таком положении ровно двадцать один год,
причем вся семья была уверена, что отец умер, не оставив завещания. Но через
двадцать один год умерла жена ответчика, и вскоре после этого он, в возрасте
семидесяти восьми лет, женился на молодой женщине, что немало встревожило
обоих его сыновей. Свои чувства они выражали так грубо, что рассердили отца;
тот составил завещание, обойдя в нем старшего сына и, в припадке гнева,
показал это завещание младшему, который тут же решил украсть его и
уничтожить, чтобы сохранить наследство для брата. С этой целью он взломал
отцовский стол, где нашел завещание, но не отцовское, которое искал, а
дедовское, о котором семья давно забыла и думать".
- Вот! - сказал мистер Боффин. - Видите, что люди прячут и забывают или
хотят уничтожить и тоже забывают! - И он прибавил с расстановкой: -
И-зу-ми-тель-но!
Он обвел взглядом всю комнату, и Вегг с Венусом тоже обвели взглядом
всю комнату. А потом Вегг уже один уставился на мистера Боффина с таким
выражением, словно хотел наброситься на него и потребовать жизнь или тайну
его мыслей.
- Однако пора и кончать на сегодня, - помахав рукой, сказал мистер
Боффин после некоторого молчания. - Остальное до послезавтра. Поставьте
книги на полку, Вегг. Думаю, мистер Венус не откажется вам помочь.
С этими словами он засунул руку за пазуху и с трудом вытащил оттуда
какой-то предмет, который был слишком велик и сначала не поддавался. Каково
же было изумление друзей-заговорщиков, когда этот предмет, появившись,
наконец, оказался довольно стареньким потайным фонарем!
Совершенно не замечая эффекта, произведенного появлением фонаря, мистер
Боффин поставил его себе на колени и, достав коробку спичек, неторопливо
зажег в нем свечу, задул горящую спичку и бросил ее в камин.
- Хочу пройтись по двору и вокруг дома, Вегг, - объявил он. - Вы мне не
нужны. Я с этим самым фонарем сделал в свое время сотни... нет, тысячи таких
обходов.
- Но я не могу, сэр, никоим образом не могу, - учтиво начал было Вегг,
но тут мистер Боффин, который поднялся с места и направился к двери,
остановил его:
- Я уже сказал, что вы мне не нужны, Вегг.
Вегг сделал вид, словно только теперь сообразил, что именно от него
требуется. Ему не оставалось ничего другого, как выпустить мистера Боффина и
запереть за ним дверь. Но едва тот очутился за порогом, мистер Вегг стиснул
Венуса обеими руками и произнес задыхающимся шепотом, словно его душили:
- Мистер Венус, надо за ним идти, надо за ним следить, нельзя выпускать
его из виду ни на минуту!
- Но почему же? - спросил Венус, тоже задыхаясь.
- Приятель, вы могли заметить, что я был немножко взвинчен сегодня
вечером. Ведь я кое-что нашел.
- Что же вы нашли? - спросил Венус, вцепившись в Сайласа обеими руками
так, что они застыли в нелепой позе, схватившись словно два гладиатора.
- Сейчас уже некогда вам рассказывать. Он, должно быть, пошел искать.
Сейчас же надо идти следить за ним!
Выпустив друг друга из объятий, они подкрались к двери, тихонько ее
открыли и выглянули наружу. Ночь была облачная, и черные тени насыпей делали
двор еще темней.
- Если он не дважды мошенник, зачем ему потайной фонарь? - шептал Вегг.
- Нам было бы видно, что он там делает, если бы с ним был простой фонарь.
Тихонько, вот сюда.
Оба осторожно крались за мистером Боффином по тропинке среди мусора,
утыканной по краям осколками битой посуды. Они слышали характерный шум его
шагов и треск шлака под его ногами.
- Наизусть знает всю свалку, - прошептал Сайлас, - ему и фонарь не
нужен, черт бы его взял!
Однако Боффин приоткрыл фонарь в ту же самую минуту и осветил им первую
насыпь.
- То самое место? - спросил Венус шепотом.
- Горячо, - ответил Сайлас так же тихо. - Очень даже горячо. Я так и
думал, что он за этим пошел. Что это такое у него в руке?
- Лопата, - отвечал Венус. - А работать лопатой он умеет раз в
пятьдесят лучше, чем мы с вами.
- А если он будет искать, да не найдет, тогда что нам делать, приятель?
- задал вопрос Вегг.
- Прежде всего подождем, что у него выйдет, - сказал Венус.
Совет оказался кстати, потому что Боффин снова прикрыл фонарь, и насыпь
осталась в темноте. Через несколько секунд он снова приоткрыл фонарь, и
стало видно, что он стоит у подножия другой насыпи, постепенно поднимая
фонарь все выше и выше, так, чтобы можно было рассмотреть всю насыпь.
- Вряд ли это и есть то самое место, - сказал Венус.
- Нет, теперь опять холодно, - ответил Вегг.
- Мне пришло в голову, - прошептал Венус, - может, он смотрит, не копал
ли тут кто-нибудь без него.
- Тише! - остановил его Вегг. - Теперь холодно, еще холоднее! Совсем
замерз!
Это восклицание было вызвано тем, что мистер Боффин опять прикрыл
фонарь, потом опять открыл, и стало видно, что он стоит возле третьей
насыпи.
- Как, он лезет на насыпь? - сказал Венус.
- И лопата с ним! - заметил Вег.
Проворной рысью, словно лопата на плече подгоняла его, будя старые
воспоминания, мистер Боффин поднимался по "извилистой дорожке" на ту самую
насыпь, которую он описывал Сайласу Веггу в тот первый вечер, когда они
начали разрушаться и падать. Вступив на эту дорожку, он прикрыл фонарь. Оба
друга последовали за ним, низко нагнувшись, так, чтобы их фигуры не были
заметны на фоне неба, когда он снова засветит свой фонарь.
Венус шел впереди, таща на буксире Вегга, чтобы помочь ему, если его
непослушная нога застрянет в какой-нибудь яме. Они как раз вовремя заметили,
что Золотой Мусорщик остановился перевести дух. Разумеется, они тоже
остановились в тот же миг.
- Это и есть его собственная насыпь, - переведя дыхание, прошептал
Вегг, - вот эта самая.
- Да ведь они все три его собственные, - возразил Венус.
- И он так думает, но только привык считать своей вот эту, потому что
она с самого начала была ему оставлена; ее одну он унаследовал по завещанию.
- Когда он засветит фонарь, - сказал Венус, ни на минуту не спуская
глаз с темной фигуры Боффина, - нагнитесь пониже и держитесь ближе ко мне.
Тот опять двинулся вперед, а они опять пошли за ним. Взобравшись на
верхушку насыпи, он приоткрыл фонарь - но не совсем - и поставил его на
землю. На верхушке насыпи был воткнут кривой, облезлый шест, видимо
простоявший там уже много лет. Близко к этому шесту стоял фонарь, освещая
нижнюю часть шеста и небольшой клочок земли, а далее тоненький и яркий луч
света уходил в пространство, ничего не освещая.
- Не собирается же он выкапывать шест! - шепнул Венус, когда они
присели пониже, прижавшись один к другому.
- Может, он выдолблен и чем-нибудь набит, - прошептал Вегг.
С какой бы то ни было целью, но мистер Боффин собирался рыть, отвернув
для этого обшлага и поплевав на руки, а там и пошел копать вовсю, как
полагалось старому землекопу. Выкапывать шест он и не покушался и только
сначала отметил от шеста длину лопаты, отнюдь не собираясь копать глубоко.
Довольно было десятка ловких взмахов лопатой. Потом он остановился, заглянул
в ямку, нагнулся и достал оттуда нечто похожее на обыкновенную флягу: одну
из тех плоских, короткогорлых бутылок, в каких голландец, как говорится,
держит свою храбрость. Достав ее, он сейчас же закрыл свой фонарь, и им
стало слышно, как он снова закапывает ямку в темноте. Опытной рукой он легко
перекидывал мусор с места на место, и соглядатаи поняли, что им как раз пора
убираться.
Мистер Венус проскользнул мимо Вегга и потянул его за собой на буксире.
Однако спуск мистера Вегга совершился не без некоторых осложнений для него
лично: непослушная нога застряла в мусоре на половине спуска, а так как
времени было в обрез, то мистер Венус не постеснялся освободить друга,
вытащив его за воротник, и всю остальную дорогу тот проделал на спине,
причем полы сюртука завернулись ему на голову, а деревяшка волочилась сзади,
наподобие тормоза. Мистер Вегг был так взбудоражен этим способом
передвижения, что напоследок, очутившись на ровной земле вверх головой,
никак не мог сообразить, где он находится, и не имел ни малейшего
представления, в какой стороне его жилье, пока мистер Венус не впихнул его в
дверь. Даже и тогда он только покачивался из стороны в сторону, бессмысленно
озираясь вокруг, пока мистер Венус не привел его в порядок, выбив из него
пыль и вправив ему мозги.
Мистер Боффин сходил с насыпи не торопясь, так что процесс очистки
давно закончился и мистер Венус успел отдышаться до его возвращения. Что
фляга где-нибудь при нем, сомневаться не приходилось; где именно - было не
так ясно. На нем было надето широкое, толстое пальто, застегнутое доверху, а
фляга могла лежать в любом из полдюжины карманов.
- В чем дело, Вегг? - спросил мистер Боффин. - Вы бледны как свечка.
Мистер Вегг ответил, с буквальной точностью, что у него в голове все
завертелось.
- Желчь, - произнес мистер Боффин, задувая фонарь и снова пряча его за
пазуху. - Вы подвержены желчным припадкам, Вегг?
Мистер Вегг опять-таки ответил, строго придерживаясь истины, что
никогда в жизни у него не бывало до такой степени неладно в голове.
- Примите завтра слабительное, Вегг, - сказал мистер Боффин, - чтобы к
вечеру быть в порядке. Кстати сказать, эти места скоро кое-чего лишатся,
Вегг.
- Лишатся, сэр?
- Да, лишатся насыпей.
Участники дружеского договора так явно старались не глядеть друг на
друга, что могли бы с тем же успехом таращиться один на другого не сводя
глаз.
- Вы с ними расстались, мистер Боффин? - спросил Сайлас.
- Да, их свезут. Моя уже все равно что свезена.
- Вы имеете в виду самую маленькую, с шестом на верхушке, сэр?
- Да, - сказал мистер Боффин, потирая ухо по старой своей привычке, но
только с новым оттенком хитрости. - Она мне заработала хорошие денежки.
Завтра начнут свозить.
- Так вы ходили прощаться со старым другом, сэр? - игриво спросил Вегг.
- Нет, - ответил мистер Боффин. - С чего это вам взбрело в голову?
Он был так резок и сух, что Вегг, подбиравшийся все ближе и ближе к
полам его пальто, время от времени исследуя тыльной стороной ладони, не
удастся ли нащупать флягу, отступил шага на три назад.
- Извините, сэр, - смиренно сказал Вегг. - Не обессудьте.
Мистер Боффин посмотрел на него так, как собака смотрит на другую
собаку, которая хочет отнять у нее кость, - и отвечал ему негромким
рычанием, как могла бы ответить собака.
- Спокойной ночи, - сказал он под конец, после угрюмого молчания,
заложив руки за спину и подозрительно оглядывая Вегга. - Нет! Оставайтесь
тут. Я сам знаю дорогу, и светить мне не надо.
Алчность, вечерние чтения об алчности, зажигательное действие того, что
ему только что пришлось видеть, а может быть, и прилив крови к его
малокровному мозгу при спуске, - все это до такой степени раздразнило
ненасытный аппетит Сайласа Вегга, что, как только дверь закрылась, он прянул
вслед за Боффином, увлекая с собой Венуса.
- Нельзя его упускать! - воскликнул Вегг. - Нам никак нельзя его
упускать! Фляга при нем. Нам нужно отнять эту флягу.
- Как, ведь вы не собираетесь отнять ее силой? - возразил Венус,
удерживая его.
- Не собираюсь? А почему бы нет? Пускай силой, пускай какой угодно
ценой! Неужели вы так боитесь старика, что упустите его, трус вы этакий?
- Я вас боюсь и никуда не пущу, - проворчал Венус, крепко держа его
обеими руками.
- Вы слышали его? - возразил Вегг. - Слышали, как он сказал, что решил
нас оставить с носом? Слышали, подлая вы тварь, что он продал на своз все
насыпи, и, уж конечно, весь двор тогда перекопают. Вы трусливей всякой мыши,
где уж вам стоять за свои права, а я не такой, я буду за них стоять. Пустите
меня, я его догоню!
Он барахтался изо всех сил, порываясь выполнить свое намерение, но тут
Венус приподнял его, бросил на пол, и сам повалился вместе с ним, отлично
зная, что Веггу с его деревяшкой будет не так легко встать. Оба они
покатились по полу; а в эту самую минуту мистер Боффин затворял за собой
калитку.
¶ГЛАВА VII - Дружеский договор вступает в силу§
После того как мистер Боффин ушел, хлопнув калиткой, оба участника
дружеского договора долго сидели на полу, тяжело переводя дух и уставясь
один на другого. В подслеповатых глазках мистера Венуса, в каждом рыжеватом
волоске его пыльной шевелюры было заметно недоверие к Веггу и готовность
вцепиться в него по малейшему поводу. Топорное лицо Вегга и вся его
угловатая и сухая фигура, напоминавшая деревянную игрушку немецкой работы,
выражали дипломатическую уступчивость, хотя и не по доброй воле. Оба были
красны, встрепаны и еще не успели остыть после драки, а Вегг при падении
сильно расшиб голову и теперь сидел, потирая затылок, с видом крайнего и
неприятного удивления. Оба молчали, выжидая, кто заговорит первым.
- Друг, вы были правы, а я виноват, - начал Вегг, прерывая молчание. -
Я забылся.
Мистер Венус понимающе качнул лохматой головой, словно желая сказать,
что Вегг, напротив, скорее опомнился, если предстал перед ним в своем
истинном виде, без прикрас.
- Однако, приятель, - продолжал мистер Вегг, - вам не дано было знать
мисс Элизабет, маленького Джорджа, тетушку Джейн и дядюшку Паркера.
Мистер Венус согласился, что не имел чести знать этих замечательных
людей, да еще прибавил, что, в сущности, никогда не желал с ними
познакомиться.
- Не говорите этого, приятель, - возразил Вегг, - нет, не говорите!
Ведь если вы их не знали, разве вы в состоянии понять, что можно прийти в
бешенство от одного вида узурпатора.
Представив такое оправдание, по-видимому, делавшее ему большую честь,
мистер Вегг ползком подобрался к стулу в углу комнаты, и там, после
нескольких неловких прыжков, ему удалось принять вертикальное положение.
Венус тоже поднялся с пола.
- Садитесь, друг, - сказал Вегг. - Какая же у вас выразительная
физиономия, друг!
Мистер Венус невольно провел рукой по лицу и посмотрел на ладонь,
словно желая проверить, не прилипло ли к ней сколько-нибудь выразительности.
- Заметьте, я отлично понимаю, - продолжал Вегг, - отлично понимаю,
какой вопрос написан на вашей выразительной физиономии.
- Какой же вопрос?
- Вопрос, почему я не говорил до сих пор, что сделал кое-какую находку,
- отвечал Вегг, крайне любезно и радостно. - Ваша выразительная физиономия
говорит мне: "Почему же вы не сообщили про находку раньше, как только я
пришел? Почему вы молчали, пока вам не взбрело в голову, что мистер Боффин
приходил искать именно эту вещь?" На вашем лице это написано яснее всяких
слов. Ну, а вы можете прочесть на моем лице, что я вам отвечу?
- Нет, не могу, - сказал Венус.
- Так я и знал. А почему не можете? - вопросил Вегг так же откровенно и
радостно. - Потому, что у меня лицо не выразительное - я за этим не гонюсь.
Потому, что я отлично знаю свои недостатки. Не все люди одинаковы - кому что
дано. А словами я могу вам ответить. И какими словами? Вот какими. Я хотел
вам сделать приятный суп-приз.
Произнеся с расстановкой и ударением слово "сюрприз", Вегг пожал обе
руки своему другу и брату и похлопал его по обеим коленкам, словно ласковый
покровитель, не желающий благодарности за ничтожную услугу, которую он
только рад был оказать.
- Ваша выразительная физиономия, - сказал Вегг, - получив к полному
своему удовольствию ответ, спрашивает еще: "Что же вы нашли?" Право, я слышу
эти самые слова!
- Ну и что же? - огрызнулся Венус, напрасно прождав ответа. - Если вы
слышите такие слова, чего же вы на них не отвечаете?
- Выслушайте меня! - сказал Вегг. (Он старался скрывать все, что только
возможно, и когда ему грозило вынужденное разоблачение, рассыпался в улыбках
и восклицаниях: "Выслушайте меня!") - Как-то днем, сэр...
- Когда? - грубо спросил Венус.
- Н-нет, - возразил Вегг, качая головой и проницательно, и вдумчиво, и
в то же время игриво. - Нет, сэр! Это спрашивает не ваша выразительная
физиономия. Это спрашивает ваш голос, только ваш голос. Продолжаю. Как-то
днем, сэр, я прогуливался во дворе - делал обход, как одинокий часовой, сэр,
- говоря словами друга моего семейства, автора "Конец - делу венец",
переложенными для дуэта:
Покинут небосвод ущербною луной *, как вы припомните, мистер Венус,
Вещают звезды, мистер Венус, ночи середину,
И крепость и палатки на равнине
Обходит одинокий часовой,
Обходит часовой.
При таких обстоятельствах, сэр, случилось мне прохаживаться во дворе
однажды днем, и случилось прохаживаться с железным прутом в руках, чем я
иной раз пытаюсь скрасить однообразие литературной жизни, как вдруг этот
самый прут наткнулся на предмет, который нет надобности вам называть...
- Есть надобность. Какой предмет? - спросил Венус полным ярости
голосом.
- Выслушайте меня! - сказал Вегг. - Насос. Когда прут ударился о насос,
оказалось, что не только верхушка в нем шатается и едва прикрыта крышкой, но
внутри еще и гремит что-то. Это самое что-то, друг, оказалось плоской и
продолговатой копилкой. Сказать ли вам, что она разочаровала меня своей
легкостью?
- В ней были бумаги? - догадался Венус.
- Вот это говорит ваша выразительная физиономия! - воскликнул Вегг. -
Бумага. Копилка была заперта, перевязана и запечатана, а сверху был
пергаментный ярлык с надписью: "Джон Гармон. Мое завещание, временно здесь
помешенное".
- Надо узнать, что в нем содержится, - сказал Венус.
- Выслушайте меня! - воскликнул Вегг. - Я так и сказал - и взломал
копилку.
- Не позвав меня! - воскликнул Венус.
- Вот именно, сэр! - возразил Вегг ласково и радостно. - Вижу, вы
заинтересовались! Слушайте, слушайте, слушайте! Если уж, как вы изволили
догадаться при вашей проницательности, устраивать вам суп-приз, так чтоб он
был настоящий! Ладно, сэр. И вот, как вы сделали честь предположить, я
прочел этот документ. По всем правилам написано, по всем правилам
засвидетельствовано, очень коротко. Поскольку у него никогда не было друзей,
а дети выказали непочтение и непокорство, то он, Джон Гармон, завещает
Никодимусу Боффину малую насыпь, и хватит с него, а все свое остальное
достояние, свободное от долгов и налогов, он передает в казну.
- Надо бы проверить, от какого числа то, которое утверждено, - заметил
Венус. - Может, оно позже этого.
- Выслушайте меня! - воскликнул Вегг. - Я так и подумал. Я заплатил
шиллинг (ваших там шесть пенсов, но это не важно), чтобы взглянуть на то
завещание. Друг, то завещание составлено на несколько месяцев раньше этого.
А теперь, как мой ближний и компаньон по дружескому договору, - прибавил
Вегг, опять ласково беря его за обе руки и похлопывая по обеим коленкам, -
скажите, не закончил ли я мой бескорыстный труд к вашему полному
удовольствию и не устроил ли вам суп-приз?
Мистер Венус воззрился на своего ближнего и компаньона недоверчивым
оком и сухо ответил:
- В самом деле, важная новость, мистер Вегг! Нечего и отрицать. Но все
же хотелось бы, чтобы вы мне об этом сказали до того, как вы напугались
нынче вечером, а еще хотелось бы, чтоб вы спросили меня, как своего
компаньона, как нам поступить, прежде чем вам вздумалось брать на себя такую
ответственность.
- Выслушайте меня! - воскликнул Вегг. - Я так и знал, что вы это
скажете. Но вся забота была на мне одном, пускай и вся вина будет тоже на
мне одном! - Это было сказано как нельзя более великодушно.
- Ну, - сказал Венус. - Давайте посмотрим это завещание и эту копилку.
- Так ли я вас понял, брат, - переспросил Вегг весьма и весьма
неохотно, - что вы желаете видеть это завещание и эту...
Мистер Венус ударил по столу кулаком.
- Выслушайте меня! - сказал Вегг. - Выслушайте меня! Я сейчас за ними
схожу.
Пробыв довольно долго в отсутствии, словно в своей алчности он никак не
мог решиться показать это сокровище компаньону, Вегг вернулся со старой
кожаной коробкой из-под шляпы, куда он спрятал копилку для большей
пристойности и чтобы не навлечь подозрений.
- Мне что-то не очень хочется открывать ее здесь, - понизив голос,
сказал Вегг, оглядываясь по сторонам, - вдруг он вернется, может, еще и не
ушел; после того, что мы видели, как знать, что у него на уме.
- Это, пожалуй, верно, - согласился Венус. - Пойдем ко мне.
Вегг колебался, опасаясь выпустить копилку из рук и в то же время не
решаясь открыть ее при существующих обстоятельствах.
- Идемте же ко мне, говорят вам, - уже сердясь, повторил Венус.
Не сообразив, под каким предлогом отказаться, мистер Вегг ответил
восторженно:
- Разумеется! Ну разумеется. - Он запер "Приют", и они отправились,
причем мистер Венус взял Вегга под руку и держал с замечательной цепкостью.
В окне мастерской мистера Венуса горел все тот же тусклый свет, в
котором зритель не совсем ясно различал все тех же двух лягушек, с рапирами
в лапах, до сих пор все еще не решивших вопрос чести. Мистер Венус, уходя,
запер дверь на ключ, а теперь открыл ее ключом и, как только они вошли,
снова запер изнутри; не раньше, однако, чем закрыл ставнями окно мастерской.
- Теперь никто не войдет, пока не впустим, - сказал он напоследок, -
тут для нас самое укромное место.
И он сгреб в кучку еще горячие уголья на ржавой решетке очага, развел
огонь и снял нагар со свечи на узеньком прилавке. Трепетные отблески огня
вспыхнули там и сям на темных засаленных стенах: индийский младенец,
африканский младенец, разобранный на части английский младенец, коллекция
черепов и все остальное собрание редкостей вдруг стало на свои места, словно
все они тоже отлучались из лавки, как и хозяин, и пунктуально минута в
минуту вернулись к общему сбору, чтобы присутствовать при открытии тайны.
Французский джентльмен заметно подрос, с тех пор как мистер Вегг его видел;
теперь у него появились ноги и голова, хотя руки временно отсутствовали.
Кому бы ни принадлежала в прошлом эта голова, Сайлас Вегг счел бы за личное
себе одолжение, если б у нее было поменьше зубов.
Сайлас молча уселся на деревянный ящик перед огнем, а Венус,
опустившись на низенький табурет, извлек из-под рук скелета поднос с чашками
и поставил на огонь чайник. Сайлас внутренне одобрил эти приготовления,
надеясь, что в конце концов бдительный ум мистера Венуса угаснет, залитый
чаем.
- Ну, сэр, - сказал Венус. - Теперь все тихо и спокойно. Посмотрим, что
вы там нашли.
Все еще неохотно, еле-еле двигая руками и бросив не один взгляд на руки
скелета, словно боясь, как бы эти руки не вытянулись вперед и не выхватили у
него документ, Вегг открыл шляпную коробку и показал копилку, открыл копилку
и предъявил документ. Он крепко держал его за уголок, а Венус, ухватившись
за другой уголок, читал внимательно и жадно.
- Что, компаньон, верно я вам говорил? - сказал, наконец, мистер Вегг.
- Да, компаньон, верно, - ответил мистер Венус.
Мистер Вегг сделал легкое, изящное движение, словно собираясь сложить
документ, но мистер Венус уцепился за свой уголок.
- Нет, сэр, - сказал Венус, мигая подслеповатыми глазами и покачивая
головой. - Нет, компаньон. Теперь является вопрос, у кого это будет
храниться. Вы знаете, компаньон, у кого это будет храниться?
- У меня, - сказал Вегг.
- Ни боже мой, компаньон, - возразил Венус. - Это ошибка. У меня.
Теперь послушайте, мистер Вегг. Я не хочу с вами ссориться, еще меньше того
- заниматься из-за вас анатомией.
- Что вы хотите этим сказать? - живо отозвался Вегг.
- Хочу сказать, приятель, - неторопливо ответил Венус, - что едва ли
возможно быть более расположенным к человеку, чем я расположен к вам в
данную минуту. Однако я у себя дома, я окружен трофеями моего искусства, и
все инструменты у меня под рукой.
- Что вы хотите сказать, мистер Венус? - опять спросил Вегг.
- Я уже заметил, что окружен трофеями моего искусства, - мирно ответил
Венус. - Их очень много, у меня большой запас разных человеческих костей,
вся мастерская ими забита, мне сейчас просто не нужно больше никаких
трофеев. Но я люблю мое искусство и все его приемы знаю назубок.
- Лучше всякого другого, - согласился мистер Вегг с довольно
растерянным видом.
- Вы бы этого не подумали, но в ящике, на котором вы сидите, - сказал
Венус, - находится смесь - кости от разных человеческих экземпляров. И в том
прекрасном экземпляре, что в углу, тоже есть кости от нескольких
человеческих скелетов, - тут он кивнул на французского джентльмена. - Ему
еще недостает рук. Не скажу, однако, чтоб я очень с этим торопился. Мне не к
спеху.
- Вы, должно быть, заговариваетесь, компаньон, - остановил его Сайлас.
- Уж извините меня, если заговариваюсь, - возразил Венус. - Со мной это
случается. Я люблю свое искусство, знаю назубок все его приемы и намерен сам
хранить этот документ.
- Но при чем же тут ваше искусство, компаньон? - спросил Вегг самым
вкрадчивым тоном.
Мистер Венус мигнул вечно воспаленными глазками, обоими сразу, и,
поправив чайник на огне, заметил про себя глухим голосом:
- Вскипит минуты через две.
Сайлас Вегг взглянул на чайник, взглянул на полки, взглянул на
французского джентльмена в углу и слегка съежился, взглянув напоследок на
мистера Венуса, который моргал красными глазками, запустив свободную руку в
жилетный карман, - возможно, за ланцетом. Они с Венусом сидели по
необходимости очень близко, совсем рядом, ибо каждый уцепился за уголок
документа, который был не более как простым листом бумаги.
- Компаньон, - сказал Вегг, еще вкрадчивее прежнего, - предлагаю
разрезать его пополам и чтоб каждый взял себе половину.
Венус помотал встрепанной головой и ответил:
- Не годится его портить, компаньон. Похоже будет, что завещание
уничтожили.
- Компаньон, - сказал Сайлас после паузы, во время которой они молча
созерцали друг друга, - не говорит ли ваша выразительная физиономия о том,
что вы собираетесь предложить нечто среднее?
Венус помотал взлохмаченной головой и ответил:
- Компаньон, один раз вы уже утаили от меня эту бумагу. Больше вы ее от
меня прятать не будете. Предлагаю вам хранить копилку и ярлык, а о бумаге я
сам позабочусь.
Сайлас после недолгого колебания вдруг выпустил свой уголок документа и
воскликнул опять тем же вкрадчивым и жизнерадостным тоном:
- Что такое жизнь без доверия! Что такое человек без чести? Берите на
здоровье, компаньон, это будет в духе дружбы и доверия.
По-прежнему моргая обоими красными глазками сразу - но скромно и ничем
не показывая своего торжества, - мистер Венус сложил бумагу, оставшуюся у
него в руке, запер в ящик позади себя, а ключ положил в карман. После этого
он предложил:
- Чашку чаю, компаньон?
На что мистер Вегг ответил:
- Спасибо, компаньон, - и чай был заварен и разлит по чашкам.
- Дальше возникает вопрос, - сказал Венус, дуя на блюдечко с чаем и
глядя поверх него на своего поверенного и друга, - в каком направлении
теперь действовать?
На этот счет Сайлас имел сказать очень многое. Сайлас позволил себе
напомнить своему другу, брату и компаньону о волнующих эпизодах, которые они
читали нынче вечером; о параллели между ними и покойным владельцем "Приюта",
которую явно проводил в уме мистер Боффин, о теперешних обстоятельствах в
"Приюте", о фляге и о шкатулке. О том, что будущность его друга и брата, а
также и его самого, очевидно, обеспечена, потому что им стоит только
назначить цену этому документу и получить деньги с баловня фортуны и
ничтожного червя, который теперь гораздо более похож на червя, нежели на
баловня. О том, что, по его мнению, цену эту можно определить
одним-единственным словом, и это слово "пополам!". О том, что возникает
поэтому вопрос, когда именно крикнуть: "Чур, пополам!" О том, что он может
рекомендовать план действий, с одной только оговоркой. О том, что этот план
действий состоит в том, что им следует терпеливо выжидать; они допустят,
чтобы насыпи постепенно срыли и свезли, а сами тем временем воспользуются
случаем последить за работами; то есть, по его мысли, рыть и копать будут за
чужой счет, а они могут еженощно исследовать уже перекопанный мусор для
своих личных целей, а уже после того как мусор вывезут и они воспользуются
этим случаем для своих выгод, только тогда, и никак не раньше, они нападут
на баловня и червя, как снег на голову. Но тут-то и вступает в силу
оговорка, на что он и обращает особое внимание своего друга, брата и
компаньона. Никак нельзя допустить, чтобы червь и баловень захватил хотя бы
часть состояния, которое они теперь вправе считать своим. После того как он,
мистер Вегг, увидел, что баловень фортуны норовит воровским манером удрать с
флягой, а ее драгоценное содержимое так и остается неизвестным, - он, Вегг,
считает его просто за грабителя и, если бы не мудрое вмешательство друга,
брата и компаньона, конечно, отнял бы у него награбленное. Поэтому он
предлагает оговорку такого рода, что если баловень опять вернется таким же
манером и, по наблюдении, при нем будет обнаружено еще что бы то ни было,
меч, занесенный над его головой, немедленно будет ему предъявлен, его со
всей строгостью допросят обо всем, что ему может быть известно, а потом они,
его хозяева, будут держать его в самом унизительном нравственном рабстве и
зависимости до тех пор, пока не сочтут нужным дозволить ему откупиться на
свободу ценой половины его достояния. Если же, прибавил Вегг в заключение,
он ошибся, потребовав только половину, то он надеется, что друг, брат и
компаньон, не колеблясь, поправит его ошибку и укорит его за слабость.
Может, гораздо более сообразно с положением вещей потребовать две трети;
более сообразно с положением вещей потребовать даже три четверги. По этим
пунктам он всегда готов пойти на уступки.
Мистер Венус, во время этой речи успевший уделить свое внимание и трем
блюдечкам чаю, одному за другим, выразил свое согласие со всем
вышеизложенным. Вдохновившись его согласием, мистер Вегг простер вперед
правую руку и объявил, что эта рука еще никогда... Не вдаваясь в частности и
не отрываясь от блюдечка с чаем, мистер Венус, по всем правилам вежливости,
кратко выразил свою уверенность в том, что эта рука никогда еще не... Однако
удовольствовался тем, что только взглянул на нее, а к сердцу прижимать не
стал.
- Брат, - произнес мистер Вегг после того, как между ними установилось
счастливое взаимопонимание, - мне хотелось бы спросить вас кое о чем.
Помните тот вечер, когда я впервые заглянул сюда и застал вас омывающим в
чае ваш мощный ум?
Продолжая чаепитие, мистер Венус кивнул в знак согласия.
- И вот вы сидите на том же месте, сэр, как будто никогда с него не
сходили! - продолжал Вегг, глубокомысленно и восхищенно. - Вы сидите, сэр, с
таким видом, будто можете выпить сколько угодно этого благоуханного напитка!
Вы сидите, сэр, окруженный своими произведениями, и кажется, будто вас
только что попросили исполнить "Родина, милая родина" *, чтоб доставить
обществу удовольствие, и вы на это согласились!
Вдали от родины и роскошь не мила,
О, пусть вернут вам ваши чучела,
С которыми живым пернатым не сравняться,
Чтоб с ними вы могли покоем наслаждаться.
Родина, родина, милая родина!
Как бы тут ни было жутко, - прибавил мистер Вегг прозой, обводя
взглядом мастерскую, - но если принять все во внимание, так лучше места не
сыщешь.
- Вы сказали, что хотите о чем-то спросить, а ведь ни о чем не
спросили, - очень нелюбезно заметил Венус.
- Вы были расстроены в тот вечер, - сказал Вегг, выражая
соболезнование, - ну, а теперь как обстоит дело? Идет на лад или нет?
- Она не желает, - отвечал мистер Венус тоном, комически соединявшим
упрямое негодование с нежной меланхолией, - чтобы ее равняли, вы знаете с
чем. Ну, и говорить больше не о чем.
- Ах, боже мой, боже мой! - воскликнул Вегг со вздохом, делая вид,
будто вместе с ним глядит на огонь, а сам глядя на Венуса. - Вот каковы
женщины! А ведь я помню, как вы сказали в тот вечер - вы сидели вон там, а я
сидел вот здесь, - в тот вечер, когда вы только что потеряли душевное
спокойствие, вы сказали, что интересовались тем самым делом. Вот какое
совпадение!
- Ее отец, - начал Венус и остановился, чтобы отхлебнуть еще глоток
чаю, - ее отец был в нем замешан.
- Вы, мне кажется, не назвали ее по имени? - произнес Вегг задумчиво. -
Нет, в тот вечер вы не назвали ее но имени.
- Плезент Райдергуд.
- В самом деле! - воскликнул Вегг. - Плезент Райдергуд. Радость! Есть
что-то трогательное в этом имени - Плезент - Радость. Боже мой! Имя как
будто выражает, чем она могла бы стать, если б не сделала того далеко не
радостного для вас замечания - и чем она не стала, именно потому, что
произнесла эти слова. Мистер Венус, если я вас спрошу, как вы с ней
познакомились, не прольет ли это бальзама на ваши раны?
- Я был тогда в гавани, - сказал Венус, делая еще глоток чаю и уныло
щурясь на огонь, - искал попугаев, - и, сделав еще глоток, он замолчал.
Мистер Вегг, чтобы оживить его воспоминания, намекнул:
- Вряд ли вы собирались охотиться на попугаев, сэр, в английском-то
климате?
- Нет, нет, нет, - с раздражением сказал Венус. - Я был в гавани, искал
попугаев, которых привозят с собой моряки; хотел купить для чучел.
- Да-да-да, сэр?
- А еще искал, не найдется ли хорошенькой парочки гремучих змей, чтобы
препарировать для музея, - и тут мне было суждено повстречаться с ней и
иметь с ней дело. Это было как раз в тот день, когда на реке сделали эту
находку. Ее отец видел, как эту самую находку взяли на буксир. Много было на
этот счет разговоров, я и зашел к ней под благовидным предлогом, чтобы
поближе познакомиться, и с тех пор стал совсем не тот. И даже в костях у
меня нет уж той крепости, а все потому, что я только о ней и думаю. Если бы
мои кости принесли ко мне в разобранном виде, чтоб я их собрал, я бы даже не
решился признать их за свои. До того меня это сокрушило.
Мистер Вегг, видимо охладев к рассказу, особенно пристально взглянул на
одну из полок в темном углу.
- Как же, я помню, мистер Венус, - начал он тоном дружеского
сострадания, - ведь я помню каждое ваше слово, сэр, помню, вы сказали в тот
вечер, что у вас там, наверху... - а потом еще такие слова: "Э, да все
равно".
- Попугай, что я у нее купил, - сказал Венус, уныло подняв, а потом
опустив глаза. - Да, там он и лежит на боку весь высохший, вроде меня,
только что в перьях. Духу не хватило сделать из него чучело, так и не смог,
а теперь и подавно не смогу.
Лицо Сайласа вытянулось, и про себя он послал этого попугая в места
более чем тропические, а затем, не имея больше сил разыгрывать сочувствие
горестям мистера Венуса, начал приводить в порядок свою деревянную ногу,
собираясь домой: от гимнастических упражнений этого вечера нога сильно
пострадала.
Когда Сайлас уходил из мастерской, с коробкой от шляпы в руках,
предоставив мистеру Венусу погружаться в забвение, наливаясь чаем, его
бесхитростную душу очень тяготила мысль, для чего он вообще взял в
компаньоны этого художника. Он горько сожалел о том, что перестарался с
самого начала, ухватившись за соломинку; а намеки мистера Венуса, как теперь
оказалось, ровно ничего не стоили и ничего общего с его целью не имели.
Раскидывая умом в поисках способа отделаться от Венуса не тратя денег,
упрекая себя за то, что он не сумел промолчать и выдал свою тайну, и
безмерно превознося самого себя за чисто случайную удачу, он незаметно
прошел расстояние от Клеркенуэла до особняка Золотого Мусорщика.
Ибо для Сайласа Вегга не могло быть и речи о том, чтобы мирно отойти ко
сну, не выступив прежде в роли Злого гения дома Боффииов. Всякая власть,
если это не власть разума и добродетели, имеет величайшую притягательную
силу для низменных натур; и бросить вызов ничего не подозревающему фасаду
этого дома, зная, что в его власти сорвать крышу над головой обитателей,
словно крышу с карточного домика, доставляло невыразимое удовольствие
Сайласу Веггу.
В то время как он, торжествуя, околачивался на другой стороне улицы, к
дому подъехал экипаж.
- Скоро тебе конец, - сказал Вегг, угрожая ему шляпной коробкой. - Вот
уже и лак на тебе потускнел.
Миссис Боффин вышла из экипажа и вошла в дом.
- Берегитесь, как бы вам не упасть, госпожа Мусорщица, - сказал Вегг.
Белла легко спрыгнула и вбежала в дом вслед за миссис Боффин.
- Какие мы проворные! - сказал Вегг. - Небось не побежишь так весело в
убогий родительский домишко, милая моя. А ведь скоро придется тебе туда
отправляться.
Немного погодя вышел секретарь.
- Ради вас меня обошли, - сказал Вегг. - А придется вам поискать себе
другого места, молодой человек.
Тень мистера Боффина, рысцой бегавшего по комнате, мелькнула на шторах
трех больших окон и снова мелькнула, когда он повернул обратно.
- Эй! - крикнул Вегг. - Ты здесь, вот ты где! А где же фляга? Ты бы,
верно, отдал свою флягу за мою копилку.
Успокоившись и нагулявшись перед сном, он повернул домой. Такова была
алчность этого человека, что он уже не мирился ни на половине, ни на двух
третях, ни на трех четвертях, а думал прямо о захвате всего целиком.
- Хотя это не совсем-то годится, - размышлял он дорогой, остывая
мало-помалу. - Так с ним и будет, если он от нас не откупится. Этим мы
ничего не выиграем.
Мы настолько привыкли судить о других по себе, что до сих пор ему не
приходило в голову, что мистер Боффин может и не откупиться, может оказаться
честным и предпочтет оставаться бедняком. От этой мысли Вегга слегка бросило
в дрожь, но только слегка, потому что такой вздор сейчас же им позабылся.
- Для этого он слишком уж полюбил деньги, - сказал Вегг, - он слишком
любит деньги.
И когда он ковылял по тротуару, эти слова сложились в музыкальный
мотив. Всю дорогу домой он выстукивал этот мотив по звонким улицам, тихо
своей собственной ногой и громко - деревяшкой: "Он слишком любит деньги, он
слишком любит деньги".
И даже на следующей день, когда Сайласа подняли с постели на рассвете,
чтобы он отпер ворота целому обозу конных подвод, которые приехали свозить
малую насыпь, он утешался этим ритмическим напевом. И весь день напролет,
неусыпно следя за неторопливой работой, обещавшей затянуться на много дней и
даже недель, когда бы он ни совершал небольшой круг по кучам мусора, чтоб не
задохнуться от пыли, он всегда отбивал ногой один и тот же мотив: "Он
слишком любит деньги, он слишком любит деньги".
Вереница конных подвод въезжала и выезжала со двора целый день, от зари
до зари, а груды мусора как будто нисколько не уменьшались в конце такого
дня, хотя через несколько дней стало заметно, что они тают понемножку.
Милорды, почтенные господа и члены попечительных советов, если у вас после
многолетнего копания в мусоре и перетряхивания всякого дрязгу набралась
целая гора претенциозных ошибок, то вам следует скинуть почетные ваши
мундиры и приняться за уборку, пригласив на подмогу всю королевскую конницу
и всю королевскую рать, иначе гора развалится и погребет вас заживо.
Да, поистине, милорды, почтенные господа и члены попечительных советов,
принимайтесь-ка за дело, с божьей помощью, как велит ваш катехизис. Если уж
мы допустили, что при тех громадных капиталах, какие расходуются на помощь
беднякам, лучшие из этих бедняков отворачиваются от нас, гнушаясь нашей
помощью, прячутся от нас и позорят нас, умирая среди нас голодной смертью,
то такое положение дел не может свидетельствовать о благоденствии, не может
продолжаться без конца. Возможно, в евангелии от Подснепа написано иное, и
вы не найдете этих слов, ища текста для проповеди в отчетах министерства
торговли, но они были истиной, начиная с сотворения мира, и останутся
истиной, пока создатель мира не разрушит его. Тщеславное дело наших рук,
которое не отпугивает профессионального нищего, стойко бьющего окна и
неистово раздирающего одежды, жестоко и незаслуженно поражает убитого
нищетой страдальца, отпугивает несчастного, достойного помощи. Надо это
исправить, милорды, почтенные господа и члены попечительных советов, иначе в
недобрый час наше же дело ляжет пятном на каждого из нас.
Старая Бетти Хигден отправилась в свое странствие так же, как многие
труженики, простые и честные люди, странствуют по дорогам жизни. Терпением и
трудом зарабатывать себе на хлеб и умереть спокойно, не допустив себя до
работного дома, - вот что было ее величайшей надеждой здесь, на земле.
В доме мистера Боффипа о ней ничего не слыхали, с тех пор как она
отправилась в путь. Погода стояла ненастная, дороги испортились, но дух ее
был бодр. Менее стойкие пали бы духом при таких неблагоприятных условиях, но
долг, сделанный ею для закупки кое-какого товара, еще не был уплачен, дело у
нее пошло хуже, чем она рассчитывала, и все же она твердо решила доказать
свою правоту и сохранить свою независимость.
Честная душа! Когда она говорила секретарю про "забытье, которое
временами на нее находит", она сама не придавала этому значения,
переоценивая свои силы. Все чаще и чаще находило на нее это забытье, все
темней и темней, словно тень приближающейся смерти. Что надвигавшаяся на нее
тень становилась гуще и омрачила все кругом, словно подлинная тень,
соответствовало законам физического мира, ибо весь свет, озарявший Бетти
Хигден, был за пределами жизни.
Для странствия бедная старуха выбрала себе путь вверх по течению Темзы;
на этом пути стоял ее последний приют, к нему, последнему, она была
привязана, здесь ее любили и знали. Недолгое время она бродила поблизости от
своего покинутого жилища, торговала, вязала, продавала вязание и шла дальше.
В приятных городках Чертси, Уолтоне, Кингстоне и Стейнзе ее фигура
примелькалась было, но через несколько коротких недель Бетти ушла дальше.
Обыкновенно она становилась в торговый день на рыночной площади, если в
городе была площадь; иногда же на самом людном (он редко бывал очень людным)
углу Главной улицы; или отыскивала на окольной дороге какой-нибудь большой
дом и просила позволения войти со своей корзинкой, но ее не всегда пускали.
Зато дамы, разъезжающие в колясках, частенько покупали у нее какой-нибудь
пустяк: им обычно нравились ее ясные глаза и веселые речи. Вот это да ее
опрятная одежда породили басню о том, будто она женщина с достатком, даже,
можно сказать, богатая для своего звания. Обогатить другого подобным образом
ничего не стоит, и потому такие басни с давних пор бытуют среди народа.
В таких приятных городках на Темзе можно услышать шум воды, падающей
через плотину, а в тихую погоду даже шорох тростника; с моста можно видеть
новорожденную реку, всю в ямочках, словно малое дитя, весело скользящую
среди деревьев, еще не оскверненную отбросами, которые ждут ее ниже по
течению, еще не внемлющую глухим зовам моря. Было бы слишком странно
приписывать такие мысли Бетти Хигден; но Бетти слышала нежный шепот волн,
обращенный ко многим подобным ей: "Иди ко мне, иди ко мне! Когда тебя
настигнут позор и страх, которых ты так долго избегала, иди ко мне! Я
попечительница, назначенная вечным законом на эту работу; меня ценят отнюдь
не за то, что я уклоняюсь от нее. Моя грудь мягче, чем у сиделки из
работного дома; смерть в моих объятиях отраднее, чем смерть среди
призреваемых в работном доме. Иди ко мне!"
Много было простора и для других, гораздо менее горьких мыслей в ее
непросвещенном уме. Понимают ли эти господа и их дети, живущие в таких
красивых домах, что это значит, когда человеку по-настоящему голодно,
по-настоящему холодно? Любопытно ли им глядеть на нее так же, как ей
любопытно глядеть на них? Благослови господь этих милых, веселых деток!
Заплакали бы они от жалости или нет, увидев больного Джонни у нее на руках?
Поняли бы они что-нибудь, увидев мертвого Джонни в его кроватке? И все-таки,
пусть хоть ради Джонни благословит господь милых деток! Так думала она,
глядя и на более скромные дома, в более узких уличках, в то время когда окна
светились тем ярче, чем темнее становилось на дворе. Когда семьи собираются
дома к ночи, не глупо ли думать, что жестоко с их стороны закрывать наглухо
ставни, чтобы не видно было огней? И, глядя на освещенные лавки, она думала,
что их хозяева теперь пьют чай в задней комнатке - так близко от нее, что и
на улицу проникает вместе со светом запах чая и гренков, - пьют и едят,
одетые в свои товары, с тем большим удовольствием, что торгуют ими. Так
думала она и у кладбищенской ограды, мимо которой пролегала пустынная
дорога, ведущая на ночлег. "Ах, боже мой! Никого нет здесь, под открытым
небом, в такую темноту и в такую погоду, кроме меня да покойников! Но тем
лучше всем остальным, кому тепло дома". Бедняжка никому не завидовала и ни
на кого не злобилась в своей горькой доле.
Но чем больше она слабела, тем сильнее становились в ней прежние
страхи, и для них было больше пищи в ее странствиях, чем для нее самой. То
попадалось ей на глаза постыдное зрелище - какой-нибудь один обездоленный,
то целая кучка мужчин и женщин в лохмотьях, с детьми, жалась друг к другу,
словно клубок червей, чтобы хоть немножко согреться, - без конца ждали и
томились на ступеньках крыльца, пока облеченный общественным доверием
чиновник старался взять их измором, чтобы отделаться от них. То она
встречала прилично одетого бедняка, вроде нее самой, шествующего пешком за
много миль навестить больного родственника или друга, которого
благотворительность засадила в большой и неуютный дом Призрения, настолько
же далекий от родного дома, как окружная тюрьма (отдаленность которой -
худшее наказание для преступников из сельских местностей), а во всем, что
касается пищи, крова и ухода за больными - еще хуже тюрьмы. Иногда ей
приходилось слышать, как читали вслух газету, и она узнавала, сколько единиц
вычеркнуто регистратором из списков, как умершие голодной смертью, без
крова; и для них этот ангел смерти находил место в итоге, словно это были
полупенсы. Она слышала, как все это обсуждалось при ней, чего мы с вами,
милорды, почтенные господа и члены попечительных советов, никогда не услышим
в нашем неприступном величии, и от всего услышанного она летела прочь на
крыльях отчаяния.
Но следует это понимать в переносном смысле. Старая Бетти Хигден сейчас
же срывалась с места и уходила, как бы она ни устала, как бы ни болели у нее
ноги, гонимая пробудившимся в ней страхом попасть в руки благотворителей.
Замечательное усовершенствование для христиан - превратить доброго
самаритянина * в пугало! Но так было в данном случае, и он типичен для
многих, многих и многих.
Еще два случая усилили ее давний неразумный страх, - конечно, он и
прежде был неразумен, ибо люди всегда неразумны и постоянно стараются
напустить дыма без огня.
Однажды она сидела со своим товаром на скамье перед постоялым двором,
как вдруг на нее опять нашло забытье, и такое сильное, что она потеряла
сознание; когда она очнулась, оказалось, что она лежит на земле, голову ее
поддерживает какая-то добродушная торговка и вокруг них уже собрался народ.
- А теперь тебе лучше, бабушка? - спросила одна из женщин. - Как ты
думаешь, обойдется теперь или нет?
- А разве со мной что-нибудь было? - спросила Бетти.
- С тобой был не то обморок, не то припадок, - ответили ей. - Ты не
билась, бабушка, а лежала без памяти, словно окоченела.
- А! Это онемение, - сказала Бетти, приходя в себя. - Со мной это
бывает.
- Ну, а теперь прошло? - спросили се женщины.
- Да, прошло, - ответила Бетти. - Я теперь буду крепче прежнего.
Спасибо вам, милые, и дай бог, чтобы вам тоже люди помогали, когда вы
доживете до моих лет.
Ей помогли встать, но держаться на ногах она была еще не в силах - ее
поддержали, и она опять села на скамейку.
- Голова немножко кружится, и ноги не держат, - сказала старушка, сонно
опуская голову на грудь той женщины, которая с ней заговорила. - Сейчас все
пройдет. Ничего со мной больше не будет.
- Спроси у нее, - сказал кто-то из стоявших рядом фермеров, которые
выбежали на улицу, бросив свой обед в трактире, - есть ли у нее родня?
- Есть ли у тебя родные, бабушка? - спросила женщина.
- Да, конечно, - отвечала Бетти. - Я слышала, что спросил тот
джентльмен, только не могла так скоро ответить. Родных у меня много. Не
беспокойтесь обо мне, милая.
- А тут, поблизости, есть кто-нибудь? - спросили мужские голоса; а
после того и женские голоса повторили вопрос хором.
- Есть, совсем близко, - ответила Бетти, стараясь собраться с силами. -
Не бойтесь за меня, соседи.
- Да ведь дорога тебе не по силам. Куда же ты пойдешь? - услышала она
сочувственные голоса.
- Пойду в Лондон, когда все распродам. - сказала Бетти, с трудом
вставая. - У меня есть друзья в Лондоне. Мне ничего не надо. Со мной ничего
не случится. Спасибо вам. Не беспокойтесь обо мне.
Доброжелательный фермер в желтых гамашах и с красным лицом, укутанный в
красный шарф, сказал хриплым голосом, что "не надо бы ее пускать".
- Ради господа бога, оставьте меня в покое! - взмолилась старая Бетти,
и все ее страхи ожили в ней. - Я теперь совсем здорова и сейчас уйду.
Она подхватила свою корзинку и нетвердыми шагами бросилась было бежать
от них, когда тот же фермер удержал ее за рукав, настаивая, чтобы она пошла
вместе с ним к приходскому лекарю. Собравшись с силами и призвав на помощь
всю свою решимость, бедная женщина, вся дрожа, оттолкнула его руку почти с
гневом и пустилась бежать. Она почувствовала себя в безопасности только
тогда, когда между нею и рыночной площадью было не менее мили, а то и двух,
и, словно загнанное животное, забралась в рощицу, чтобы отдышаться там.
Только тогда она впервые осмелилась вспомнить, как она оглянулась через
плечо, выходя из города, и увидела вывеску "Белого Льва", качавшуюся над
дорогой, палатки на рыночной площади, старинную серую церковь и кучку
народа, глядевшую ей вслед, но не решавшуюся пуститься вдогонку.
Другой случай, напугавший ее, был такой. Она снова почувствовала себя
плохо, потом ей стало как будто лучше, и несколько дней она шла по большой
дороге, там, где дорога подходит к самому берегу реки и отмечена белыми
столбами в тех местах, где ее заливает в дождливое время. Навстречу ей по
реке тащили баржу, и Бетти села на берегу отдохнуть и посмотреть на баржу.
На повороте реки буксирный канат ослаб и окунулся в воду, и в эту минуту у
Бетти так помутилось в голове, что ей почудилось, будто с баржи ей кивают
мерно и торжественно, маня ее к себе, тени ее умерших детей, ее умерших
внуков. Потом, когда канат снова натянулся и поднялся над водой, роняя
брильянтовые капли, ей показалось, будто он разделился на два параллельных
каната и, гудя как натянутая струна, ударил по ней, хотя он был далеко.
Когда она снова открыла глаза, не было ни баржи, ни реки, ни дневного света,
и человек, которого она никогда раньше не видела, наклонился к ней, держа в
руках свечу над самым ее лицом.
- Ну, хозяюшка, - спросил он, - откуда вы и куда идете?
Бедняжка в смущении ответила ему вопросом, где она находится.
- Я шлюзовой, - сказал мужчина.
- Шлюзовой?
- Сторож при шлюзе, а это шлюз. Сторож или помощник сторожа, это все
одно, пока тот, другой, лежит в больнице. Вы из какого прихода?
- Приход! - Она вскочила с койки, глядя на него со страхом и шаря
руками свою корзинку.
- Вас об этом спросят в городе, - сказал сторож. - Там вы попадете
разве только в разряд временных. Они вас скорехонько отправят на место
жительства. В таком состоянии в чужой приход вас не примут, разве только
временно.
- Опять у меня был обморок! - прошептала Бетти Хигден, хватаясь за
голову.
- Был обморок, сомневаться не приходится, - ответил сторож. - По-моему,
тут мало сказать "обморок", как было сказано мне, когда вас принесли. А
друзья у вас имеются, бабушка?
- Самые хорошие, хозяин.
- Так я бы вам советовал разыскать их, если вы думаете, что они могут
вам помочь, - сказал сторож. - А деньги у вас есть?
- Совсем немножко, сэр.
- Хотите, чтоб они при вас остались?
- Конечно, хочу.
- Ну, знаете ли, - сказал сторож, пожав плечами, засунув руки в карманы
и качая головой с самым мрачным видом, - приходское начальство в городе
отнимет их у вас, если вы пойдете туда, можете хоть присягу дать.
- Так я туда не пойду.
- Они вас заставят все отдать, сколько у вас есть, - продолжал сторож,
- за то, что окажут временную помощь, и за то, что отправят в ваш приход.
- Спасибо вам, хозяин, за предостережение, спасибо за то, что приютили,
всего вам хорошего.
- Погодите-ка, - сказал сторож, загораживая ей дорогу к двери. - Что вы
так дрожите и куда это вы заторопились, бабушка?
- Ах, сударь, сударь! - ответила Бетти Хигден. - Я всю жизнь старалась
не попасть в приход, всю жизнь бегала от него и теперь хочу умереть на
свободе!
- Не знаю уж, - сказал сторож, что-то обдумывая, - можно ли вас
отпустить. Я человек честный, добываю хлеб в поте лица и могу попасть в
беду, если отпущу вас. Один раз я уже попал в беду, ей-богу попал, знаю
теперь, что это значит, и после того остерегаюсь. С вами опять может
случиться обморок, как отойдете с полмили, а может и с четверть мили, вот
тогда и спросят, почему же этот честный сторож при шлюзе ее отпустил, вместо
того чтобы доставить в целости и сохранности в приход. Скажут, вот как
должен был поступить человек честный, - продолжал сторож, умело затрагивая
самую чувствительную струну в ней - страх, - он должен был доставить ее в
приход. Вот чего следовало ожидать от человека с такими правилами.
Он стоял в дверях, а бедная старуха, измученная заботами и утомленная
трудной дорогой, заливалась слезами и, сжав руки, умоляла его с тоской:
- Я же сказала вам, хозяин, что у меня есть хорошие друзья. Вот по
этому письму вы увидите, что я вам не соврала, они еще будут вам благодарны.
Сторож развернул письмо с важным видом, посмотрел, и лицо его ничуть не
изменилось. Но если б он мог прочесть, что там было написано, оно, верно,
изменилось бы.
- А сколько мелочи, миссис, будет, по-вашему, совсем немного денег? -
спросил он с рассеянным видом, сначала подумав.
Второпях ощупав свои карманы, Бетти выложила на стол один шиллинг, две
шестипенсовых монеты и несколько пенсов.
- Если б я вас отпустил, вместо того чтобы доставить в приход, - сказал
сторож, пересчитывая глазами деньги, - то вы бы оставили это здесь по
собственному желанию?
- Возьмите их себе, хозяин, возьмите на здоровье, я еще вам скажу
спасибо.
- Я человек честный, - сказал сторож, отдавая ей письмо и одну за
другой опуская монеты в карман, - добываю свой хлеб в поте лица, - тут он
провел рукавом по лбу, как будто именно вот эта часть его скромных прибылей
была результатом тяжких трудов и добродетельного прилежания, - и поперек
дороги вам становиться не хочу. Идите куда вам вздумается.
Она вышла из сторожки, как только он ей позволил, и опять побрела по
дороге нетвердыми шагами, равно боясь и возвращаться и идти вперед, видя
перед собой в огнях города то, от чего она бежала, и оставляя позади
рассеянный повсюду смутный ужас, словно она бежала от каждого камня каждой
рыночной площади. Она свернула на проселочную дорогу, где скоро сбилась с
пути и заблудилась. В эту ночь она избавилась от доброго самаритянина в его
последнем, официально признанном виде, переночевав под стогом, и если бы -
стоит, быть может, призадуматься над этим, братья-христиане, - если бы в эту
одинокую ночь самаритянин "прошел мимо" нее, она горячо возблагодарила бы
господа за свое избавление.
Утро снова застало ее в пути, но она быстро слабела, мысли у нее все
больше и больше путались, хотя она неизменно помнила о своей цели. Понимая,
что силы быстро ее оставляют и что ее жизненный путь подходит к концу, она
не могла ни сообразить, как ей вернуться к своим покровителям, ни даже ясно
продумать эту мысль. Все подавляющий страх и порожденная им упрямая и гордая
решимость умереть, не допустив своего унижения, - только эти две смутные
мысли оставались в ее слабеющем уме. Она шла вперед, поддерживаемая только
сознанием, что она должна победить в борьбе, которая длилась всю ее жизнь.
Настало время, когда все мелкие нужды нашей жизни отошли от нее. Она не
в силах была бы проглотить ни куска, даже если бы для нее накрыли стол тут
же в поле. День был сырой и холодный, но она этого не чувствовала. Она брела
все дальше, бедняжка, крадучись, словно преступник, который боится, что его
схватят, и не чувствовала почти ничего, кроме страха упасть при дневном
свете и быть захваченной еще в живых. Она не боялась, что проживет еще одну
ночь.
На груди у нее были зашиты деньги, отложенные на похороны и еще не
тронутые. Если она протянет еще день, а потом ляжет и умрет под покровом
тьмы, то она умрет независимой. Если же ее схватят живой, деньги отберут у
нее, как у нищей, которая не имеет на них права, и отвезут в ненавистный дом
Призрения. А если она достигнет своей цели, письмо найдут у нее на груди
вместе с деньгами, и господа скажут, когда им отдадут письмо: "Она дорожила
письмом; она сдержала слово; и, пока была жива, не допустила, чтобы письмо
попало в руки тех, кого она так боялась". Лишенное логики весьма
непоследовательное и легкомысленное суждение, но путники, шествующие по
долине смертной тени *, бывают склонны к головокружительной легкости в
мыслях; а изможденные старики из низших сословий так же не умеют рассуждать,
как не умели жить, хотя, без сомнения, отнеслись бы к нашему закону о бедных
* более философски, имей они десять тысяч годового дохода.
Так, держась окольных путей и избегая встреч с людьми, эта беспокойная
старуха то пряталась, то брела дальше весь этот печальный день. Однако она
была настолько не похожа на обыкновенную побродяжку, что иной раз, когда
день уже склонялся к вечеру, глаза ее загорались ярким огнем, сердце
начинало биться чаще, словно она говорила себе с восторгом: "Господь доведет
меня до конца!"
Не будем рассказывать, какие незримые руки вели ее по этому пути
бегства от самаритянина, какие голоса, давно умолкшие в могиле, звучали в ее
ушах; как ей казалось, что она снова держит в объятиях умершее дитя, сколько
раз она укутывала его своей шалью, стараясь согреть, какие разнообразные
формы принимали деревья, представляясь ей то башнями, то кровлями, то
колокольней; сколько всадников бешено скакало за ней с криком: "Вот она!
Держи ее! Держи Бетги Хигден!" - и, подскакав совсем близко, эти всадники
пропадали из виду. Бедное, ни в чем не повинное создание, она то брела, то
пряталась, пряталась и снова брела вперед, словно она была убийцей и вся
округа гналась за ней, - так прошел весь день и наступила ночь.
- Похоже на заливные луга, - шептала она иногда, во время дневного
странствия, поднимая голову и замечая то, что ее окружало в
действительности. И вот в темноте перед ней возникло большое здание, со
множеством освещенных окон. Дым валил из высокой трубы позади здания, и
откуда-то со стороны доносился стук водяного колеса. Между нею и зданием
лежала полоса воды, в которой отражались освещенные окна, а на ближнем
берегу росли деревья.
- Слава тебе, создателю, - прошептала Бетти Хигден, смиренно сложив
высохшие руки, - вот я и дошла до конца моего странствия!
Она с трудом пробралась под деревьями поближе к одному стволу, откуда
ей видны были из-за нависших ветвей и освещенные окна и их отражение в воде.
Опустившись на землю и поставив рядом свою опрятную корзиночку, она
прислонилась к дереву. Это напомнило ей подножие креста, и она поручила себя
тому, кто умер на кресте. У нее еще достало сил поправить письмо у себя на
груди так, чтобы было заметно сразу, что там лежит какая-то бумага. На это
сил у нее еще достало, но потом силы сразу ее оставили. "Здесь я в
безопасности, - была ее последняя смутная мысль. - Когда меня найдут мертвой
у подножия креста, то это будет кто-нибудь вроде меня, кто-нибудь из тех,
кто работает в том светлом здании. Теперь я не могу видеть освещенных окон,
но знаю, что они есть. Благодарю тебя за все!"
Тьма рассеялась, над ней наклоняется лицо.
- Это не может быть та красивая леди?
- Не понимаю, что вы говорите. Дайте, я еще смочу вам губы водкой. Я за
ней ходила. Вам показалось, что меня долго не было?
Как будто женское лицо, обрамленное массой густых, темных волос.
Серьезное лицо, женщина молода и красива. Но все кончено со мной на земле,
это, должно быть, ангел.
- Давно я умерла?
- Не понимаю, что вы говорите. Дайте я опять смочу вам губы. Я спешила
как могла и никого не привела с собой, чтоб вы не умерли от испуга, увидев
чужих людей.
- Разве я не умерла?
- Не могу понять вас. Голос у вас такой тихий и невнятный, что я ничего
не слышу. А вы слышите меня?
- Да.
- Вы сказали "да"?
- Да.
- Я шла домой с работы по тропинке мимо рощи (я нынче работала в ночной
смене), услышала стон и нашла вас под деревом.
- С какой работы, милая?
- Вы спросили, "с какой работы"? На бумажной фабрике.
- Где это?
- Ваше лицо обращено к небу, вам ее не видно. Это совсем рядом. Вы
видите мое лицо, вот здесь, между вами и небом?
- Да.
- Можно, я подниму вас?
- Потом.
- Только приподниму вашу голову и положу себе на руку? Очень осторожно,
мало-помалу. Вы даже не почувствуете.
- Потом. Бумага. Письмо.
- Вот эта бумага, у вас на груди?
- Спасибо!
- Дайте я опять смочу вам губы. Вскрыть письмо? Прочесть его?
- Спасибо!
Стоя на коленях, она читает с удивлением и уже с полым интересом
смотрит на неподвижное лицо.
- Я знаю эти имена. Я часто их слышала.
- Пошлете вы письмо, милая?
- Не могу вас понять. Дайте, я опять смочу ваши щеки и лоб. Вот так. О
бедная! - Эти слова она говорит сквозь быстро капающие слезы. - О чем вы
спросили меня? Погодите, я наклонюсь к вам поближе.
- Вы пошлете письмо, милая?
- Послать к тем, кто его написал? Вы этого хотите? Да, конечно.
- Вы никому его не отдадите, кроме них?
- Нет.
- Ведь и вы тоже состаритесь, и для вас придет смертный час, милая, так
не отдавайте же никому, кроме них.
- Не отдам. Клянусь всем святым!
- Не отдадите приходу? (С судорожным усилием.)
- Нет. Клянусь всем святым.
- И не позволите приходу тронуть меня, даже взглянуть на меня? (Опять
через силу.)
- Нет. Обещаю верно.
Измученное старое лицо озаряется выражением благодарности и торжества.
Глаза, до сих пор мрачно глядевшие в небо, с новым выражением обращаются к
сострадательному лицу, с которого катятся слезы, и сморщенные губы с улыбкой
спрашивают:
- Как тебя зовут, милая?
- Меня зовут Лиззи Хэксем.
- На меня, должно быть, страшно глядеть. Ты не побоишься поцеловать
меня?
В ответ ее губы с готовностью касаются уже холодеющего, но улыбающегося
рта.
- Спасибо! А теперь подними меня, милая. И Лиззи Хэксем тихонько
подняла видевшую много бурь седую голову - подняла высоко, к самому небу.
¶ГЛАВА IX - Кое-кому предсказывают судьбу§
"Благодарим тебя за то, что тебе угодно было избавить сестру нашу от
бедствий и горестей сего многогрешного мира". Так читал его преподобие Фрэнк
Милви не совсем твердым голосом, ибо сердце подсказывало ему, что не все
было благополучно между нами и сестрой нашей, лучше сказать, сестрой нашей
перед законом - перед законом о бедных, и что мы иногда со страхом божиим
читаем эти самые слова и над нашей сестрой и над нашим братом.
А Хлюп, к которому покойница никогда не поворачивалась спиной, до тех
пор пока не сбежала от него, зная, что иначе им не расстаться, - Хлюп, по
чистой совести, никак не мог отыскать в своем сердце той благодарности,
которой от него требовали. С его стороны это был эгоизм, простительный
однако, смеем надеяться; ведь сестра наша была ему больше чем матерью.
Эти слова были прочитаны над прахом Бетти Хигден, в уголку кладбища
близ реки, кладбища такого убогого, что на нем не было ничего, кроме
заросших травою холмиков, не было даже ни единой надгробной плиты. Может, не
такой уж большой труд был бы для наших гробокопателей и каменотесов, если бы
в наш все учитывающий век мы писали имена на могилах за общественный счет
так, чтобы новые поколения знали, кто где лежит; чтобы солдат, моряк,
эмигрант, возвратясь на родину, мог найти место, где покоится его отец,
мать, товарищ детских игр или невеста. Возводя очи горе, мы говорим, что все
равны в смерти; а ведь мы могли бы опустить очи долу и применить эти слова к
живым, которые находятся еще здесь, на земле. Быть может, это слишком
сентиментально? Но как вы скажете, милорды, почтенные господа и члены
попечительных советов, неужели у нас не найдется места хотя бы для капельки
чувства, когда мы приглядимся пристальнее к нашему народу?
Рядом с его преподобием, в то время как он читал, стояли его маленькая
жена, секретарь Джон Роксмит и Белла Уилфер. Только они да еще Хлюп
провожали Бетти Хигден до ее бедной могилы. Ни одного пенни не было
прибавлено к деньгам, зашитым в ее платье; то, что так давно задумала эта
честная душа, было теперь исполнено.
- Никак не могу выкинуть из головы, - сказал Хлюп, когда все уже было
кончено и он стоял, неутешный, прислонившись этой самой головой к церковной
двери, - никак не могу выкинуть из моей горемычной головы, что я не всегда
старался катать для нее как следует, не работал изо всех сил, и теперь
просто сердце разрывается, как подумаю об этом.
Его преподобие Фрэнк Милви, утешая Хлюпа, разъяснил ему, что даже
лучшие из нас более или менее отстают в выполнении долга, так сказать,
работая за своими катками, - а некоторые из нас даже и очень отстают, - и
что все мы нерадивые, слабые, ненадежные слуги.
- Она была не такая, сэр, - возразил Хлюп, весьма огорченный этим
подобием утешения и даже обиженный за свою покойную благодетельницу. - Будем
говорить только за себя, сэр. Всякое дело она всегда делала как следует. И
обо мне она как следует заботилась, и о питомцах тоже, и о себе самой
позаботилась, да и обо всем, что ни возьмите, заботилась как надо. Ах,
миссис Хигден, миссис Хигден! Такая вы были женщина, такая мать и такая
работница, даже на миллион одной такой не сыщется!
С этими прочувствованными словами Хлюп отошел от церковной двери и,
уронив свою горемычную голову на могилу Бетти в углу кладбища, заплакал
навзрыд, в одиночку.
- Ее могила не кажется такой бедной, когда на ней видишь эту нехитрую
фигуру, - сказал Фрэнк Милви, проводя рукой по глазам. - Богаче, я думаю,
чем если б ее украшали все статуи Вестминстерского аббатства *.
Хлюпа не стали тревожить, и все вышли за калитку кладбища, оставив его
одного. Сюда уже доносился шум водяного колеса бумажной фабрики, словно
смягчавший картину ясного зимнего дня. Они приехали совсем недавно, и Лиззи
Хэксем теперь рассказала им то немногое, что оставалось добавить к письму, в
котором она спрашивала, как ей поступить, приложив к нему письмо Роксмита.
Лиззи оставалось рассказать только о том, как она услышала стон, и что
произошло после этого, и как она получила разрешение поставить гроб с телом
в чистой и пустой кладовой при фабрике, откуда они только что проводили
покойницу на кладбище, и как свято была исполнена ее последняя просьба.
- Я бы не могла сделать это все сама, без помощи, - говорила Лиззи. -
Не то чтобы я не хотела, но не смогла бы без нашего директора.
- Как! Того самого еврея, который нас встретил? - спросила миссис
Милви.
- Милая, почему же нет? - заметил как бы между прочим ее муж.
- Он действительно еврей, - отвечала Лиззи, - и эта дама, его жена,
тоже еврейка, и просил их за меня тоже еврей. Но я думаю, что нет на свете
людей добрее.
- А вдруг они захотят обратить вас? - предположила миссис Милви, хотя и
кротко, но слегка ощетинившись, как оно и следует супруге пастора.
- Захотят, что именно, сударыня? - переспросила Лиззи с тихой улыбкой.
- Обратить вас в свою веру, - сказала миссис Милви.
Лиззи покачала головой, все так же улыбаясь.
- Они никогда не спрашивали, какой я веры. Они попросили меня
рассказать историю моей жизни, и я рассказала им. Они просили меня быть
прилежной и верной долгу, и я это обещала. Они охотно и с радостью исполняют
свой долг по отношению ко всем нам, кто здесь работает, а мы тоже стараемся
исполнить свой долг. Правда, они делают даже больше, чем обязаны, потому что
удивительно заботливы во всем, даже в мелочах.
- Не трудно заметить, что вы тут любимица, моя милая, - сказала
маленькая миссис Милви не совсем довольным тоном.
- Я была бы просто неблагодарная, если б сказала, что меня не любят, -
возразила Лиззи, - ведь меня уже повысили, дали мне доверенное место. Но все
равно: сами они веруют по-своему и никому из нас не мешают верить по-своему.
С нами они никогда не говорят о своей вере и о нашей не заводят никаких
разговоров. И если б я была даже самая последняя работница на фабрике, все
равно было бы то же. Они меня даже не спросили, какой веры была эта
бедняжка.
- Мой друг, - сказала миссис Милви, отведя в сторону его преподобие, -
мне хотелось бы, чтобы ты сам поговорил с ней.
- Душа моя, - вполголоса отвечал его преподобие Фрэнк своей доброй
маленькой жене, - мне кажется, лучше будет предоставить это кому-нибудь
другому. Обстановка не совсем подходящая. Охотников убеждать у нас вообще
немало, душа моя, кого-нибудь из таких она скоро встретит.
Пока между ними шел этот разговор, и Белла и секретарь очень пристально
наблюдали за Лиззи Хэксем. Впервые встретившись лицом к лицу с дочерью
своего предполагаемого убийцы, Джон Гармон, естественно, имел свои тайные
причины внимательно разглядывать ее лицо и манеры. Белла знала, что отца
Лиззи ложно обвинили в том преступлении, которое имело такое большое влияние
на ее собственную жизнь и судьбу, и ее любопытство было тоже вполне
естественным, хотя в нем не было таких скрытых пружин, как у секретаря. Оба
ожидали увидеть нечто совсем другое, очень непохожее на живую Лиззи Хэксем,
- оттого и вышло, что она невольно послужила для них средством сближения.
После того как они дошли вместе с ней до маленького домика в чистенькой
деревушке при фабрике, где Лиззи жила у пожилых супругов, работавших на
бумажной фабрике, и Белла с миссис Милви уже сошли вниз, осмотрев комнатку
Лиззи, зазвонил фабричный колокол. Лиззи сейчас же ушла, а секретарь с
Беллой остались одни на улице, чувствуя себя не совсем ловко; миссис Милви
занялась ловлей детишек и расспросами, не угрожает ли им опасность стать
детьми Израиля - а его преподобие был занят, говоря по правде, мыслью, как
бы ему уклониться от такого рода пасторских обязанностей и потихоньку
скрыться куда-нибудь.
Наконец Белла сказала:
- Не поговорить ли нам лучше о том поручении, которое мы с вами на себя
взяли, мистер Роксмит?
- Да, разумеется, - ответил секретарь.
- Я думаю, - пролепетала Белла, - что поручение дано нам обоим, иначе
мы не были бы здесь оба?
- Думаю, что вы правы, - отвечал секретарь.
- Когда я сказала, что хочу поехать вместе с мистером и миссис Милви, -
продолжала Белла, - миссис Боффин даже просила об этом, с тем, чтобы я
составила мнение о Лиззи Хэксем. Оно не многого стоит, мистер Роксмит, и
ценно в нем разве только одно: что это мнение женщины, но для вас это, может
быть, лишний повод считать его ничего не стоящим.
- Мистер Боффин послал меня сюда с той же целью, - сказал секретарь.
Во время разговора они прошли до конца всю деревенскую улицу и вышли к
реке, на лесистый берег.
- Вы хорошею мнения о ней, мистер Роксмит? - спросила Белла, сознавая,
что она первая делает ему авансы.
- Я о ней очень высокого мнения.
- Я так рада это слышать! В ее красоте есть какое-то благородство, не
правда ли?
- Да, она поразительно красива.
- В ней есть какой-то оттенок грусти, очень трогательный. По крайней
мере я... я ведь не навязываю своего мнения, вы это знаете, мистер Роксмит,
я только советуюсь с вами, - объяснила Белла с милой застенчивостью, словно
оправдываясь.
- Я заметил в ней эту грусть. Надеюсь, - и тут секретарь понизил голос,
- что это не следствие ложного обвинения, которое теперь снято.
Несколько шагов они сделали молча, потом Белла, взглянув раза два
украдкой на секретаря, вдруг сказала:
- Ах, мистер Роксмит, не будьте со мной так суровы, не будьте так
строги ко мне, будьте великодушны. Я хочу говорить с вами как равная с
равным.
Секретарь вмиг просиял и ответил:
- Честное слово, я думал только о вас. Я заставлял себя быть
сдержанным, боясь, как бы вас не обидела моя непринужденность. И все. Больше
не буду.
- Благодарю вас, - сказала Белла, протягивая ему свою маленькую руку. -
Простите меня.
- Нет! - с увлечением воскликнул секретарь. - Простите вы меня! - На
глазах у Беллы стояли слезы, и блеск этих слез (хотя и отозвавшийся болью в
его сердце) показался ему прекраснее всего на свете.
Они прошли еще немного дальше.
- Вы хотели говорить со мной, - сказал секретарь, совершенно
освободившись от долго омрачавшей его тени, - о Лиззи Хэксем. И я тоже хотел
говорить о ней, но не успел начать.
- Теперь, когда вы
можете начать, сэр, - возразила Белла, словно
подчеркивая это слово игрой ямочек на щеках, - что именно вы хотели сказать?
- Вы помните, конечно, что в своем коротеньком письме к миссис Боффин -
коротком, но очень дельном, - она ставила условие, чтобы мы сохранили в
строжайшей тайне ее фамилию и место жительства?
Белла кивнула.
- Я должен узнать, почему она назначила такое условие. Мистер Боффин
поручил мне доискаться, в чем тут дело, да и мне самому очень хочется знать,
не оставило ли то, уже снятое обвинение, какого-нибудь пятна на ее
репутации. Я хочу сказать, не делает ли оно ее положение унизительным даже в
ее собственных глазах.
- Да, - сказала Белла, задумчиво кивнув. - Я понимаю. Мне кажется, это
будет и разумно и тактично.
- Вы, быть может, не заметили, мисс Уилфер, что она интересуется вами
не меньше, чем вы ею. Как вас привлекает ее крас... ее внешность и манеры,
так и ее привлекают ваши.
- Я этого
вовсе не замечала, - возразила Белла, опять игрой ямочек на
щеках подчеркивая это слово, будто курсивом, - мне казалось, что у нее...
Секретарь с улыбкой поднял руку, явно предупреждая готовые сорваться
слова: "что у нее вкус гораздо лучше", - и Белла вся вспыхнула, пойманная на
этом невинном кокетстве.
- Так вот, - продолжал секретарь, - если вам перед отъездом удастся
поговорить с ней наедине, то я думаю, между вами легко и естественно
возникнет обоюдное доверие. Разумеется, вас никто не попросит употребить во
зло это доверие, и даже если б попросили, вы, конечно, этого не сделаете. Но
если вы не откажетесь спросить ее только об одном - узнать, как она сама
относится к этому обвинению, - вам это будет гораздо легче, чем мне и вообще
кому бы то ни было. Мистер Боффин беспокоится на этот счет. И я тоже, -
прибавил секретарь, - очень тревожусь, по особым причинам.
- Я очень рада быть хоть чем-нибудь полезной, мистер Роксмит, -
отвечала Белла, - после той печальной картины я сильнее чувствую, что мое
существование никому не приносит пользы.
- Не говорите так, - остановил ее секретарь.
- Но ведь я так думаю, - ответила Белла, поднимая брови.
- Ни один человек на свете не бесполезен, если он хоть кому-нибудь
помогает жить, - возразил секретарь.
- Уверяю вас, мистер Роксмит, я никому не помогаю, - сказала Белла,
чуть не плача.
- Даже вашему отцу?
- Милый папа, любящий, самоотверженный, всегда всем довольный! О да!
Ему так кажется.
- Довольно уже и того, что ему так кажется, - сказал секретарь. -
Простите, я вас перебил: мне неприятно, что вы себя недооцениваете.
"А когда-то вы недооценивали меня, сударь, - подумала Белла, надув
губки, - и надеюсь, довольны тем, как вам за это досталось".
Об этом, однако, она ничего не сказала; она даже сказала нечто
совершенно другое:
- Мистер Роксмит, мы с вами так давно не разговаривали откровенно, что
мне трудно будет заговорить еще об одном... о мистере Боффине. Вы знаете, я
очень ему благодарна, знаете, не правда ли? Вы знаете, что я чувствую к нему
искреннее уважение и привязана к нему, люблю его за великодушие, ведь вы это
знаете?
- Бесспорно. А кроме того, он очень любит ваше общество.
- Вот потому-то мне так трудно говорить о нем, - сказала Белла. - Но...
хорошо ли он с вами обращается?
- Вы сами видите, как он со мной обращается, - отвечал секретарь
смиренно, однако с достоинством.
- Да, и мне больно это видеть, - очень решительно сказала Белла.
Секретарь посмотрел на нее таким сияющим взглядом, что сколько бы раз
он ни благодарил ее, этот взгляд все же сказал больше, чем сотня
благодарностей.
- Мне больно это видеть, - повторила Белла, - и часто я от этого
чувствую себя несчастной. Да, несчастной, потому что я никак не могу
одобрить этого и участвовать в этом хотя бы косвенно. Да, несчастной, потому
что я не могу, даже наедине с собой, согласиться с мыслью, что богатство
портит мистера Боффина.
- Мисс Уилфер, - сказал секретарь, весь просияв, - если б вы знали, как
меня радует, что вас не испортило богатство, вы поняли бы, что это меня
вознаграждает за все обиды от кого бы то ни было.
- Не говорите обо мне, - сказала Белла, в нетерпении слегка хлопнув
себя перчаткой. - Вы меня не знаете так...
- Как вы сами себя знаете? - договорил секретарь, видя, что она
замолчала. - А разве вы себя знаете?
- Знаю, и довольно хорошо, - сказала Белла, с очаровательной
готовностью выставить себя в черном свете, - и от более близкого знакомства
с собой ничего не выиграю. Но вот мистер Боффин...
- Что мистер Боффин обращается со мной иначе, не так ко мне внимателен,
как прежде, с этим нельзя не согласиться. Это настолько ясно, что и отрицать
невозможно.
- А вы разве не согласны с этим, мистер Роксмит? - удивленно взглянув
на него, спросила Белла.
- Я был бы рад не согласиться, будь это возможно, хотя бы ради себя
самого.
- Правда, - ответила Белла, - для вас это, должно быть, очень
мучительно и... обещайте мне, пожалуйста, что вы не обидитесь на мои слова,
мистер Роксмит?
- Обещаю от всего сердца.
- ...И по временам мне кажется, - нерешительно прибавила Белла, - это
должно вас как-то унижать в ваших собственных глазах, не правда ли?
Секретарь кивнул в знак согласия, хотя ни в чем другом это согласие не
выразилось.
- Мисс Уилфер, у меня есть очень важные причины мириться с неудобствами
моего положения в доме, где мы с вами живем. Поверьте, далеко не все они
корыстного свойства, хотя по странному стечению жизненных обстоятельств я
выбит из своей колеи. Если то, на что вы смотрите с таким сердечным
участием, должно оскорбить мою гордость, то у меня есть и другие
соображения, которых вы не знаете, - они-то и заставляют меня терпеть молча.
Последние гораздо важнее первых.
- Мне кажется, я заметила, мистер Роксмит, - сказала Белла, глядя на
секретаря с любопытством и словно не совсем его понимая, - что вы себя все
время сдерживаете и стараетесь играть пассивную роль.
- Вы правы. Я сдерживаюсь и заставляю себя играть некую роль. Но я
покоряюсь не потому, что слаб духом. У меня есть своя цель.
- И, надеюсь, хорошая, - сказала Белла.
- И, надеюсь, хорошая, - повторил он, пристально глядя на Беллу.
- Иногда мне казалось, сэр, - сказала Белла, отводя глаза в сторону, -
что тут много значит ваше уважение к миссис Боффин.
- Вы опять-таки правы, это так и есть. Для нее я сделаю все на свете.
Нет слов, чтобы выразить, как я уважаю эту добрую, самую добрую женщину.
- Вот и я тоже. Можно спросить у вас еще одно, мистер Роксмит?
- Все, что вам угодно.
- Вы, конечно, видите, как она страдает, когда становится заметно, что
мистер Боффин очень изменился.
- Я это вижу каждый день, как видите и вы, и мне очень жаль, что я ее
огорчаю.
- Вы ее огорчаете? - приподнимая брови, быстро повторила Белла.
- К несчастью, причина этих огорчений всегда я.
- Может быть, она и вам говорит, как нередко говорит мне, что вопреки
всему мистер Боффин все-таки лучше всех на свете?
- Я часто слышу, как она говорит это вам, из прекрасного чувства
верности и преданности ему, - ответил секретарь, все так же внимательно
глядя на Беллу, - но не стану утверждать, чтобы она когда-нибудь говорила
это мне.
Задумчивый и грустный взгляд Беллы встретился на мгновение с
внимательным взглядом секретаря, а затем, несколько раз подряд кивнув своей
хорошенькой головкой, как и подобало философу лучшей школы, с ямочками на
щеках, рассуждающему о Жизни вообще, она подавила легкий вздох, словно не
ожидая от жизни ничего хорошего, как раньше не ждала от себя.
Несмотря на все это, прогулка вышла очень приятная. Деревья уже
облетели, кувшинки на реке давно отцвели, но на небе оставалась еще
прекрасная лазурь, и ее отражала в себе вода, прохладный ветерок скользил
над потоком, морща его легкой рябью. Кажется, из человеческих рук не
выходило еще такого старого зеркала, которое не отразило бы ужасов и
бедствий, если бы все образы, когда-то отражавшиеся в нем, вновь прошли
чередой по его поверхности. Но если бы ясное и спокойное зеркало реки могло
воспроизвести все, что происходило между ее мирными берегами, оно, казалось,
отразило бы одно только безмятежное, цветущее, пасторальное.
Так они гуляли, разговаривая о только что засыпанной землей могиле, о
Джонни и о многом другом. Так, на обратном пути, они встретили бойкую миссис
Милви, которая бежала их разыскивать, с приятным сообщением, что за
деревенских детей бояться нечего: в деревне есть христианская школа, где
иудейское вмешательство не выразилось ни в чем худом, кроме разбивки сада.
Так они вернулись в деревню в то самое время, когда Лиззи Хэксем
возвращалась после работы с фабрики, и Белла оставила своих спутников, чтобы
поговорить с ней у нее дома.
- Боюсь, моя комната покажется вам бедной, - сказала Лиззи, приветливо
улыбаясь и усаживая гостью на почетное место у камина.
- Не такой уж бедной, милая Лиззи, - возразила Белла, - если б вы
только знали.
И в самом деле, хотя и комнатку вела удивительно узкая винтовая
лестница, как будто сооруженная в чистой и белой печной трубе, и хотя
потолок был очень низкий, а пол очень неровный, и хотя решетчатое окошечко
было довольно-таки подслеповатое и маленькое - комнатка все же была гораздо
уютнее, чем старая комната Беллы у них дома, которую она когда-то презирала
и где она так плакалась на горькую необходимость пускать жильцов.
Уже смеркалось, когда обе девушки уселись перед камином и взглянули
друг на друга. Полутемную комнату освещал огонь в камине. Вместо каминной
решетки можно было вообразить себе старую жаровню, а раскаленный уголь
заменял былую ямку среди жара.
- Для меня так ново - принимать у себя леди почти моих лет, и еще такую
красавицу, - сказала Лиззи. - Мне так приятно смотреть на вас.
- Теперь я не знаю, с чего мне начать, - краснея, ответила Белла, - я
ведь тоже хотела сказать, что мне приятно смотреть на вас, Лиззи. Но можно
начать и не с начала, правда?
Лиззи пожала красивую руку, протянутую ей таким же красивым и искренним
движением.
- Так вот, милая Лиззи, - сказала Белла, придвинув ближе свой стул и
взяв Лиззи под руку, словно они собирались на прогулку, - мне поручено
кое-что передать вам на словах, и я боюсь, что скажу не так, как надо, но я
все-таки постараюсь. Речь идет о вашем письме к мистеру и миссис Боффин, и
вот в чем дело... Погодите! Ах да! Дело вот в чем.
После такого вступления Белла заговорила о просьбе Лиззи сохранить ее
тайну, очень мягко коснулась ложного обвинения и того, как оно было снято, а
потом спросила, не имеет ли оно какого-нибудь отношения, близкого или самого
отдаленного, к ее просьбе.
- Я чувствую, милая Лиззи, - сказала Белла, сама удивляясь своему
умению подойти к делу, - что вам тяжело об этом говорить, но я тут замешана
тоже: не знаю, известно ли вам, а может вы и сами догадались, - ведь я та
самая девушка, которая по завещанию должна была выйти за этого несчастного
человека, если б он нашел, что я его достойна. Меня втянули в это, не
спросив моего согласия, и вас тоже втянули, не спросив вашего согласия, так
что разница между нами очень невелика.
- Я не сомневалась, что вы и есть та самая мисс Уилфер, имя которой мне
так часто приходилось слышать, - ответила Лиззи. - Не можете ли вы сказать
мне, кто такой мой неизвестный друг?
- Неизвестный друг, милая? - переспросила Белла.
- Тот, который заставил снять обвинение с моего отца и после прислал
мне писаную бумагу.
Белла о нем никогда не слыхала. Не имела даже понятия, кто он такой.
- Мне бы так хотелось поблагодарить его, - сказала Лиззи. - Он столько
для меня сделал. Надо надеяться, когда-нибудь мне представится случай
поблагодарить его. Вы спросили, не имеет ли это отношения...
- Это или само обвинение, - вставила Белла.
- Да. Он или что-нибудь другое заставляет меня жить вот так, скрываясь
от всех, в уединении? Нет.
Отвечая, Лиззи Хэксем покачала головой, обратила взгляд на огонь, и при
этом в ее скрещенных на груди руках выразилась спокойная решимость, что не
укрылось от зорких глаз Беллы.
- Вы долго жили одна? - спросила Белла.
- Да, это для меня не ново. Я часто оставалась одна на долгие часы, и
днем и ночью, еще когда был жив бедный отец.
- Мне говорили, у вас есть брат?
- У меня есть брат, но он со мной не ладит. Все же он хороший мальчик и
сам выбился на дорогу. Я на него не жалуюсь.
Она говорила, глядя на пылающий огонь в камине, и по ее лицу скользнула
тень скорби. Белла заметила это и дотронулась до ее руки.
- Лиззи, скажите мне, есть ли у вас подруга ваших лет?
- Я жила так одиноко, что у меня никогда не было подруги, - ответила
Лиззи.
- И у меня тоже, - сказала Белла. - Не то чтоб я жила одиноко, мне даже
хотелось подчас одиночества, лишь бы не видеть, как мама сидит в углу с
лицом трагической музы, у которой болят зубы, а Лавви злится, хотя я,
конечно, очень люблю их обеих. Мне бы хотелось, чтоб вы со мной подружились,
Лиззи. Как вам кажется, вы бы могли? Того, что называется характером, у меня
не больше, чем у канарейки, но положиться на меня можно, это я знаю.
Своевольная, жизнерадостная, любящая по натуре, легкомысленная по
неимению серьезной цели, капризная от привычки вечно порхать среди пустяков,
она все-таки была неотразима. Лиззи она казалась такой необыкновенной, такой
привлекательной, такой женственной и детски наивной, что сразу ее покорила.
И когда Белла опять сказала:
- Как вам кажется, вы бы могли? - приподняв слегка брови, вопросительно
склонив головку набок и затаив в груди некоторое сомнение на этот счет,
Лиззи доказала ей, что может и что сомневаться в этом нечего.
- Скажите мне, душенька Лиззи, в чем все-таки дело, почему вы так
живете?
Лиззи начала было, в виде прелюдии:
- У вас, наверно, много поклонников, - но Белла тут же прервала ее
удивленным восклицанием:
- Что вы, милая, ни одного нет!
- Неужели ни одного?
- Ну, может, один и есть, - сказала Белла, - право, не знаю. У меня был
один, но что он теперь обо мне думает, не могу сказать. Может, половинка и
найдется (я, конечно, не считаю этого дурака Джорджа Самсона). Но что про
меня говорить. Мне хочется послушать про вас.
- Есть один человек, - начала Лиззи, - человек сильных страстей и злого
нрава, который говорит, что любит меня, и надо думать, говорит правду. Он
дружит с моим братом. Он меня сразу оттолкнул чем-то, как только брат
впервые привел его ко мне; но в последний раз, когда я его видела, он
напугал меня так, что и сказать не могу.
И тут она умолкла.
- Вы для того и переехали сюда, чтобы скрыться от него, Лиззи?
- Я перебралась сюда сразу после того, как он встревожил меня.
- Вы и здесь его боитесь?
- Вообще я не трусиха, но его всегда боюсь. Я боюсь заглянуть в газету,
боюсь слушать разговоры о том, что делается в Лондоне, боюсь, как бы он не
натворил чего-нибудь.
- Так вы не за себя боитесь, милая Лиззи? - спросила Белла, подумав над
ее словами.
- Я боялась бы и за себя, если б увидела его здесь. Я все смотрю, нет
ли его где-нибудь, когда иду ночью с фабрики.
- Вы боитесь, что он в Лондоне сделает что-нибудь над собой?
- Нет. Он такой бешеный, что и над собой может что-нибудь сделать, но я
думаю не об этом.
- Тогда можно сказать почти наверно, что есть и еще кто-то? - осторожно
спросила Белла.
На минуту, прежде чем ответить, Лиззи закрыла лицо руками.
- Его слова всегда звучат у меня в ушах, и то, как он ударил рукой о
каменную ограду, всегда стоит у меня перед глазами. Я старалась не придавать
этому значения, забыть про это, но не могу забыть, не могу не думать. С его
руки капала кровь, когда он сказал мне: "Дай бог, чтобы я не убил его!"
Вздрогнув, Белла обхватила обеими руками стан Лиззи, словно поясом, а
потом спросила спокойно, тихим и мягким голосом, когда обе они глядели в
огонь:
- Убить! Неужели он так ревнует?
- К одному джентльмену, -ответила Лиззи. - Не знаю даже, как вам
сказать, - к джентльмену, чье положение в обществе гораздо выше моего; это
от него я узнала о смерти отца, да и после того он принимал во мне участие.
- Он любит вас?
Лиззи покачала головой.
- Ухаживает за вами?
Лиззи перестала качать головой и прижала рукой обнимавший ее живой
пояс.
- Это он настоял, чтобы вы сюда приехали?
- Ах нет! Ни за что на свете я бы не хотела, чтоб он узнал, что я
здесь, или напал на мой след.
- Лиззи, милая! Но почему же? - спросила Белла, изумленная этой
вспышкой. И живо прибавила, вглядевшись в лицо Лиззи: - Не надо. Не говорите
почему. Вопрос был глупый. Я понимаю, понимаю.
Обе они замолчали. Лиззи, опустив голову, смотрела на горящие уголья,
где когда-то ютились ее первые мечты и куда она с ранних лет уходила от той
суровой жизни, от которой ей удалось спасти Чарли, зная наперед, какова
будет награда.
- Теперь вы знаете все, - сказала она, поднимая глаза на Беллу. - Я
ничего не утаила. Вот почему я живу здесь, скрываясь от всех, и в этом мне
помог один добрый старик, он настоящий, верный друг мне. За то недолгое
время, что я жила дома, с отцом, я узнала многое такое, - не спрашивайте,
что именно, против чего я восстала и старалась это исправить. Не думаю,
чтобы я тогда могла сделать больше, не потеряв влияния на отца, - но иногда
все это тяготит меня. Если удастся загладить старое, то я надеюсь, что со
временем у меня это пройдет.
- Пройдет и эта слабость к тому, кто не достоин вашего внимания, Лиззи,
- сказала Белла ей в утешение.
- Нет, этого я не хочу, - отвечала она, вспыхнув, - не хочу верить, и
просто не верю, что он не достоин внимания. Что я этим выиграю и сколько
потеряю!
Выразительные тоненькие брови Беллы шевельнулись сначала, словно споря
с огнем, потом она продолжала:
- Не думайте, что я настаиваю, Лиззи; но разве вы не выиграете этим
спокойствия, надежды и даже свободы? Разве не лучше будет жить не прячась,
не закрывая себе пути в будущее? Простите, что я спрашиваю, но разве это
будет не лучше?
- Разве женское сердце с той слабостью, о которой вы говорили, ищет
что-нибудь выиграть? - возразила Лиззи.
Ее вопрос до того расходился с теми взглядами Беллы на жизнь, которые
Белла развивала своему отцу, что она невольно сказала про себя: "Вот тебе,
корыстная маленькая дрянь! Слышишь? И тебе не стыдно?" - и разжала руки,
обнимавшие стан Лиззи, специально для того, чтобы ущипнуть себя за бок.
- Но вы сказали, Лиззи, что вы еще что-то потеряете, - заметила Белла,
наказав себя самое и возвращаясь к своей теме. - Вы не можете мне сказать,
что именно вы потеряете?
- Я потеряю лучшие воспоминания, лучшие движения души и лучшие
стремления, которые сейчас всегда со мной в моей будничной жизни. Я потеряю
веру в то, что, если б он был мне ровня и любил меня, я бы приложила все
силы, чтобы сделать его лучше и счастливей, так же как и он меня. Для меня
потеряют цену те крупицы знаний, которыми я обязана ему и которые я
осиливала с таким трудом, лишь бы он не подумал, что учить меня не стоит. Я
потеряю память о нем, забуду его образ, забуду, какой он был или каким мог
бы стать, если 6 я была ему ровня и он меня любил бы, - это образ всегда со
мной, и я чувствую, что, пока он со мною, я никогда не сделаю ничего
дурного. Я перестану дорожить воспоминанием о том, что он ничего мне не
сделал кроме добра за все то время, что я его знала, что это он заставил
меня перемениться, так же как... как вот эти руки - они были грубые,
жесткие, потрескавшиеся, черные от загара в то время, когда я работала
веслами на реке вместе с отцом, а теперь, на новой работе, стали гибкими и
мягкими.
Эти руки дрожали, но не от слабости, когда она показала их Белле.
- Поймите меня, милая, - так продолжала она, - я даже никогда не
мечтала, что в этой жизни он может быть для меня чем-нибудь, кроме такого
образа, и я знаю, что не смогла бы вам дать никакого понятия, что это за
образ, если б у вас самой не было в душе чего-нибудь подобного. Я даже не
мечтала о том, что стану когда-нибудь его женой, как и он не думал об этом,
- больше этого не скажешь словами. И все же я его люблю. Я люблю его так
сильно, так глубоко, что, когда я думаю иной раз, какая мне выпала тяжелая
доля, я все же горжусь ею и радуюсь ей. Я с гордостью и радостью перенесла
бы даже муки ради него, хотя ему от этого мало проку и он никогда не узнает
и не оценит этого.
Белла сидела словно завороженная глубокой, бескорыстной любовью этой
девушки, своей ровесницы, так смело и доверчиво открывавшей перед ней свои
чувства. Но все же сама она до сих пор не испытала ничего подобного и даже
не думала, что может быть такое чувство.
- Это было в ту страшную ночь, - сказала Лиззи, - когда он впервые
увидел меня в моем старом доме у реки, совсем не таком, как этот. Может
статься, он никогда больше меня не увидит. Лучше бы не видеть. Надеюсь,
этого никогда больше не будет. Но чем бы ни одарила меня моя жизнь, я ни за
что не соглашусь, чтобы свет этих глаз исчез из моей жизни. Теперь я все вам
рассказала, душа моя. Если мне как-то немножко непривычно говорить об этом,
я все же ничуть не жалею, что сказала. Еще за минуту до вашего прихода я
никак не думала, что скажу кому-нибудь хоть слово; но вы вошли, и я на это
решилась.
Белла поцеловала ее в щеку и тепло поблагодарила за доверие.
- Мне бы хотелось только, чтоб я его больше заслуживала, - сказала
Белла.
- Больше заслуживали? - повторила Лиззи с недоверчивой улыбкой.
- Не то что я не оправдаю его, - сказала Белла, - пусть меня разорвут
на куски, все равно ни слова не добьются, хотя в этом нет даже никакой
заслуги, я от природы упряма как ослица. Я хочу сказать, Лиззи, что я просто
самонадеянная и дерзкая девчонка, что вы меня пристыдили.
Лиззи поправила красивые каштановые волосы Беллы, рассыпавшиеся по
плечам, когда та энергично тряхнула головкой, и, подбирая ее локоны, сказала
с укоризной:
- Милая моя!
- Хорошо вам называть меня "милая", - сказала Белла капризным, плачущим
голосом, - я даже рада, что меня так называют, хотя у меня нет на это почти
никакого права. Но все же я дрянная девчонка!
- Милая моя! - снова остановила ее Лиззи.
- Такая пустая, холодная, суетная и глупенькая тварь, -сказала Белла,
произнося последнее слово с особенной силой.
- Неужели вы думаете, что я вас так плохо знаю? - спросила Лиззи с
тихой улыбкой, когда волосы были прибраны.
- А хорошо ли вы меня знаете? - сказала Белла. - Вы в самом деле
думаете, что знаете меня? Ах, я была бы так рада, если б вы знали меня
лучше, чем я сама, но я очень боюсь, что я все-таки лучше себя знаю!
Смеясь от всей души, Лиззи спросила ее, видела ли она свое лицо и
слышала ли свой голос?
- Ну еще бы, - возразила Белла, - я довольно часто смотрюсь в зеркало и
болтаю как сорока.
- Я, во всяком случае, видела ваше лицо и слышала ваш голос, - сказала
Лиззи, - они-то и заставили меня сказать вам - не рискуя ошибиться - то, что
я никому другому не сказала бы. Разве это так плохо?
- Нет, надеюсь, что нет, - и Белла надула губки, не то плача, не то
смеясь.
- Когда-то я умела видеть в огне целые картины, - весело продолжала
Лиззи, - и рассказывала о них брату. Хотите, расскажу вам, что я вижу вон
там, где огонь горит всего ярче?
Они встали - подошло уже время расставаться, - и обе стояли перед
камином, обнявшись на прощанье.
- Сказать вам, что я там вижу? - спросила Лиззи.
- Глупенькую маленькую тварь? - предположила Белла, подняв брови.
- Сердце, достойное любви и полюбившее навсегда. Сердце, которое пойдет
в огонь и воду ради того, кому оно отдано, и никогда не изменит, никогда ни
перед чем не дрогнет.
- Сердце девушки? - спросила Белла, сопровождая вопрос движением
бровей. Лиззи кивнула.
- И та, кому оно принадлежит...
- Это вы, - предположила Белла.
- Нет. Я очень ясно вижу, что это вы.
Так свидание окончилось обоюдными комплиментами и неоднократными
напоминаниями Беллы о том, что они с Лиззи - друзья, а также обещаниями, что
она скоро опять приедет в эти места. После чего Лиззи вернулась на фабрику,
а Белла побежала в маленькую деревенскую гостиницу, к своим спутникам.
- Вид у вас довольно серьезный, мисс Уилфер, - с первых же слов заметил
ей секретарь.
- Я и настроена серьезно, - ответила мисс Уилфер.
Она могла сказать ему только то, что тайна Лиззи Хэксем не имеет
никакой связи с тем страшным обвинением или же с его снятием. Ах, вот что
еще! - сказала Белла. Она может сказать и еще об одном: Лиззи очень хочется
поблагодарить неизвестного друга, приславшего ей бумагу о том, что обвинение
снято. Ей действительно этого хочется? - спросил секретарь. Ах так, может
быть, он имеет понятие, кто такой этот неизвестный друг? Он не имеет ни
малейшего представления.
Они были на границе Оксфордшира - вот как далеко забрела бедная Бетти
Хигден. Они должны были вернуться поездом, и так как станция была совсем
рядом, его преподобие Фрэнк со своей супругой, Хлюп, Белла Уилфер и
секретарь отправились туда пешком. Сельские тропинки в большинстве своем
слишком узки для пятерых, и Белла с секретарем немножко отстали.
- Поверите ли, мистер Роксмит, - сказала Белла, - мне кажется, будто
годы прошли с тех пор, как я вошла в комнатку Лиззи Хэксем.
- У нас был очень трудный день, - отвечал он, - и вы были сильно
взволнованы на кладбище. Вы переутомились.
- Нет, я нисколько не устала. Я не сумела выразить то, что хочу
сказать. Не то чтобы прошло очень много времени, я другое хотела сказать, но
я чувствую, что за это время произошло очень многое - со мной, вы понимаете?
- И это к лучшему, я надеюсь?
- Надеюсь, что да, - ответила Белла.
- Вы озябли, я чувствую, что вы дрожите. Позвольте мне закутать вас
этим пледом. Можно, я положу его вам на плечо, так, чтобы не измять вашего
платья? Нет, так он слишком тяжел и слишком длинен. Позвольте, я переброшу
другой конец через руку и понесу его, потому что вам уже нельзя будет взять
меня под руку.
Оказалось, что все-таки можно. Как она ухитрилась сделать это, будучи
так закутана, - господь ее знает, но она освободила руку - вот так - и
просунула ее под локоть секретаря.
- У меня был долгий и интересный разговор с Лиззи, мистер Роксмит, и
она от меня ничего не скрыла.
- Скрыть что-либо от вас было бы невозможно, - сказал секретарь.
- Удивительно, как это вышло, - сказала Белла, останавливаясь на месте
и глядя на него, - вы мне говорите совершенно то же, что сказала она.
- Должно быть, потому, что я чувствую совершенно то же, что и она.
- То есть как, что вы этим хотите сказать, сэр? - спросила Белла, снова
пускаясь в путь.
- Что если уж вы захотели войти к ней в доверие, да и к кому угодно, то
вы этого непременно добьетесь.
Тут железная дорога хитро подмигнула зеленым глазом и широко открыла
красный, и им пришлось пуститься бегом. Закутанной Белле было трудно бежать,
и секретарю пришлось помогать ей. Когда она уселась напротив него в угол
вагона, ее лицо разгорелось таким прелестным румянцем, что невозможно было
оторвать от нее глаз, и хотя на восклицание Беллы: "Какие звезды, какая
чудесная ночь!" - секретарь ответил: "Да!" - он, видимо, предпочитал
созерцать звезды и ночь, глядя не в окно, а на ее милое оживленное личико.
О красивая леди, прелестная маленькая леди! Если б я был законным
душеприказчиком Джонни, исполнителем его воли! Если б я имел право передать
вам завещанное и взять с вас расписку! Нечто в этом роде, несомненно,
примешивалось к реву паровоза, когда поезд трогался со станции и семафоры со
всезнающим видом прищуривали зеленый глаз и открывали красный, готовясь
пропустить вперед красивую леди.
¶ГЛАВА X - На разведке§
- Значит, мисс Рен, - сказал Юджин Рэйберн, - я никак не уговорю вас
одеть для меня куклу?
- Нет, - сердито ответила мисс Рен, - если вам нужна кукла, пойдите в
лавку и купите себе.
- А моя очаровательная крестница, - жалобно произнес Рэйберн, - там, в
Хартфордшире...
("...Вральфордшире, хотели вы сказать", - мысленно перебила его мисс
Рен.)
...будет поставлена на одну доску со всей остальной публикой и не
извлечет никакой пользы из моего личного знакомства с Придворной швеей?
- Если вашей крестнице будет полезно узнать, - и хорош же у нее
крестный папенька, нечего сказать! - отвечала мисс Рен, тыча в воздух
иголкой по направлению к Рэйберну, - что Придворной швее известны все ваши
повадки и все ваши фокусы, можете сообщить ей об этом по почте, с поклоном
от меня.
Мисс Рен работала при свечке, а мистер Рэйберн, которому было и смешно
и досадно, стоял рядом с ее скамеечкой, ровно ничего не делая, и смотрел,
как она шьет. Непослушный ребенок мисс Рен забился в уголок, опасаясь пущей
немилости, и являл самый жалкий вид, весь дрожа с перепоя.
- Ах ты гадкий мальчишка! - воскликнула мисс Рен, услышав, как он
стучит зубами. - Хоть бы все они провалились тебе в глотку и стучали у тебя
в желудке, будто играя в кости! Тьфу, дрянной мальчишка! Бэ-э, бэ-э,
паршивая овца!
При каждом из этих упреков она гневно топала ногой, на что несчастный
пьяница отвечал жалобным хныканьем.
- Действительно, плати за тебя пять шиллингов! - продолжала мисс Рен. -
Как ты думаешь, сколько мне нужно работать, чтобы заработать пять шиллингов,
бессовестный мальчишка? Не хнычь так, а то я запущу в тебя куклой! Платить
за тебя пять шиллингов! Штраф - нечего сказать, хорошенькое дело! Да я бы
лучше мусорщику дала пять шиллингов, чтобы вывез тебя на тележке для мусора!
- Нет, нет, не надо! - протестовало убогое создание.
- Он того и гляди разобьет сердце своей матери, этот мальчишка, -
сказала мисс Рен, обращаясь к Юджину. - Уж лучше бы я его не растила. Ведь
хитер как черт, а глуп как не знаю что. Поглядите-ка на него! Нечего
сказать, приятное зрелище для родительских глаз!
И в самом деле, в своем хуже чем свинском виде (ибо свиньи, объедаясь и
опиваясь, хоть жиреют от этого и делаются вкусней) он являл собой приятное
зрелище для чьих угодно глаз.
- Пьянчуга, надоедливый мальчишка, - со всей строгостью отчитывала его
мисс Рен, - никуда не годен, разве только на то, чтобы заспиртовать его и
посадить в большую бутылку как пример для других таких же пьянчужек, - если
он не считается со своей печенью, неужто он и с родной матерью считаться не
будет?
- Да! Читаться, ох, не надо, не надо! - воскликнул предмет этих гневных
увещаний.
- Все "не надо" да "не надо", - продолжала мисс Рен. - А на деле все
надо и надо. Зачем ты пьешь?
- Я больше не буду. Право, не буду. Пожалуйста, не надо!
- Ну вот! - сказала мисс Рен, прикрыв глаза рукой. - Видеть тебя не
могу. Ступай наверх, принеси мне мою шляпку и шаль. Будь хоть на что-нибудь
годен, дрянной мальчишка, и уйди хоть на полминуты из комнаты, с глаз долой.
Повинуясь ей, старик зашлепал наверх, а Юджин увидел, что из-под
пальцев маленькой швеи, прикрывавших ее глаза, проступили слезы. Ему стало
жаль ее, но сочувствие было в нем все же не настолько сильно, чтобы он
изменил своему обычному легкомыслию.
- Я иду в Итальянскую оперу, на примерку, - сказала мисс Рен, отнимая
руку от глаз и язвительно усмехаясь, чтобы скрыть, что она плакала, - и
прежде чем я уйду, хотела бы выпроводить вас, мистер Рэйберн. Во-первых,
позвольте вам сказать раз навсегда, что ваши визиты ко мне совершенно
бесполезны. От меня вы не получите того, что вам нужно, даже если принесете
с собой щипцы и попробуете это вырвать силой.
- Вы так упрямитесь из-за кукольного платья для моей крестницы?
- Да! Такая уж я упрямая, - отвечала мисс Рен, вздернув подбородок. -
И, разумеется, все это из-за платья, не стану врать я, а там как вам будет
угодно. Убирайтесь-ка отсюда да выбросьте это из головы!
Ее убогий воспитанник уже вернулся и стоял за ее спиной, со шляпой и
шалью.
- Давай шляпу мне, а сам ступай в угол, гадкий старикашка! - сказала
мисс Рен, обернувшись и увидев его. - Нет, нет, не желаю я твоей помощи.
Ступай сию минуту в угол!
Несчастный, слабым движением потирая трясущиеся руки, зашаркал на свой
опальный пост, бросив, однако, по дороге любопытный взгляд на Юджина и
толкнув его локтем, как могло бы показаться, если бы движения старика можно
было считать произвольными. Инстинктивно отодвинувшись, чтобы избежать
малоприятного соприкосновения с ним, Юджин больше не обращал на него
внимания; лениво извинившись перед мисс Рен, он попросил разрешения закурить
сигару и удалился.
- Ну, ты, дряхлый блудный сын, - сказала Дженни, выразительно качая
головой и грозя пальчиком своей обузе, - сиди тут, пока я не вернусь. Посмей
только без меня двинуться из угла хоть на минуту, я тебе задам!
С этим увещанием она задула свечу, оставив старику только огонь на
очаге, положила тяжелый дверной ключ в карман, взяла костыль в руку и вышла
из дому.
Юджин, куря сигару, не спеша направился к Тэмплу, но кукольной швеи он
так и не увидел, потому что они пошли по разным сторонам улицы. Он шел
задумавшись и остановился у Чаринг-Кросса, чтобы оглядеться, так же мало
интересуясь толпой, как любой прохожий, и уже собирался снова двинуться
вперед, как вдруг его взгляд заметил нечто совершенно неожиданное. Этим
неожиданным оказался не кто иной, как гадкий сынишка Дженни Рен, пытавшийся
перейти дорогу.
Нельзя было встретить на улице более смешного и жалкого зрелища, чем
этот несчастный; весь дрожа, он то делал шаг вперед, то отступал обратно,
напуганный стуком экипажей, которые были еще очень далеко или сворачивали
совсем в другую сторону. Путь был совершенно свободен, когда старик сходил с
тротуара, но на полдороге он останавливался, описывал полукруг, поворачивал
обратно и опять возвращался на тротуар, хотя за это время можно было десять
раз перейти улицу. После этого он стоял, весь дрожа, на краю тротуара,
поглядывая то в ту, то в другую сторону, а прохожие то и дело толкали его,
переходили улицу и шли своей дорогой. Поощренный чужими успехами, он делал
новую попытку, снова описывал полукруг и уже собирался поставить ногу на
противоположный тротуар, как вдруг отскакивал обратно, вообразив, что на
него могут наехать. И опять стоял, как бы готовясь к новому скачку, наконец,
решался сойти в самый неподходящий момент, повинуясь окрикам кучеров, опять
отступал обратно и, весь дрожа, стоял на старом месте, готовясь повторить
снова все свои манипуляции.
- Мне сдается, - хладнокровно заметил Юджин, понаблюдав за ним
несколько минут, - что мой друг, вероятно, уже опаздывает, если ему
назначено свидание.
С этими словами он двинулся дальше и больше уже не думал о старике.
Лайтвуда он застал дома - тот уже отобедал в одиночестве. Юджин
пододвинул кресло к огню, перед которым Лайтвуд попивал вино, читая вечернюю
газету, принес стакан и налил себе, чтобы выпить с ним по-приятельски.
- Милый Мортимер, ты являешь собой точный портрет довольного
трудолюбца, отдыхающего (в кредит) после добродетельных дневных трудов.
- Милый Юджин, ты являешь собой портрет недовольного лентяя, который
никогда не отдыхает. Где ты был?
- Я был в городе, - ответил Юджин. - И возник перед тобой сейчас,
намереваясь посоветоваться с моим высокопросвешенным и глубокоуважаемым
юристом насчет состояния моих дел.
- Твой высокопросвещенный и глубокоуважаемый юрист, Юджин, такого
мнения, что дела твои очень плохи.
- Хотя это еще вопрос, - глубокомысленно возразил Юджин, - разумно ли
говорить так о делах клиента, которому нечего терять и которого никак не
заставишь платить долги.
- Юджин, ты попал в лапы к евреям.
- Милый мой мальчик, - отвечал должник, спокойно поднося к губам
стакан, - так как я уже побывал в лапах у христиан, то могу отнестись к
этому философски.
- У меня сегодня было свидание с одним евреем, который не намерен нас
щадить. Настоящий Шейлок * и настоящий патриарх. Живописный старый еврей,
седовласый и седобородый, в высокой шляпе и лапсердаке.
- А это не мой достойный друг, мистер Аарон? - спросил Юджин, забывая
поставить стакан на место.
- Он зовет себя мистером Райей.
- Кстати говоря, мне сейчас вспомнилось, что это я окрестил его
Аароном, без сомнения, инстинктивно стремясь принять его в лоно нашей
Церкви, - сказал Юджин.
- Ах, Юджин, Юджин, - возразил Лайтвуд, - ты что-то остришь больше
обычного. Что ты этим хочешь сказать?
- Только то, мой милый, что я имею честь и удовольствие быть знакомым с
этим патриархом, которого ты описываешь, и зову его Аароном, потому что это
мне кажется более библейским, более выразительным, более уместным и более
лестным. Тем не менее его зовут иначе, хотя у него столько основательных
причин называться Аароном.
- Я думаю, ты самый нелепый человек на свете, - сказал Лайтвуд, смеясь.
- Ничуть, уверяю тебя. Он говорил, что знаком со мной?
- Нет, не говорил. Он только сказал, что ожидает от тебя уплаты долга.
- Откуда видно, что он меня не знает, - очень серьезно заметил Юджин. -
Надеюсь, что это не мой достойный друг мистер Аарон, ибо, сказать тебе по
правде, Мортимер, мне кажется, он имеет предубеждение против меня. Я сильно
подозреваю, что он приложил руку к исчезновению Лиззи.
- Кажется, все решительно каким-то роковым образом приводит нас к
Лиззи, - сердито ответил Лайтвуд. - Вот и сейчас, Юджин, "в городе" значило
"у Лиззи".
- А знаете ли, мой юрист человек необыкновенно проницательный, -
заметил Юджин, обращаясь к мебели.
- Разве не верно?
- Да, верно, Мортимер.
- И все-таки, Юджин, ты ее по-настоящему не любишь, и тебе это
известно.
Юджин Рэйберн встал, засунул руки в карманы и поставил ногу на каминную
решетку, лениво покачиваясь и глядя в огонь. После долгой паузы он ответил:
- Этого я не знаю. И тебя прошу не говорить так, как будто оно само
собой разумеется.
- Но если ты ее любишь, тем более ты должен оставить ее в покое.
Опять помолчав, Юджин ответил:
- Я и этого не знаю. Но скажи мне, видел ли ты, чтобы я так беспокоился
из-за чего бы то ни было, как из-за ее исчезновения? Я спрашиваю просто так,
из любознательности.
- Милый Юджин, хотел бы я это видеть!
- Так, значит, не видел? Совершенно верно. Ты подтверждаешь и мое
впечатление. Похоже на то, что я ее люблю? Спрашиваю просто так, из
любознательности.
- Это я тебя спрашивал, Юджин, - с укором сказал Мортимер.
- Знаю, милый мой, но ответить не могу. Я сам жажду ответа. Что я хочу
сказать? Если мои старания отыскать ее не значат, что я ее люблю, тогда что
же они значат? "Если Питер Пайпер подобрал пинту перца *, где же эта пинта?"
- и т. д.
Хотя он говорил это веселым тоном, лицо у него было встревоженное и
смущенное, как будто он и впрямь не понимал самого себя.
- Смотри, к чему это может привести, - начал было Лайтвуд, но Юджин
перебил его:
- Ага! Видишь! Именно это я и не способен предусмотреть. Какой у тебя
острый ум, Мортимер, ты нашел мое уязвимое место! Когда мы с тобой вместе
учились, я брался за уроки в последнюю минуту, и так день за днем и строка
за строкой; теперь мы и в жизни с тобой вместе, и я все так же берусь за
урок в последнюю минуту. В этом деле я не пошел дальше вот чего: я хочу
найти Лиззи, и намерен ее найти, и пущу для этого в ход все средства, какие
подвернутся под руку. Честные и нечестные - для меня это все равно.
Спрашиваю тебя - из любознательности, - что это может значить? Если я ее
найду, то спрошу тебя - тоже из любознательности, - что это значит? Но на
данной стадии это было бы преждевременно, а предупреждать события - не в
моем характере.
Лайтвуд покачал головой - его друг высказывал все это с видом до того
откровенным и рассудительным, что об уклончивости не могло быть и речи, как
вдруг за дверью послышалось шарканье и нерешительный стук - словно кто-то
ухватился за дверной молоток нетвердой рукой.
- Шалуны-мальчишки из соседнего дома, - сказал Юджин, - которых я с
удовольствием и без всяких церемоний спихнул бы с этой высоты во двор,
должно быть, загасили фонарь. Я нынче дежурный, пойду отворю дверь.
Его друг едва успел опомниться от небывалой решительности, с какой
Юджин говорил о поисках девушки и которая угасла с последними его словами,
как тот уже вернулся, ведя за собой весьма непрезентабельную тень человека,
дрожащую с головы до пят, в сплошь засаленных и замазанных лохмотьях.
- Этот интересный субъект, - сказал Юджин, - приходится сыном - и
довольно трудным сыном, ибо у него имеются свои недостатки, - одной моей
знакомой. Милый Мортимер - мистер Швей.
Юджин не имел понятия, как зовут старика по-настоящему; он знал, что
имя маленькой швеи - вымышленное, однако представил старика без малейшей
запинки, воспользовавшись первым именем, какое пришло на ум.
- По всем повадкам мистера Швея, обыкновенно довольно сложным, я вижу,
дорогой Мортимер, - продолжал Юджин, - что он желает нечто сообщить мне. Я
уже говорил мистеру Швею, что у меня нет секретов от тебя, и просил его
изложить здесь свои соображения.
Несчастного, по-видимому, очень стесняла его рваная шляпа; Юджин
швырнул ее по направлению к двери и усадил старика на стул.
- Я думаю, надо завести мистера Швея, чтобы добиться от него хоть
какого-нибудь толку. Коньяку, мистер Швей, или же?..
- На три пенса рому, - сказал мистер Швей.
Микроскопическое количество спиртного было подано ему в винной рюмке, и
он начал подносить рюмку ко рту, расплескивая вино по дороге.
- Нервы мистера Швея сильно расстроены, - заметил Юджин Лайтвуду. - И
вообще я считаю необходимым окурить мистера Швея.
Он взял совок, поддел на него кучку горячих угольев, достал из коробки
несколько ароматических лепешечек и положил их на уголья; затем, с
величайшим спокойствием начал размахивать совком перед мистером Швеем, как
бы отделяя его от остального общества.
- Господи помилуй! Юджин! - воскликнул Мортимер, опять рассмеявшись. -
С ума ты сошел, что ли! Зачем он к тебе притащился?
- Сейчас услышим, - сказал Юджин, не переставая зорко наблюдать за
лицом старика. - Ну, говорите же! Не бойтесь. Изложите ваше дело.
- Мист Рейберн! - начал гость хрипло и невнятно. - Это ведь мистер
Рэйберн?
И он тупо уставился в пространство.
- Разумеется. Смотрите на меня! Что вам нужно?
Мистер Швей словно осел на своем стуле и едва слышно произнес:
- На три пенса рому.
- Не будешь ли ты любезен, дорогой Мортимер, еще раз завести мистера
Швея? - сказал Юджин. - Я занят окуриванием.
Точно такое же количество рома было снова налито в рюмку, и мистер Швей
поднес ее ко рту тем же кружным путем. Выпив рому, он приступил к делу,
очевидно опасаясь, что завод скоро кончится.
- Мист Рэйберн. Толкнул было вас, да вы не пожелали. Вам нужен тот
адрес? Хотите знать, где она живет? Хотите ведь, мист Рэйберн?
Взглянув на своего друга, Юджин сурово ответил:
- Хочу.
- Я тот человек, - сказал мистер Швей, пытаясь ударить себя в грудь
кулаком, но попадая куда-то по соседству с глазом, - который достанет. Тот,
который достанет.
- Что вы достанете? - все так же сурово спросил Юджин.
- Тот адрес.
- У вас он есть?
Пытаясь изобразить гордость и достоинство, мистер Швей покачал головой,
пробудив в слушателях живейшую надежду, потом ответил, словно это было самое
лучшее, чего от него ждали:
- Нет.
- Тогда чего же вы хотите?
Мистер Швей после своей интеллектуальной победы опять осел и словно
задремал на стуле, но все же ответил:
- На три пенса рому.
- Заведи его опять, Мортимер, - сказал Рэйберн, - заведи его опять.
- Юджин, Юджин, - тихо упрекнул его Лайтвуд, наливая ром, - как можешь
ты унижаться, пользуясь таким орудием?
- Я же сказал, что отыщу ее любыми средствами, честными и нечестными, -
ответил Юджин с тем же выражением решимости. - Это нечестное средство, и я
воспользуюсь им - если раньше не поддамся искушению и не хвачу мистера Швея
совком по голове. Вы можете достать адрес? Намерены это сделать? Говорите
все! Если вы за этим пришли, скажите, сколько вам заплатить.
- Десять шиллингов - на три пенса рому, - сказал мистер Швей.
- Вы их получите.
- Пятнадцать шиллингов - на три пенса рому, - сказал мистер Швей, делая
попытку выпрямиться.
- Вы их получите. И остановитесь на этом. Как вы достанете адрес, о
котором говорите?
- Я тот человек, который достанет, сэр, - величественно произнес мистер
Швей.
- Как вы его достанете, я спрашиваю?
- Со мной плохо обращаются, - захныкал мистер Швей. - Колотят с утра до
вечера. Ругают. Она купается в золоте, сэр, а хоть бы когда поставила на три
пенса рому.
- Дальше, - отвечал Юджин, постукивая по трясущейся голове совком. -
Что же дальше?
Сделав попытку держаться с достоинством, собравшись с силами, и если
можно так выразиться, роняя десять кусков самого себя, а подбирая один,
мистер Швей, покачивая головой из стороны в сторону, посмотрел на своего
допросчика, как ему казалось, презрительно и с высокомерной улыбкой.
- Она смотрит на меня как на мальчишку, сэр. А я не мальчишка, сэр.
Человек. И с дарованием. Они друг другу письма пишут. По почте. Человеку с
дарованием легко достать другой адрес, раз у него есть свой адрес.
- Ну, так достаньте его! - сказал Юджин и, понизив голос, прибавил с
сердцем: - Ах ты скотина! Достань адрес, принеси мне сюда и получишь на
шестьдесят трехпенсовых порций рома. Выпей их сразу одну за другой, авось
поскорее допьешься до смерти!
Последние слова этой специальной инструкции он произнес, поворотившись
к огню, и высыпал угли в камин, после чего поставил совок на место.
Тут мистер Швей неожиданно обнаружил, что Лайтвуд нанес ему
оскорбление, и пожелал немедленно объясниться с ним начистоту, вызывая его
на бой и предлагая самые выгодные условия: поставить соверен против его
полупенса. Затем мистер Швей расплакался, затем выказал наклонность
вздремнуть. Это последнее явление потребовало самых крайних мер, поскольку
угрожало затянуть визит на неопределенное время. Юджин, подхватив каминными
щипцами изношенную шляпу гостя, нахлобучил ее ему на голову и, взяв его за
ворот - все это он проделал, держась от него на длину вытянутой руки, -
проводил его вниз по лестнице и вывел за ворота на Флит-стрит. Там Юджин
повернул его лицом к западу и оставил одного.
Когда он вернулся, Лайтвуд стоял у камина, углубленный в невеселые,
по-видимому, размышления.
- Я умою руки после мистера Швея - физически - и сейчас же вернусь к
тебе, Мортимер.
- Я предпочел бы, чтобы ты умыл руки после мистера Швея - морально, -
возразил Мортимер.
- Я тоже, - сказал Юджин, - но понимаешь ли, милый мой мальчик, мне без
него никак не обойтись.
Через минуту-другую он снова уселся в кресло, невозмутимый как всегда,
и принялся подшучивать над своим другом, удачно избежавшим столкновения с
таким силачом и забиякой, как их гость.
- Это меня развеселить не может, - уныло сказал Мортимер. - Ты можешь
развеселить меня шутками на любую тему, Юджин, но только не на эту.
- Что ж! - воскликнул Юджин. - Мне и самому немножко стыдно, так что
давай переменим тему.
- Это так унизительно, - продолжал Мортимер, - так недостойно тебя -
пускаться в эту позорную разведку.
- Вот мы и переменили тему! - беззаботно воскликнул Юджин. - Мы нашли
новую в слове "разведка". Не будь похож на фигуру Терпения с каминной доски,
неодобрительно взирающую на мистера Швея; сядь, и я расскажу тебе кое-что в
самом деле забавное. Возьми сигару. Посмотри на мою. Я закуриваю - втягиваю
дым - выпускаю кольцо, - вот оно, - это мистер Швей - оно исчезло, а раз оно
исчезло, ты снова становишься человеком.
- Ты хотел поговорить о разведке, - заметил Мортимер, закурив сигару и
с удовольствием затянувшись раза два.
- Совершенно верно. Разве не смешно, что каждый раз, когда я выхожу
вечером из дому, меня непременно сопровождает один шпион, а нередко и двое?
Лайтвуд в изумлении перестал курить сигару и взглянул на своего друга,
словно подозревая, что в его словах таится либо шутка, либо иное, скрытое
значение.
- Честное слово, я не шучу, - сказал Рэйберн, отвечая на его взгляд
беззаботной улыбкой, - я не удивляюсь твоим предположениям, но нет же,
честное слово, нет. Я говорю именно то, что хочу сказать. Всякий раз, как я
выхожу, после того как стемнеет, я оказываюсь в смешном положении человека,
которого выслеживают издали два шпиона, но чаще - один.
- Ты не ошибаешься, Юджин?
- Ошибаюсь? Милый мой, это всегда одни и те же люди.
- Но на тебя еще никто не подал в суд. Евреи только грозятся. Они пока
что ровно ничего не сделали. Кроме того, они знают, где тебя искать, и я
твой представитель. Зачем же им трудиться?
- Вижу, ты рассуждаешь как юрист, - заметил Юджин. - Рука красильщика
приобретает цвет той краски, в которую он красит или красил бы, если б ему
дали заказ. Уважаемый адвокат, - не в том дело. Учитель вышел на улицу.
- Учитель?
- Да! Иногда учитель выходит вместе с учеником. Ну, без меня ты совсем
заржавел! Все-таки не понимаешь? Те самые, что заходили сюда как-то вечером.
Они и есть те шпионы, которые оказывают мне честь, сопровождая меня под
покровом ночи.
- И давно это началось? - спросил Лайтвуд, с нахмуренным лицом встречая
улыбку друга.
- Полагаю, что с тех пор, как уехала известная особа. Возможно, что оно
началось несколько раньше, чем я это заметил: в общем, все-таки получается,
что в то самое время.
- Как по-твоему, они, может быть, воображают, что это ты ее похитил?
- Милый Мортимер, ты же знаешь, что профессиональные занятия поглощают
все мое внимание: мне, право, некогда было даже подумать об этом.
- А ты не спрашивал, что им надо? Не протестовал?
- Зачем же я буду спрашивать, чего им надо, если мне это совершенно не
интересно? И зачем мне выражать протест, если я ничего не имею против?
- Ты в самом бесшабашном настроении. Но ты же сам назвал положение
смехотворным, а люди в большинстве случаев протестуют против этого, даже
если совершенно равнодушны ко всему остальному.
- Ты просто очарователен, Мортимер, со своей трактовкой моих слабостей.
(Кстати, самое слово "трактовка" всегда пленяло меня. Трактовка роли
горничной такой-то актрисой, трактовка джиги танцовщиком, трактовка романса
певцом, трактовка моря художником-маринистом, трактовка музыкальной фразы
барабанщиком - все это звучит неувядаемо и прелестно.) Я говорил о том, как
ты понимаешь мои слабости. Сознаюсь, мне неприятно попадать в смешное
положение, и потому я предоставляю это шпионам.
- Мне бы хотелось, Юджин, чтоб ты говорил более трезво и понятно, хотя
бы из уважения к тому, что я встревожен гораздо больше твоего.
- Скажу тебе трезво и понятно, Мортимер, - я хочу раздразнить учителя
до бешенства. Я ставлю учителя в такое смешное положение, давая ему понять,
насколько он смешон, что, когда мы встречаемся, видно, как он весь кипит и
выходит из себя. Это приятное занятие стало утешением моей жизни, с тех пор
как меня обманули известным тебе образом, о чем нет надобности вспоминать.
Мне это доставляет невыразимую радость. Я делаю так: выхожу, после того как
стемнеет, прогуливаюсь не спеша, разглядываю витрины и смотрю, нет ли где
учителя. Рано или поздно, я замечаю учителя на посту; иногда в сопровождении
подающего надежды ученика, чаще без него. Уверившись в том, что он на страже
и шпионит за мной, я его вожу по всему Лондону. Один вечер я иду на восток,
другой - на север; в несколько вечеров я обхожу все румбы компаса. Иногда я
иду пешком, иной раз еду в кэбе, опустошая карманы учителя, которому тоже
приходится ехать за мной в кэбе. В течение дня я изучаю и обхожу самые
заброшенные тупики. По вечерам, облеченный в тайну на манер венецианской
маски, я отыскиваю эти тупики, проскальзываю в них темными дворами,
соблазняя учителя следовать за мной, потом внезапно поворачиваю и ловлю его
на месте, прежде чем он успеет отступить. Мы сталкиваемся лицом к лицу, я
прохожу мимо, будто бы не подозревая о его существовании, а он терпит адские
муки. Точно таким же образом я прохожу быстрым шагом по короткой улице,
быстро сворачиваю за угол и, скрывшись из виду, так же быстро поворачиваю
обратно. Я ловлю его на посту, опять-таки прохожу мимо, якобы не подозревая
о его существовании, и снова он терпит адские муки. Вечер за вечером его
разочарование становится все острей, однако надежда снова оживает в
учительской груди, и назавтра он снова следит за мной. Вот так-то я
наслаждаюсь всеми удовольствиями охоты, извлекая большую пользу из здорового
моциона. А когда я не наслаждаюсь охотой, то, насколько мне известно, он
сторожит ворота Тэмпла всю ночь напролет.
- Очень странная история, - заметил Лайтвуд, выслушав ее серьезно и
внимательно. - Мне она не нравится.
- Ты не в духе, мой милый, - возразил Юджин, - слишком уж ты засиделся.
Пойдем насладимся всеми удовольствиями охоты.
- Ты хочешь сказать, что он и сейчас на страже?
- Нимало в этом не сомневаюсь.
- Ты видел его сегодня вечером?
- Я забыл взглянуть на него, когда в последний раз выходил из дому, -
отвечал Юджин с невозмутимым спокойствием, - но полагаю, что он был на
месте. Идем! Будь же британским спортсменом, насладись удовольствием охоты.
Тебе это будет полезно.
Лайтвуд колебался; потом, поддавшись любопытству, встал с кресла.
- Браво! - крикнул Юджин, тоже вставая. - Или, ежели "Ату его!" более
уместно, считай, что я крикнул: "Ату его!". Береги свои ноги, Мортимер,
твоим сапогам нынче достанется. Если ты готов, я тоже готов, - надо ли
говорить: "Пора вперед, рога трубят" и так далее?
- Неужели ничто не заставит тебя быть серьезным? - сказал Мортимер,
улыбаясь вопреки своей озабоченности.
- Я всегда серьезен, но как раз в эту минуту я немножко взволнован тем,
что южный ветер и облачное небо обещают нам славную охоту. Готов? Так. Мы
гасим лампу, запираем дверь и выезжаем в поле.
Когда оба друга вышли из ворот Тэмпла на улицу, Юджин тоном любезного
хозяина осведомился у Мортимера, по какому направлению ему хотелось бы
начать гон?
- В районе Бетнел-Грина местность пересеченная и довольно
затруднительная для бега, - сказал Юджин, - к тому же мы давно там не
бывали. Что ты скажешь насчет Бетнел-Грина?
Мортимер согласился на Бетнел-Грин, и они повернули к востоку.
- Теперь, как только мы дойдем до кладбища при соборе святого Павла, -
продолжал Юджин, - мы схитрим и замедлим шаг, и я покажу тебе учителя.
Однако оба они увидели его, еще не доходя до кладбища; он крался за
ними один, в тени домов по другой стороне улицы.
- Теперь приготовься, - сказал Юджин, - я сейчас разовью скорость. Не
приходило ли тебе в голову, что, если это продлится, дети Веселой Англии
много потеряют в смысле образования? Учитель не может смотреть и за мной и
за мальчиками вместе. Ну как, приготовился? Я пошел!
С какой скоростью он шел, для того чтобы загонять учителя, а потом как
он топтался и мешкал, для того чтобы на иной лад испытать его терпение,
какие странные пути он избирал ни для чего другого, как только для того,
чтобы провести и наказать учителя; и как он изматывал его всеми уловками,
какие только мог изобрести его изворотливый ум, - все это Лайтвуд отмечал,
изумляясь тому, что этот беззаботный человек может быть таким
предусмотрительным и что такой лентяй может так стараться. Наконец, когда
третий час охоты был уже на исходе и Юджин опять загнал несчастного учителя
обратно в Сити, он провел Мортимера по каким-то темным проходам на маленький
квадратный дворик, быстро вывел его назад, и они почти наткнулись на Брэдли
Хэдстона.
- Ты же видишь, я тебе говорил, Мортимер, - заметил Юджин вслух, с
величайшим хладнокровием, словно их никто не мог услышать, - ты сам видишь,
я же тебе говорил - терпит адские муки.
Для данного случая это было не слишком сильно сказано. Он был похож не
на охотника, а на загнанного зверя; замученный, растерянный, с выражением
обманутой надежды и всепожирающей ненависти на лице, с белыми губами, дикими
глазами, встрепанный, истерзанный ревностью и злобой, мучимый сознанием, что
все это в нем заметно и что они этому рады, он прошел мимо них в темноте,
словно бледный призрак головы, повисшей в воздухе: лицо было настолько
выразительно, что вся остальная фигура делалась совершенно незаметной.
Мортимер Лайтвуд был не особенно впечатлителен, но это лицо произвело
на него впечатление. Он не один раз заговаривал об этом по дороге домой, и
не один раз после того как они вернулись домой.
Оба они уже часа три лежали в постелях, каждый в своей комнате, когда
Юджина наполовину разбудили чьи-то шаги, и он совсем проснулся, увидев, что
Мортимер стоит рядом с его кроватью.
- Что-нибудь случилось, Мортимер?
- Ничего не случилось.
- Так с чего же тебе вздумалось бродить среди ночи?
- Никак не могу уснуть.
- Отчего же так, хотел бы я знать?
- Юджин, это лицо стоит у меня перед глазами. Не могу его забыть.
- Странно, - сказал Юджин с легким смешком, - а я могу.
И, повернувшись на другой бок, он уснул.
¶ГЛАВА XI - Во мраке§
Брэдли Хэдстону не спалось в ту ночь, когда Юджин Рэйберн так легко
перевернулся на другой бок и уснул; не спалось и маленькой мисс Пичер.
Брэдли проводил бессонные часы, изводя самого себя, поблизости от того
места, где сладко спал его беззаботный соперник; маленькая мисс Пичер
проводила эти часы, поджидая возвращения властелина своего сердца и с
грустью думая о том, что в жизни у него не все благополучно. Однако у него
было гораздо более неблагополучно, чем это представлялось не хитро
устроенной шкатулочке с мыслями мисс Пичер, где не имелось никаких темных
закоулков. Ибо человек этот был настроен очень мрачно.
Он был настроен очень мрачно, и сам это знал. Более того, растравлял
это настроение в себе с каким-то извращенным удовольствием, подобно тому как
больной иногда расчесывает рану на собственном теле.
Связанный в течение целого дня школьной дисциплиной, вынужденный
следовать обычной рутине педагогических фокусов, окруженный крикливой толпой
школяров, по ночам он вырывался на свободу, словно плохо укрощенный дикий
зверь. Днем он держал себя в руках, и ему доставляло радость, отнюдь не
печаль, думать о том, что ему предстоит ночью, и о той свободе, которую он
себе даст. Если бы великие преступники говорили правду - чего они, будучи
преступниками, не делают, - они не часто рассказывали бы о своей борьбе с
преступлением. Они не борются с преступлением, напротив, они поддаются ему.
Они плывут против течения, стремясь достичь кровавого берега, а не
оттолкнуться от него. Этот человек прекрасно понимав, что ненавидит
соперника всеми злыми силами своей низкой души и что если он проследит его
путь к Лиззи Хэксем, то это не принесет ничего доброго ни ей, ни ему в ее
глазах. Все его усилия были направлены на то, чтобы увидеть, наконец,
ненавистную фигуру рядом с Лиззи в ее убежище - и прийти в бешенство. И он
хорошо знал, что сделает после того, как увидит их вместе, знал так же
хорошо, как то, что мать произвела его на свет. Возможно, он не считал
нужным часто напоминать себе ни о той, ни о другой хорошо известной ему
истине.
Он знал также хорошо, что намеренно раздувает в себе гнев и ненависть и
что ради самооправдания и в целях провокации позволяет издеваться над собой
каждую ночь беспечному и дерзкому Рэйберну. Знал все это и тем не менее
продолжал действовать в том же духе, с бесконечным терпением, трудом и
настойчивостью, - так могла ли его мрачная душа не знать, к чему это ведет?
Растерянный, усталый и вне себя от ярости он остановился против ворот
Тэмпла, когда они закрылись за Рэйберном и Лайтвудом, раздумывая, идти ли
ему домой или оставаться на страже. Одержимый в своей ревности навязчивой
идеей, будто Рэйберн посвящен в тайну, и едва ли не сам это затеял, Брэдли
был уверен, что в конце концов одержит победу над Рэйберном, если будет все
так же настойчиво преследовать его, как и раньше ему случалось преодолевать
какую-нибудь школьную премудрость путем той же медленной и упорной
настойчивости. Она уже сослужила хорошую службу ему, человеку быстро
загоравшемуся страстью и медленно соображавшему, - и сослужит еще раз.
В то время как он стоял под чьей-то дверью, глядя на ворота Тэмпла, ему
в душу закралось подозрение, что, быть может, Лиззи прячется там. Это было
возможно и могло послужить поводом для бесцельных прогулок Рэйберна. Он
думал и думал и, наконец, решил прокрасться на лестницу и послушать у
дверей, если только сторож его пропустит. И вот бледная голова, словно
подвешенная в воздухе, двинулась через дорогу, подобно призраку одной из
многих голов, когда-то украшавших соседний Тэмпл-Бар *, и остановилась перед
сторожем.
Сторож взглянул на нее и спросил:
- К кому вы?
- К мистеру Рэйберну.
- Сейчас очень поздно.
- Он, я знаю, вернулся с мистером Лайтвудом всего часа два назад. Но
если он уже лег, я опущу записку в ящик для писем. Меня ждут. Сторож
промолчал и открыл ворота с некоторым сомнением. Увидев, однако, что
посетитель быстро идет в нужном направлении, он успокоился.
Бледная голова поднялась по темной лестнице и осторожно нагнулась почти
до полу перед дверью, ведущей в комнаты Лайтвуда. Внутренние двери были,
по-видимому, не заперты, и в щели одной из них падал свет от свечи, а за
дверью слышались шаги. Слышался также говор двух голосов. Слов нельзя было
разобрать, но оба голоса были мужские. Через минуту-другую голоса умолкли,
шагов не стало слышно, и свет погас. Если бы Лайтвуд мог видеть то лицо,
которое не давало ему уснуть, в темноте перед дверью, как раз в то время,
когда он говорил о нем, вряд ли ему удалось бы уснуть в ту ночь.
- Не здесь, - сказал Брэдли, - но она могла быть и здесь.
Голова приподнялась до прежнего уровня, снова проплыла вниз по лестнице
и дальше, к воротам. Там стоял человек, переговариваясь со сторожем.
- Ага! - сказал сторож. - Вот и он! Заметив, что на него обратили
внимание, Брэдли перевел взгляд со сторожа на его собеседника.
- Этот человек хочет оставить письмо для мистера Лайтвуда, - объяснил
сторож, показывая письмо, - а я сказал, что один посетитель только что пошел
на квартиру к мистеру Лайтвуду. Может быть, по одному и тому же делу?
- Нет, - ответил Брэдли, глядя на незнакомого ему человека.
- Нет, - угрюмо согласился человек, - мое письмо... Это моя дочка
писала, но только оно мое, - по моему, значит, делу, а раз дело мое, то оно
никого не касается.
В нерешимости выходя из ворот, Брэдли услышал, как они закрылись за
ним, услышал и шаги нагонявшего его человека.
- Извините, - сказал человек, который был, по-видимому, навеселе и
скорее наткнулся на Брэдли, чем дотронулся до него, чтобы привлечь его
внимание, - вы, может, знакомы с Другим Хозяином?
- С кем? - спросил Брэдли.
- С Другим Хозяином, - сказал человек, показывая большим пальцем правой
руки через правое плечо.
- Не знаю, кого вы имеете в виду.
- Ну, слушайте, - начал он доказывать свою теорему на пальцах левой
руки указательным пальцем правой. - Есть два Хозяина, так? Один да один -
два - адвокат Лайтвуд, вот этот палец, так? Ну ладно, может, вы знакомы со
средним пальцем, с Другим?
- Я знаю о нем столько, сколько мне нужно знать, - сказал Брэдли,
хмурясь и глядя прямо перед собой.
- Ура-а! - воскликнул человек. - Ура, другой, другой Хозяин! Ура,
Третий Хозяин! Я тоже по-вашему думаю!
- Не поднимайте шума в такой поздний час. О чем вы это болтаете?
- Послушайте, Третий Хозяин, - возразил человек, становясь еще более
хриплым и сообщительным. - Другой Хозяин всегда шутит надо мной свои
шуточки, думается мне, потому, что я человек честный и добываю свой хлеб в
поте лица. А он - нет, да и где ему.
- А мне какое до этого дело?
- Третий Хозяин, - возразил человек тоном оскорбленной невинности, -
если вы не хотите дальше слушать, то и не слушайте. Вы сами начали. Вы
сказали, и даже очень ясно, что вы ему вовсе не друг. Но я никому не
навязываюсь со своей компанией и со своими мнениями. Я честный человек, вот
кто я такой. Посадите меня где угодно на подсудимую скамью - и я скажу:
"Милорд, я честный человек". Посадите меня где угодно на свидетельскую
скамью - я скажу то же самое его милости господину судье, и книгу поцелую.
Не обшлаг свой поцелую: я поцелую книгу.
Не столько из уважения к такой положительной характеристике, сколько
отчаянно хватаясь за всякую возможность приблизиться к тому, на чем было
сосредоточено все его внимание, Брэдли Хэдстон ответил:
- Вам нечего обижаться. Я не собирался останавливать вас. Вы слишком
громко кричали посреди улицы, вот и все.
- Третий Хозяин, - возразил мистер Райдергуд, смягченно и таинственно,
- я знаю, что такое громко, и я знаю, что такое тихо. Само собой.
Удивительно было бы, если б я не знал, когда меня зовут Роджер: так меня
назвали по отцу, а того тоже по отцу, хотя кого в нашей семье первого так
назвали и откуда взялось это имя, я уж не берусь вам сказать. И пожелаю вам,
чтобы здоровье ваше было лучше, чем оно с виду кажется, должно быть внутри у
вас совсем худо, ежели оно не лучше чем снаружи.
Пораженный намеком, что лицо слишком явно выдает его замыслы, Брэдли
сделал усилие, чтобы разгладить морщины на лбу. Пожалуй, стоило узнать,
какое дело у этого чудака к Лайтвуду или к Рэйбереу, а быть может, и к
обоим, в такой поздний час. Он решил узнать, в чем оно состоит, ибо этот
человек мог оказаться посыльным от Лиззи к тому, другому.
- Вы поздно заходите в Тэмпл, - заметил он, делая неудачную попытку
казаться спокойным.
- Помереть мне на этом месте, если я не собирался спросить то же самое
у вас, Третий Хозяин! - хрипло смеясь, воскликнул мистер Райдергуд.
- У меня это вышло случайно, - сказал Брэдли, растерянно оглядываясь
вокруг.
- И у меня тоже вышло случайно, - сказал Райдергуд. - Ну да я вам
скажу, не скрою. Почему бы и не сказать? Я помощник шлюзового сторожа там,
выше по реке, нынче у меня свободный день, а завтра я буду дежурный.
- Да?
- Да, вот я и пришел в Лондон по своим делам. Мои личные дела, это,
во-первых, получить место сторожа при шлюзе, а во-вторых, подать в суд на
пароход, который потопил меня ниже моста. Я этого не допущу, чтобы меня
топили, да еще даром!
Брэдли посмотрел на него, словно спрашивая, уж не выдает ли он себя за
привидение.
- Пароход на меня наехал и потопил меня, - упрямо повторил мистер
Райдергуд. - Посторонние помогли мне выбраться; а я и не просил их помогать,
и пароход тоже их не просил. Я хочу, чтобы мне уплатили за то, что пароход
погубил мою жизнь.
- По этому делу вы и явились к мистеру Лайтвуду среди ночи? - спросил
Брэдли, недоверчиво глядя на Райдергуда.
- Да, по этому, и еще надо написать прошение насчет места первого
сторожа при шлюзе. Раз там нужна письменная рекомендация, кто же еще может
мне ее дать? Вот я и говорю в этом письме, что написала моя дочка, а я
поставил крест, чтоб все было по закону, кто же, кроме вас, адвокат Лайтвуд,
может подать эту самую бумагу и кто еще, кроме вас, может присудить мне
убытки с парохода? Потому что (так я говорю, и крест под этим поставил)
довольно у меня было неприятностей из-за вас и вашего приятеля. Если бы вы,
адвокат Лайтвуд, поддержали меня, как оно следует, да если б Другой Хозяин
записал мои слова правильно (так я говорю, и крест под этим поставил), я бы
теперь был при деньгах, а вместо того на меня навешали кличек и обвинений
целую баржу, а мои слова заставили взять обратно. Я их и проглотил, а какая
уж Это еда, при хорошем-то аппетите! А ежели вы говорите "среди ночи" ,
Третий Хозяин, - проворчал мистер Райдергуд, заканчивая это несколько
монотонное перечисление своих обид, - так взгляните на этот узелок у меня
под мышкой и зарубите себе на носу, что я иду обратно на свой шлюз, а Тэмпл
у меня по дороге.
Брэдли Хэдстон не раз переменился в лице, слушая этот рассказ, и теперь
наблюдал за рассказчиком более сосредоточенно и внимательно.
- А знаете ли вы, - сказал он после паузы, в продолжение которой они
молча шли рядом, - что я мог бы назвать ваше имя, если бы захотел?
- Докажите, - ответил Райдергуд, останавливаясь и воззрившись на него.
- Попытайтесь.
- Ваше имя - Райдергуд.
- Черт меня возьми, если не так, - отвечал тот. - А вот вас я не знаю
как звать.
- Это совсем другое дело, - сказал Брэдли. - Я так и думал, что вы не
знаете!
Брэдли шел, погрузившись в размышления, а Плут, что-то бормоча, не
отставал от него. Смысл бормотанья был приблизительно такой: "Кажется,
теперь Плут Райдергуд, ей-богу, достался всем во владение, и всякий, кто
только вздумает, пользуется его именем, словно ручкой насоса". Смысл же
размышлений был таков: "Вот орудие, и я им воспользуюсь!"
Они прошли по Стрэнду, миновали Пэлл-Мэлл и поднялись к Гайд-парку;
Брэдли Хэдстон не отставал от Райдергуда, предоставляя ему выбирать дорогу.
Так медленно работал мозг учителя и так неясны были его цели, подчиненные
единой всепоглощающей цели - вернее, подобно силуэтам темных деревьев на
грозовом небе, они только окаймляли длинную дорогу, а в перспективе он видел
те две фигуры - Рэйберна и Лиззи, - что было пройдено по меньшей мере еще
добрых полмили, прежде чем он заговорил. Но даже и тогда он только спросил:
- Где ваш шлюз?
- Милях в двадцати с чем-нибудь, ежели хотите, даже милях в двадцати
пяти с чем-нибудь вверх по реке, - ответил Райдергуд угрюмо.
- Как он называется?
- Шлюз Плэшуотер-Уир-Милл.
- А если я вам предложу пять шиллингов, что тогда?
- Что ж, я их возьму, - сказал Райдергуд.
Учитель опустил руку в карман, достал две полукроны и опустил их на
ладонь Райдергуда; тот остановился у первого подходящего крыльца и звякнул
ими о каменную ступеньку, прежде чем окончательно принять деньги.
- Одно за вами имеется, Третий Хозяин, - сказал Райдергуд, снова
пускаясь в путь, - оно не плохо как будто и для будущего. Вы человек не
скупой. Ну, а за что это? - спросил он, хорошенько припрятав монеты с той
стороны, которая была подальше от его нового приятеля.
- Это вам.
- Ну, конечно, это-то я знаю, - сказал Райдергуд, словно о чем-то
совершенно бесспорном. - Конечно, ни один человек в здравом уме не подумает,
что я отдам деньги обратно, раз я их уже получил. Ну, а чего вы за это
хотите?
- Не знаю, хочу ли я за это чего-нибудь. Или если хочу, так еще не
знаю, чего именно. - Брэдли отвечал таким безучастным, отсутствующим тоном,
словно разговаривал сам с собой, что Райдергуду показалось в высшей степени
странным.
- Вы не любите этого Рэйберна, - сказал Брэдли, произнося это имя
как-то неохотно, словно по принуждению.
- Да, не люблю.
- Я тоже.
Райдергуд кивнул и спросил:
- Так разве за это?
- Столько же за это, сколько за другое. Тут нужно как следует
договориться, раз одна мысль нейдет из головы и занимает все внимание.
- Вам-то она не на пользу, - резко возразил мистер Райдергуд. - Нет! Не
на пользу, Третий Хозяин, и нечего делать вид, будто это не так. Я говорю,
она вам душу разъедает. Разъедает душу, ржавеет в вас, отравляет вас.
- Если даже отравляет, разве для этого нет причины? - дрожащими губами
выговорил Брэдли.
- Причин довольно, держу пари на фунт стерлингов! - воскликнул мистер
Райдергуд.
- Не сами ли вы заявили, что этот человек без конца оскорблял вас,
обижал вас, клеветал на вас, и все в этом роде? И со мной он проделал то же
самое. С головы до пят он весь состоит из ядовитых оскорблений и обид.
Неужели вы до того глупы, что надеетесь неизвестно на кого и не знаете, что
и он и Тот Другой с презрением посмотрят на вашу просьбу и раскурят ею свои
сигары?
- Не удивлюсь, ей-богу, если они так и сделают, - сказал Райдергуд,
начиная злиться.
- "Если" сделают! Непременно! Позвольте мне задать вам один вопрос. Я
знаю не только ваше имя, но и кое-что другое о вас; мне известно кое-что и
про старика Хэксема. Когда вы в последний раз видели его дочь?
- Когда я в последний раз видел его дочь, Третий Хозяин? - повторил
Райдергуд, делая вид, будто он плохо понимает, о чем его спрашивают.
- Да. Не говорили с ней, а видели ее - где-нибудь?
Плут понял, в чем дело, хотя ключ к пониманию он ухватил очень
неуклюжей рукой. В замешательстве глядя на взволнованное лицо учителя и
словно решая в уме какую-то задачу, он ответил с запинкой:
- Я ее не видел... ни разу, с того дня, как старик помер.
- Вы ее хорошо знаете с виду?
- Еще бы я не знал! Как никто другой.
- И его также хорошо знаете?
- Кого это его? - спросил Райдергуд, снимая шапку, потирая лоб и тупо
глядя на учителя.
- К черту имя! Неужели вам так приятно его слышать?
- О! Его! - сказал Райдергуд, который нарочно загнал учителя в этот
угол, чтобы как следует разглядеть его искаженное лицо. - Его-то я узнаю из
тысячи.
- Вы когда-нибудь... - Брэдли старался говорить спокойно, но что бы он
ни делал со своим голосом, лицо не слушалось его, - вы когда-нибудь видели
их вместе?
(Теперь Плут ухватился за ключ обеими руками.)
- Я видел их вместе, Третий Хозяин, в тот день, когда Старика вытащили
из воды.
Брэдли мог скрыть все что угодно от зорких глаз целого отряда сыщиков,
но ему было не скрыть от глаз невежественного Райдергуда тот вопрос, который
он затаил в своей груди.
"Спросишь напрямик, коли захочешь получить ответ, - упрямо повторял про
себя Райдергуд. - А напрашиваться я и не подумаю".
- Он с ней был дерзок? - спросил Брэдли после некоторой борьбы. - Или
притворялся, что жалеет ее?
- Он прикидывался, будто бы уж так ее жалеет, - сказал Райдергуд. - Ну,
ей-богу! Вот теперь, как подумаю...
Он сорвался и сделал промах самым естественным образом. Брэдли взглянул
на него, дожидаясь объяснения.
- Вот теперь, как подумаю, - уклончиво начал мистер Райдергуд, ибо на
язык у него вместо этих слов просились другие: "Вот теперь, когда вижу, что
ты так ревнуешь", - может, он из-за того и записал меня неправильно, что
влюбился в нее!
Такое подозрение или видимость его (ибо на самом деле учитель не питал
таких подозрений) было низостью, уже переходящей ту черту, на которой стоял
учитель. До низости общения с типом, который хотел замарать и ее и брата
этим позорным пятном, он уже дошел. Еще шаг - и он перейдет черту. Ничего не
отвечая, он брел дальше, понурив голову.
Чего он мог добиться этим знакомством, он и сам не понимал, так туго
ворочались его спутанные мысли. Этот человек имел зуб против того, кого он
ненавидел, - уже много, хотя и меньше, нежели он предполагал, ибо в этом
человеке не было той смертельной злобы, какая кипела в его собственной
груди. Этот человек знал Лиззи и мог, по счастливой случайности, увидеть ее
или услышать о ней - уже нечто - одной парой глаз и ушей больше на счету.
Этот человек был дурной человек и явно желал продаться ему. Да, это уже
нечто, так как хуже его, Брэдли, личных целей ничего быть не могло, и он как
будто чувствовал себя сильнее, опираясь на такого помощника, хотя, быть
может, к его помощи и не придется прибегнуть.
Вдруг он остановился и напрямик спросил Райдергуда, знает ли он, где
находится Лиззи? Ясно, он этого не знал. Он спросил Райдергуда, согласен ли
тот, если получит какие-либо сведения о ней, или о том, что Рэйберн ищет ее,
или сообщается с ней, передавать их за плату? Разумеется, Райдергуд был
согласен. Он был "против них обоих", - сказал он, выругавшись, а почему?
Потому что оба они мешали ему добывать хлеб в поте лица.
- В таком случае, мы скоро увидимся, - сказал Брэдли, поговорив еще
немного на эту тему. - Вот и дорога, ведущая за город, а вот и рассвет. И то
и другое застало меня врасплох.
- А ведь я не знаю, где вас искать, Третий Хозяин, - запротестовал
Райдергуд.
- Это не имеет значения. Я знаю, где вас искать, и приду к вам на шлюз.
- Какое ж это знакомство всухую, Третий Хозяин, - опять запротестовал
мистер Райдергуд, - удачи не будет. Давайте смочим его глоточком рома с
молоком, Третий Хозяин.
Брэдли согласился и зашел вместе с ним в распивочную, где стоял тяжелый
запах прелого сена и гнилой соломы и где утешались, каждый на свой лад,
ночные извозчики, батраки с ферм, завсегдатаи пивных и прочие ночные птицы,
уже летевшие домой, на насест, и где ни одна из этих ночных птиц, витавших
около залитой пивом стойки, не ошиблась и сразу признала в истерзанной
страстями ночной птице, невзирая на ее скромное оперение, самую худшую из
ночных птиц.
Прилив симпатии к полупьяному возчику, с которым ему было по пути,
привел к тому, что мистер Райдергуд взгромоздился на кучу пустых корзин и
продолжал свой путь на подводе лежа, подсунув под голову узелок. Брэдли
пустился в обратную дорогу и, незаметно пробираясь малолюдными улицами,
дошел до школы и до дома. Взошло солнце и застало его умытым и причесанным,
аккуратно одетым в приличный черный сюртук и жилет, с приличным черным
галстуком, в приличных панталонах цвета перца с солью, с приличными
серебряными часами в кармашке и волосяной цепочкой на шее: школьный охотник
в полном охотничьем снаряжении, окруженный своей лающей и тявкающей сворой.
Однако и в самом деле прошлой ночью злые духи гораздо сильнее
околдовали его, чем тех несчастных, которые в печальном прошлом под влиянием
пытки и страха обвиняли себя в самых невозможных грехах. Он был измучен,
истерзан, весь в поту. Если бы вместо мирных текстов из писания на стене
появился протокол ночной охоты, то самые лучшие и способные из учеников
сбежали бы от своего учителя.
¶ГЛАВА XII, предвещающая недоброе§
Поднялось солнце, залив светом весь Лондон, и в своем великолепном
беспристрастии снизошло даже до того, что заиграло радужными искорками в
бакенбардах мистера Альфреда Лэмла, сидевшего за завтраком. Мистер Лэмл,
видимо, нуждался в освещении извне: на душе у него, судя по весьма хмурому
выражению лица, было довольно мрачно.
Миссис Лэмл сидела за столом напротив своего повелителя. Счастливая
чета мошенников, связанная прочными узами взаимного обмана, молчала,
недовольно уставясь на скатерть. Все выглядело так мрачно в этой столовой,
хотя она и выходила на солнечную сторону Сэквил-стрит, что многие из
семейных поставщиков, заглянув глазком в щель ставня, сразу поняли бы намек
и сочли бы своим долгом прислать счет и настаивать на уплате.
Впрочем, большинство семейных поставщиков давно уже прислало счета, не
дожидаясь намека.
- Мне кажется, - сказала миссис Лэмл, - что вы сидите без денег с тех
самых пор, как мы поженились.
- Может, так оно и есть, как вам кажется, - отвечал мистер Лэмл. - Это
не имеет значения.
Составляло ли это особенность супругов Лэмл или так бывает и у других
любящих пар? В своих супружеских диалогах они никогда не обращались друг к
другу, но всегда к какому-то незримому призраку, очевидно находившемуся как
раз на полдороге между ними. Быть может, в таких семейных обстоятельствах
злой дух выходит из шкафа и присутствует при разговоре?
- Я не видела никаких денег в этом доме, кроме моей собственной ренты,
- сказала миссис Лэмл, обращаясь к злому духу. - Могу хоть присягнуть.
- Не стоит трудиться, - ответил мистер Лэмл, обращаясь к злому духу, -
повторяю, это опять-таки не имеет значения. Вам никогда еще не приходилось
расходовать свою ренту с такой пользой.
- С пользой? В чем же эта польза? - спросила миссис Лэмл.
- В кредите, в широком образе жизни, - сказал мистер Лэмл.
Быть может, злой дух презрительно засмеялся, выслушав этот вопрос и
этот ответ; но что засмеялась миссис Лэмл и мистер Лэмл засмеялся тоже, в
этом нет сомнения.
- А что же будет дальше? - спросила миссис Лэмл, обращаясь к злому
духу.
- Дальше будет крах, - ответил мистер Лэмл по тому же адресу. Миссис
Лэмл пренебрежительно взглянула на злого духа, не обращая никакого внимания
на мистера Лэмла, и опустила глаза, после чего мистер Лэмл проделал то же
самое и тоже опустил глаза. Тут вошла служанка с поджаренным хлебом, и злой
дух снова убрался в шкаф и притаился там.
- Софрония, - начал мистер Лэмл, когда служанка вышла. И повторил
гораздо громче: - Софрония!
- Да?
- Выслушайте меня внимательно, прошу вас. - Он строго посмотрел на нее,
но она не проявила должного внимания, а потом продолжал: - Мне нужно
посоветоваться с вами. Бросьте, бросьте, тут не до шуток. Вы знаете наш
договор. Мы должны вместе работать в наших общих интересах, а вы на эти дела
такая же ловкая, как я сам. Иначе мы не были бы вместе. Что предпринять? Нас
загнали в угол. Что же нам делать?
- А разве у вас нет наготове плана, который можно было бы пустить в
ход?
Мистер Лэмл запустил пальцы в бакенбарды в поисках мыслей и, не найдя
ничего, ответил:
- Нет. Нам, как авантюристам, приходится вести азартную игру в надежде
на крупный выигрыш, а последнее время нам что-то не везет.
Миссис Лэмл начала было:
- А разве у вас нечего... - но он прервал ее:
- У нас, Софрония. У нас, у нас.
- Разве у нас нечего продать?
- Черта с два. Я выдал одному еврею закладную на эту мебель, и он не
сегодня-завтра может ее забрать. Думаю, что он забрал бы ее давным-давно,
если бы не Фледжби.
- А при чем тут Фледжби?
- Знает его. Предостерегал меня еще до того, как я попал к нему в лапы.
Просил еврея за кого-то и ничего не мог сделать.
- Вы хотите сказать, что Фледжби хлопотал за вас?
- За нас, Софрония. За нас, за нас.
- Хорошо, за нас?
- Я хочу сказать, что еврей до сих пор не трогал нас и что Фледжби
уверяет, будто бы он его уговорил.
- Вы верите Фледжби?
- Софрония, я никогда никому не верю. Не верю с тех пор, милая моя, как
поверил вам. Но похоже, что это так.
Намекнув задним числом на ее мятежные речи, адресованные злому духу,
мистер Лэмл встал из-за стола - быть может, для того, чтобы скрыть улыбку и
одно-два белых пятна на носу, - прошелся по ковру и остановился перед
камином.
- Если б нам удалось тогда окрутить этого скота с Джорджианой... да что
толку: снявши голову, по волосам не плачут.
Сказав это, Лэмл подобрал полы халата и, повернувшись спиною к огню,
посмотрел на жену, а она побледнела и опустила глаза. Она спешила
оправдаться перед ним, чувствуя за собой вину и, быть может, грозящую ей
опасность, - она боялась его, боялась его руки и даже ноги, хотя он никогда
и пальцем ее не тронул.
- А если б нам удалось занять деньги, Альфред?
- Выклянчить, занять или украсть. Для нас это все равно, Софрония, -
перебил ее муж.
- Тогда мы смогли бы перебиться?
- Без сомнения. Я бы предложил другую, не менее оригинальную и
бесспорную формулу, Софрония: дважды два - четыре.
Однако, заметив, что она обдумывает что-то, он снова подобрал полы
халата одной рукой и, забрав пышные бакенбарды в другую руку, умолк, не
сводя с нее глаз.
- В такую трудную минуту, Альфред, вполне естественно подумать о самых
богатых и самых простодушных людях, какие нам знакомы, - сказала она, не без
робости заглядывая ему в лицо.
- Совершенно верно, Софрония.
- О Боффинах.
- Вот именно, Софрония.
- Разве нельзя чего-нибудь от них добиться?
- Чего же можно от них добиться, Софрония?
Она снова задумалась, а он, как и раньше, глядел на нее, не сводя глаз-
- Конечно, я много раз думал о Боффинах, Софрония, - начал он после ни
к чему не приведшего молчания, - но не нашел никакого выхода. Их очень зорко
стерегут. Этот чертов секретарь стоит между ними и... и другими порядочными
людьми.
- А нельзя ли от него отделаться? - спросила она, несколько оживляясь
после нового раздумья.
- Что же, подумайте, Софрония, - снисходительно заметил ее осторожный
супруг.
- Если бы можно было устранить его, изобразив это в виде услуги мистеру
Боффину?
- Не торопитесь, подумайте, Софрония.
- Мы заметили, Альфред, что за последнее время старик стал очень
подозрителен и недоверчив.
- И скуп тоже, милая моя, а это нам не сулит ничего хорошего. И
все-таки не спешите, Софрония, подумайте.
Подумав, она продолжала:
- Предположим, что мы будем играть на той струнке, которую в нем
подметили. Предположим, моя совесть...
- А мы знаем, какова эта совесть, душа моя. Итак?
- Предположим, совесть не позволяет мне молчать о том, что эта
девчонка-выскочка рассказала мне о предложении секретаря. Предположим,
совесть заставляет меня передать все это мистеру Боффину.
- Пожалуй, мне это нравится, - сказал Лэмл.
- Предположим, я сумею внушить мистеру Боффину, что моя тонкая
чувствительность и мое благородство...
- Очень хорошо сказано, Софрония.
- Внушить мистеру Боффину, что
наша тонкая чувствительность и наше
благородство, - повторила она с горечью, - не позволяют нам молчать о таком
корыстном и подлом умысле секретаря, о том, что он преступно обманывает
доверие своего хозяина. Предположим, я поделилась своими добродетельными
сомнениями с моим образцовым супругом и он, по свойственной ему честности,
сказал: "Софрония, вы должны немедленно открыть глаза мистеру Боффину".
- Опять-таки, Софрония, мне это нравится, - заметил мистер Лэмл,
переступив с ноги на ногу.
- Вы сказали, что его хорошо стерегут, - продолжала она. - Я тоже так
думаю. Но если это приведет к тому, что он уволит секретаря, тогда вот вам и
уязвимое место.
- Объясняйте дальше, Софрония. Мне это нравится все больше и больше.
- Оказав ему, по своей непогрешимой честности, такую важную услугу,
открыв глаза на вероломство человека, которому он доверял, мы будем иметь
право на его внимание и доверие. Чего этим можно добиться, трудно сказать, -
подождем, а подождать придется. Вероятно, мы добьемся всего, чего тут можно
добиться.
- Вероятно, - согласился
- Как вы думаете, может ли случиться, чтобы вы заместили секретаря? -
спросила она тем же холодным, расчетливым тоном.
- Невозможного тут нет, Софрония. Этого можно добиться. Во всяком
случае, можно как-нибудь ловко подвести к этому.
Глядя на огонь, она кивнула в знак того, что понимает намек.
- Мистер Лэмл, - начала она задумчиво, не без легкого оттенка иронии, -
мистер Лэмл будет очень рад сделать все, что только в его силах. Мистер Лэмл
и сам человек деловой и, кроме того, капиталист. Мистер Лэмл привык к тому,
что ему поручают самые запутанные дела. Мистер Лэмл так превосходно
распорядился моим небольшим капиталом; но, конечно, он еще до того создал
себе репутацию как человек с состоянием, который выше всякого соблазна и вне
подозрений.
Мистер Лэмл улыбнулся и даже погладил ее по голове. Размышляя об этом
плане, он словно принюхивался к чему-то, и нос на его лице казался вдвое
больше, чем когда бы то ни было.
Он стоял задумавшись, а она не шевелясь смотрела на подернутые пеплом
угли в камине. Но как только он заговорил, она вздрогнула, перевела взгляд
на него и стала слушать с таким выражением, словно думала о своем
предательстве, и в ней снова ожил страх перед ним, перед его рукой и даже
ногой.
- Мне кажется, Софрония, вы упустили из виду одну сторону вопроса. А
может быть, и нет, ведь женщины хорошо понимают женщин. Нельзя ли нам
отделаться и от этой девчонки?
Миссис Лэмл покачала головой.
- Она имеет большое влияние на них обоих, Альфред. Никак нельзя его
сравнивать с влиянием наемного секретаря.
- Но эта милая девочка должна быть откровенна со своими благодетелями,
- возразил Лэмл, криво улыбаясь. - Ей бы следовало безгранично доверять
своим благодетелям.
Софрония опять покачала головой.
- Ну хорошо! Женщины понимают женщин, - сказал ее супруг, не совсем
довольным тоном. - Я не настаиваю. А если б удалось убрать обоих, то мы
сразу пошли бы в гору. Я бы управлял их имуществом, а моя жена - ими самими.
Фьюу!
Опять покачав головой, она возразила:
- Они никогда не поссорятся с девушкой. Они ее ни за что не накажут.
Нам придется ее терпеть, можете быть уверены.
- Что ж, пускай! - воскликнул мистер Лэмл, пожимая плечами. - Только
помните, что нам она не нужна.
- Теперь остался только один вопрос, - сказала миссис Лрмл, - когда мне
начинать?
- Чем раньше, тем лучше, Софрония. Я уже вам сказал, что наши дела в
отчаянном положении и в любую минуту может произойти крах.
- Мне нужно застать мистера Боффина одного, Альфред. Если при этом
будет его жена, она сумеет его успокоить. Я знаю, при ней мне не удастся
довести его до вспышки гнева. Что касается самой девушки, о ней также не
может быть и речи, раз я собираюсь злоупотребить ее доверием.
- Просить свидания письменно вряд ли удобно? - спросил Лэмл.
- Нет, конечно нет. Они удивятся, почему я пишу, будут советоваться
друг с другом, а мне хочется захватить его врасплох.
- Тогда не лучше ли заехать и сказать, что вы хотите поговорить с ним
наедине? - подсказал Лэмл.
- Это, по-моему, тоже не годится. Предоставьте дело мне. Уступите мне
маленькую коляску на сегодня и на завтра (если сегодня ничего не выйдет), и
я его подстерегу.
Не успели они сговориться, как мимо окон мелькнула мужская фигура,
послышался стук в дверь и звон колокольчика.
- Вот и Фледжби, - сказал мистер Лэмл. - Он вами восхищается и очень
высокого мнения о вас. Меня нет дома. Как-нибудь умаслите его, чтобы он
уговорил еврея. Того зовут Райя, из торгового дома Пабси и Ко.
Прибавив эти слова шепотом, чтобы они не дошли до оттопыренных ушей
мистера Фледжби через две замочные скважины и прихожую, мистер Лэмл тихонько
ушел наверх, сделав лакею знак не выдавать его.
- Мистер Фледжби, - произнесла миссис Лэмл, любезно встречая его, - я
так рада вас видеть! Мой бедный Альфред ушел сегодня очень рано, последнее
время он так озабочен своими делами. Садитесь, пожалуйста, дорогой мистер
Фледжби.
Дорогой мистер Фледжби сел и, к своему удовольствию или, скорее, к
неудовольствию, судя по выражению лица, убедился, что бакенбарды у него
ничуть не отросли с тех пор, как он свернул за угол Олбени.
- Дорогой мистер Фледжби, нечего и говорить вам, что мой бедный Альфред
сейчас очень беспокоится из-за своих дел, ведь он же сказал мне, как вы ему
помогли в его временных затруднениях и какую важную услугу ему оказали.
- О! - сказал мистер Фледжби.
- Да, - подтвердила миссис Лэмл.
- Вот не знал, что Лэмл так откровенен насчет своих дел, - заметил
Фледжби, усаживаясь поплотнее на стуле.
- Это только со мною, - произнесла миссис Лэмл с большим чувством.
- В самом деле? - сказал Фледжби.
- Только со мной, мистер Фледжби. Ведь я его жена...
- Да. Я... я так и думал, - сказал Фледжби.
- И могу ли я, как жена Альфреда, конечно, совершенно без его ведома и
без спроса, дорогой мистер Фледжби, как вы и сами, верно, догадались при
вашей проницательности, просить вас и еще раз о той же услуге: снова
повлиять на мистера Райю, чтобы он потерпел еще немного? Ведь его зовут
Райя, не так ли? Альфред проговорился во сне, - вот как я узнала эту
фамилию.
- Кредитора зовут Райя, - сказал мистер Фледжби, делая довольно твердое
ударение на первом слове. - Сент-Мэри-Экс, торговый дом Пабси и Ко.
- Вот, вот! - воскликнула миссис Лэмл, сжимая руки в порыве чувств. -
Пабси и Ко.
- К просьбе женского... - начал мистер Фледжби и так основательно
застрял на этом слове, что миссис Лэмл вкрадчиво подсказала:
- ...сердца?
- Нет, - возразил мистер Фледжби. - Пола... мужчина всегда обязан
прислушаться, и я хотел бы, чтобы исполнение этой просьбы зависело от меня.
Но этот Райя дурной человек, миссис Лэмл, право так.
- Поговорите с ним, дорогой мистер Фледжби.
- Нет, честное слово, дрянной человек! - сказал Фледжби.
- Постарайтесь. Постарайтесь еще раз, дорогой мистер Фледжби. Чего вы
только не сможете сделать, если захотите!
- Благодарю вас, это очень лестно слышать, - сказал Фледжби. - Я не
отказываюсь, попробую еще раз, коли вы просите. Но, конечно, не могу
ручаться за последствия. Райя человек жесткого характера; уж если он что
сказал, то так и сделает.
- Совершенно верно! - воскликнула миссис Лэмл. - Если он вам пообещает
подождать, то и подождет.
"Чертовски умная женщина, - подумал Фледжби. - Я упустил из виду эту
возможность, а она сразу ее заметила и воспользовалась ею, не медля ни
минуты".
- Дело в том, дорогой мистер Фледжби, - продолжала миссис Лэмл самым
пленительным голосом, - не буду скрывать от вас наших надежд, ведь вы такой
друг Альфреду, - на его горизонте появился некоторый просвет.
Это образное выражение не сразу дошло до очаровательного Фледжби, и он
переспросил:
- Что появилось?.. На чем?
- Альфред, дорогой мистер Фледжби, говорил со мной не далее как нынче
утром, перед уходом, о своих планах, которые могут изменить к лучшему
положение наших дел.
- Неужели? - сказал мистер Фледжби.
- О да! - Тут миссис Лэмл пустила в ход носовой платочек. - А вы
понимаете, дорогой мистер Фледжби, - ведь вы изучили человеческое сердце,
знаете свет, - как горько было бы потерять положение в обществе, потерять
кредит, когда возможность продержаться очень короткое время могла бы все
спасти.
- О! - сказал Фледжби. - Так вы думаете, что Лэмл не вылетит в трубу,
если дать ему отсрочку? Так принято выражаться на денежном рынке, - объяснил
он себе в извинение.
- Да, вот именно. Это правда, сущая правда.
- Тогда это совершенно меняет дело, - сказал Фледжби. - Я непременно
пойду к Райе, и сейчас же.
- Благослови вас бог, милый мистер Фледжби.
- Не за что, - возразил Фледжби. Она подала ему руку.
- Рука прелестной и великодушной женщины всегда будет наградой за...
- ...благородный поступок! - подсказала миссис Лэмл, стремясь поскорее
от него отделаться.
- Я не то хотел сказать, - возразил Фледжби, который никогда, ни при
каких обстоятельствах не принимал подсказки, - но вы очень любезны.
Разрешите мне запечатлеть... э-э... один? Всего хорошего!
- Могу ли я рассчитывать, что вы с этим не задержитесь, дорогой мистер
Фледжби?
Фледжби, уже стоя в дверях, оглянулся и послал ей самый почтительный
поцелуй.
- Можете рассчитывать.
И в самом деле, мистер Фледжби бежал по улицам, стремясь к своей
милосердной цели, словно окрыленный теми добрыми духами, которые служат
делам Великодушия. Возможно, что они даже вселились в него, ибо лицо его
озарилось радостью. Его голос звучал по-новому бодро и свежо, когда, не
застав ни души в конторе на Сент-Мэри-Экс, он подошел к лестнице и позвал
нараспев:
- Эй ты, Иуда, что ты там затеял?
Явился старик, как всегда почтительно кланяясь.
- Ого! - воскликнул Фледжби, отступив на шаг и подмигивая. - Недоброе у
тебя на уме, Иерусалим!
Старик вопросительно взглянул на него.
- Да-да, - продолжал Фледжби. - Ах ты старый грешник! Ах ты плут! Как!
Ты подаешь вексель Лэмла ко взысканию? И тебя никак ничем не уговоришь? Ты
ни одной минуты ждать не хочешь?
По тону и взгляду хозяина старик понял, что действовать надо
безотлагательно и взял свою шляпу с конторки, где она лежала.
- Тебе, хитрец, сказали, что он вывернется, если ты не успеешь его
опередить, верно? - сказал Фледжби. - А тебе не выгодно его упускать из лап,
так ведь? Раз у тебя есть вексель, а у него найдется чем заплатить? Ах ты
Иуда!
Старик на минуту остановился в нерешимости, словно дожидаясь еще
каких-нибудь наказов.
- Идти мне, сэр? - наконец спросил он тихим голосом.
- Он еще спрашивает, идти ли ему? - воскликнул Фледжби. - Спрашивает
меня, как будто сам не знает, что ему делать! Спрашивает меня, а сам держит
шляпу наготове? Спрашивает меня, а сам острым глазом - ведь как бритва режет
- уже косится на свою палку, что стоит у дверей!
- Идти мне, сэр?
- Идти ли ему? - передразнил Фледжби. - Да, идти! Ковыляй, Иуда.
¶ГЛАВА XIII - Худая слава, бежит§
Очаровательный Фледжби, оставшись один в конторе, стал расхаживать но
комнате, сдвинув шляпу набекрень, насвистывая и заглядывая во все углы и
ящики, в надежде найти хоть какое-нибудь доказательство, что его обманывают,
однако ничего не нашел.
- Невелика заслуга, что он меня не надувает, ведь я гляжу за ним в оба,
- подмигнув, объяснил сам себе мистер Фледжби.
Лениво и величественно потыкав тростью в столы и стулья, он сплюнул в
камин, утверждая свои хозяйские права на контору "Пабси и Ко", затем
поступью владыки подошел к окну и выглянул на узкую улицу поверх ставня с
надписью "Пабси и Ко". Надпись, служившая для отвода глаз, напомнила ему,
что он один в конторе и что дверь не заперта. Он двинулся было запереть ее,
чтобы кто-нибудь, войдя, не принял его за главу фирмы, но тут услышал чьи-то
шаги за дверью.
Это была кукольная швея с корзиночкой в одной руке и с костылем в
другой. Ее зоркие глаза увидели мистера Фледжби раньше, чем он ее увидел, и
ему не удалось запереть перед ней дверь, не столько потому, что она уже
подошла, сколько потому, что она принялась отвешивать ему поклон за
поклоном, как только он ее заметил. Она воспользовалась этим преимуществом,
поднявшись по ступенькам с такой быстротой, что очутилась в конторе лицом к
лицу с Фледжби, прежде чем он успел принять меры, чтобы она не застала
никого дома.
- Надеюсь, вы в добром здоровье, сударь, - сказала мисс Рен. - Дома
мистер Райя?
Фледжби плюхнулся на стул в позе человека, утомленного ожиданием.
- Должно быть, скоро придет, - ответил Фледжби, - он как-то странно
сбежал и заставил меня дожидаться. Кажется, я вас раньше видел?
- Один раз видели, если глаза у вас на месте, - ответила мисс Рен, на
последних словах понизив голос до шепота.
- Это когда вы играли во что-то такое на крыше? Помню. А как поживает
ваша подружка?
- Мало ли у меня подружек, сударь, - отвечала мисс Рен. - Которая
подружка?
- Все равно которая, - сказал мистер Фледжби, прищуривая один глаз, -
любая из ваших подружек, все ваши подружки. Как они - ничего себе?
Несколько смутившись, мисс Рен ответила шуткой на шутку и уселась в
углу за дверью, держа корзинку на коленях. Наконец, после довольно долгого и
упорного молчания, она сказала:
- Извините, сударь, но по утрам я привыкла заставать мистера Райю дома
и потому обыкновенно прихожу в это время. Мне и нужно-то всего-навсего
купить лоскутков на несчастных два шиллинга. Может, вы мне их отпустите, и я
побегу домой работать.
- Я вам отпущу лоскутков? - повернувшись к ней, сказал Фледжби, который
сидел перед камином, щурясь на огонь и ощупывая подбородок. - Вы, кажется,
вообразили, будто я имею отношение к этой конторе и вообще к фирме?
- Вообразила? - откликнулась мисс Рен. - Он же сам тогда сказал, что вы
хозяин!
- Этот старый хрыч в черном лапсердаке? Райя? Он что хотите скажет.
- Да вы и сами то же говорили, - возразила мисс Рен. - Или по крайней
мере держали себя как хозяин и не противоречили ему.
- Одна из его хитростей, - равнодушно и пренебрежительно пожимая
плечами, ответил Фледжби. - Он вечно хитрит. Он мне сказал: "Пойдемте на
крышу, сударь, и я вам покажу красивую девушку. Только я буду называть вас
хозяином". Так вот, я полез на крышу, а он показал мне красивую девушку
(очень и очень стоило на нее посмотреть) и назвал меня хозяином. Не знаю
зачем. Думаю, что и он не знает. Он хитрит из любви к искусству, ведь это
такой мошенник, - и, поискав выразительного слова, мистер Фледжби прибавил:
- мошенник из мошенников.
- Ох, моя головушка! - воскликнула кукольная швея, сжимая голову обеими
руками, словно она раскалывалась. - Вы, верно, шутите?
- Нет, моя милая, - возразил Фледжби, - нисколько не шучу, уверяю вас.
Такое запирательство было не только ловким ходом, рассчитанным на тот
случай, если неожиданный посетитель застанет Фледжби врасплох, но и отплатой
мисс Рен за ее излишнюю резкость и милым образчиком острот по адресу старого
еврея. "Слава у него худая, как оно и полагается старому еврею, за это ему и
платят, а уж свои денежки я из него выколочу". Как деловой человек, Фледжби
всегда рассуждал именно так, а тем более сейчас, когда старику вздумалось
завести от него секрет, хотя сам по себе этот секрет доставил ему даже
удовольствие, досадив неприятному для него человеку.
Мисс Рен сидела в углу за дверью, пригорюнившись и не поднимая глаз, -
снова наступило долгое, упорное молчание, как вдруг мистер Фледжби
насторожился, и по выражению его лица можно было догадаться, что он заметил
через стеклянную дверь нового посетителя, топтавшегося перед входом в
контору. Послышался шорох и стук в дверь, немного погодя опять шорох и опять
стук. Так как Фледжби не двинулся с места, дверь, наконец, тихонько
приотворилась, и в нее заглянуло высохшее личико кроткого пожилого
джентльмена.
- Мистер Райя? - очень вежливо осведомился посетитель.
- Я сам его дожидаюсь, сэр, - ответил мистер Фледжби. - Он ушел, а меня
оставил здесь. Я жду его с минуты на минуту. Может быть, вы тоже присядете?
Джентльмен присел и поднес руку ко лбу, словно находясь в меланхолии.
Фледжби искоса поглядывал на него, видимо наслаждаясь его унынием.
- Хорош денек, сэр, - заметил Фледжби.
Маленький, весь высохший старичок был так погружен в свои невеселые
размышления, что обратил внимание на слова Фледжби, уже после того как он
замолчал. Только тогда он встрепенулся и спросил:
- Простите, сударь. Кажется, вы что-то сказали мне?
- Я сказал, что день хорош, - повторил Фледжби несколько громче
прежнего.
- Простите, сударь. Простите. Да.
И маленький высохший джентльмен опять поднес руку ко лбу, а мистеру
Фледжби это опять доставило удовольствие. Когда джентльмен вздохнул и
переменил позу, Фледжби, ухмыляясь, обратился к нему:
- Мистер Твемлоу, если не ошибаюсь?
Высохший джентльмен, видимо, изумился.
- Имел удовольствие обедать с вами у Лэмла, - сказал Фледжби. - И даже
имею честь состоять с вами в родстве. Странное место для встречи; но когда
бываешь в Сити, никак нельзя знать наперед, с кем встретишься. Надеюсь, что
вы в добром здравии и жуируете жизнью?
Последние слова отзывались, быть может, наглостью, но, с другой
стороны, это могла быть прирожденная приятность манер мистера Фледжби.
Мистер Фледжби сидел в шляпе, поставив ногу на перекладину табурета. Мистер
Твемлоу снял шляпу, как только вошел, и больше не надевал ее.
Совестливый Твемлоу, сознавая, что он расстроил планы очаровательного
мистера Фледжби, был не на шутку смущен этой встречей.
Он чувствовал себя настолько неловко, насколько это возможно для
джентльмена. Он решил, что с Фледжби надо держаться сухо, и поклонился ему
издали. Фледжби, заметив это, еще больше сощурил свои узенькие глазки.
Кукольная швея сидела в своем уголку за дверью, сложив руки на корзинке и
придерживая ими костыль, и, по-видимому, ни на что не обращала внимания.
- Что-то он долго, - проворчал мистер Фледжби, взглянув на часы. -
Который час на ваших, мистер Твемлоу?
На часах мистера Твемлоу было десять минут первого, сэр.
- Как в аптеке, - подтвердил Фледжби. - Надеюсь, мистер Твемлоу, что
вас привело сюда более приятное дело, чем мое?
- Благодарю вас, сэр, - ответил мистер Твемлоу.
Фледжби опять сощурил свои узенькие глазки, весьма самодовольно
поглядывая на Твемлоу, который сидел, робко постукивая по столу сложенным
письмом.
- То, что мне известно о мистере Райе, - сказал Фледжби, весьма
пренебрежительным тоном произнося это имя, - заставляет меня думать, что
дела в этой конторе бывают только неприятные. Насколько я его знаю, это
первейший жмот и скряга во всем Лондоне.
Мистер Твемлоу ответил на это замечание сухим, едва заметным кивком.
Оно, видимо, его встревожило.
- До того даже, - продолжал Фледжби, - что если б я не обещал приятелю,
так ни минуты не стал бы дожидаться. Но если уж друг попал в беду, надо ему
помочь. Так я думаю, так и поступаю.
Добросовестный Твемлоу подумал, что такие чувства, кто бы их ни
высказывал, заслуживают полного одобрения.
- Вы совершенно правы, сэр, - ответил он с чувством. - Вы подаете
пример великодушия и благородства.
- Рад, что вы меня одобряете, - отозвался Фледжби. - Ведь вот
совпадение, мистер Твемлоу. - Тут он соскочил со своего насеста и подошел к
Твемлоу. - Друзья, за которых я пришел хлопотать, это те самые, в чьем доме
я познакомился с вами! Лемли. Она очень милая и приятная женщина, не правда
ли?
Кроткий Твемлоу побледнел от угрызений совести.
- Да, - сказал он. - Она очень мила.
- А когда нынче утром она попросила, чтоб я попробовал уговорить их
кредитора, этого Райю, - я действительно приобрел на него кое-какое влияние,
хлопоча за одного приятеля, хотя вовсе не такое, как она думает, - когда
такая женщина назвала меня милым мистером Фледжби и заплакала - ну, как вы
думаете, что мне было делать?
- Ничего другого, как ехать, - пролепетал Твемлоу.
- Ничего другого не оставалось. Вот я и приехал. Не понимаю только, -
сказал Фледжби, засовывая руки в карманы и прикидываясь погруженным в
размышление, - почему Райя насторожился, когда я передал ему просьбу Лэмлей
приостановить распродажу их имущества; почему он убежал, сказав, что скоро
вернется; и почему он оставил меня одного так надолго.
Твемлоу, рыцарь Простого Сердца, был не в состоянии помочь ему. Его
грызло раскаяние, мучили укоры совести. Первый раз в жизни ему пришлось
действовать из-за кулис, и оказалось, что он поступил дурно. Он тайно
выступил против этого доверчивого молодого человека только потому, что его
обычаи не походили на обычаи мистера Твемлоу.
Однако доверчивый молодой человек продолжал воздавать ему добром за
зло, покрывая стыдом его беззащитную голову.
- Извините меня, мистер Твемлоу, - видите ли, мне известно, какого рода
дела здесь ведутся. Не могу ли я быть чем-нибудь вам полезным? Вас воспитали
как джентльмена, а не как делового человека, - здесь опять проскользнула,
быть может, и наглость, - возможно, что вы плохой делец. Чего же другого
можно ждать?
- Делец я очень плохой, сэр, - отвечал Твемлоу, - в делах я смыслю еще
меньше, чем в жизни; вряд ли я мог бы точнее определить свои недостатки. Я
даже не понимаю как следует своего положения в том деле, которое привело
меня сюда. Но есть причины, которые не позволяют мне принять вашу помощь.
Мне было бы очень и очень затруднительно ею воспользоваться. Я ее не
заслужил.
Ребячески наивное создание! Обреченное всю жизнь пробираться такими
узкими, тускло освещенными тропами и подбирать лишь крупинки и крохи по
пути!
- Быть может, - сказал Фледжби, - вы немножко гордитесь и не хотите
начинать этот разговор, поскольку вас воспитывали как джентльмена?
- Это не то, сэр, - возразил Твемлоу. - Не в том дело. Надеюсь, я умею
отличить истинную гордость от ложной.
- Сам я знать не знаю, что такое гордость, - сказал Фледжби, - и, может
быть, не так тонко разбираюсь в таких вещах, чтобы отличить одну от другой.
Но я знаю, что это такое место, где даже и деловому человеку надо смотреть в
оба, и если вам поможет моя сообразительность, то я к вашим услугам.
- Вы очень добры, - нерешительно ответил Твемлоу, - но мне очень не
хотелось бы...
- Я, знаете ли, не настолько тщеславен, чтобы думать, будто моя
сообразительность может пригодиться вам в свете, - продолжал Фледжби, метнув
на него злобный взгляд, - но здесь она может быть вам полезна. Вы цените
общество, и общество ценит вас, но мистер Райя - не общество. В обществе не
принято поминать мистера Райю, ведь так, мистер Твемлоу?
Твемлоу, очень встревоженный, ответил, то и дело поднося руку ко лбу:
- Совершенно верно.
Внушающий доверие молодой человек попросил его рассказать о своем деле.
Простодушный Твемлоу воображал, что Фледжби будет потрясен тем, что он ему
откроет, и, ни на минуту не представляя себе возможности, что такие случаи
бывают каждодневно, а не в кои-то веки, рассказал, что у него был когда-то
друг, ныне покойный, гражданский чиновник и человек семейный, которому
однажды понадобились деньги на переезд в связи с новой должностью, и как он,
Твемлоу, "поручился за него своим именем", с обычным в таких случаях, но на
взгляд Твемлоу совершенно невероятным результатом, что ему пришлось
выплачивать деньги, которых он никогда не брал. Как, в течение многих лет,
он по грошам сократил основной долг, "соблюдая во всем строжайшую экономию,
поскольку он пользовался постоянным, но весьма ограниченным доходом,
зависящим от щедрот одного знатного родственника", и всегда выплачивал все
проценты полностью, пунктуально ущемляя самого себя. Как с течением времени
он привык к этому единственному в его жизни долгу и видел в нем возникающую
каждые три месяца досадную помеху, но не хуже того, как вдруг его
поручительство попало почему-то в руки мистера Райи, а тот прислал ему
требование уплатить все полностью, круглой суммой, или отвечать за все
последствия. В этом и заключалась суть рассказа мистера Твемлоу, вместе со
смутными воспоминаниями о том, как его водили в какое-то присутственное
место для "дачи показаний" (насколько он помнил это выражение) и как его
водили в другое место, где жизнь его была застрахована в пользу кого-то,
имевшего отдаленное отношение к торговле хересом и запомнившегося мистеру
Твемлоу в силу того замечательного обстоятельства, что у него имелась
продажная скрипка Страдивариуса и какая-то мадонна. За всем этим маячила
тень сурового Снигсворта, словно обеспечение в тумане, на которую издали
косились ростовщики и которая грозила мистеру Твемлоу баронским жезлом.
Все это мистер Фледжби выслушал со скромным и серьезным видом, как и
подобало внушающему доверие молодому человеку, который знал все это наперед,
и когда рассказ был окончен, он строго покачал головой.
- Мне это не нравится, мистер Твемлоу, - сказал Фледжби. - Мне не
нравится, что Райя потребовал основной капитал. Если уж он решил подать ко
взысканию, придется платить.
- Но предположим, сэр, что платить не из чего, - удрученно сказал
Твемлоу.
- Тогда, знаете ли, придется вам самому отправиться.
- Куда? - слабым голосом спросил Твемлоу.
- В тюрьму, - ответил Фледжби. Тут мистер Твемлоу склонил неповинную
голову на руку, испустив тихий стоя отчаяния и стыда.
- Тем не менее будем надеяться, что дело не так уж плохо, - заметил
Фледжби, делая вид, будто собирается с духом. - Если вы мне позволите, я
скажу Райе, когда он придет, кто вы такой, отрекомендую вас как своего друга
и изложу ему ваше дело, чтобы вам самому не говорить; быть может, у меня это
выйдет более по-деловому. Вы не сочтете это за вольность?
- Еще и еще раз благодарю вас, сэр, - сказал Твемлоу. - Мне очень и
очень не хотелось бы пользоваться вашим великодушием, но моя беспомощность
меня заставляет. Не могу же я не чувствовать, мягко выражаясь, что я ровно
ничего не сделал, чтобы его заслужить.
- Куда это он девался? - пробормотал Фледжби, опять глядя на часы. -
Зачем он ушел? Вы когда-нибудь видели его, мистер Твемлоу?
- Нет, никогда.
- Сущий Шейлок, как на него поглядишь, а в делах и еще того хуже. А
всего хуже, когда он смирный. Если он смирный, я это считаю очень дурным
знаком. Глядите хорошенько, когда он войдет, и, если он смирный, ни на что
не надейтесь. Вот и он! С виду он смирный.
С этими словами, которые сильно встревожили безобидного Твемлоу, мистер
Фледжби вернулся на прежнее место, а в контору вошел старик.
- Ну, Райя, я думал, вы пропали! - сказал Фледжби.
Старик, увидев постороннего, замер на месте. Он понял, что его хозяин
собирается дать ему приказания, и приготовился их выслушать.
- Я, право, думал, что вы пропали, мистер Райя, - повторил Фледжби с
расстановкой. - А теперь смотрю на вас - да нет, не могли вы этого сделать,
нет, не могли!
Стоя со шляпой в руках, старик поднял голову и с тревогой взглянул на
Фледжби, словно силясь понять, какое новое бремя тот хочет взвалить на него.
- Неужто вы убежали для того, чтобы опередить всех других и представить
ко взысканию закладную Лэмла? - спросил Фледжби. - Ведь вы этого не сделали,
скажите?
- Сделал, сэр, - тихим голосом ответил старик.
- Ох, чтоб вам! - воскликнул Фледжби. - Ну-ну-ну! Вот так так! Ну,
мистер Райя, мне было известно, что вы человек жестокий, но я все же не
думал, что до такой степени.
- Сэр, - ответил старик очень тревожно, - я делаю, как мне приказано. Я
тут не хозяин, я только служащий у другого лица, не имею никакой власти и
ничего не могу сделать.
- Будет вам, - возразил Фледжби, втайне торжествуя при виде того, как
старик простер вперед обе руки, словно защищаясь от обоих наблюдателей. -
Знаем мы вас и вашу песенку, мистер Райя. Вы вправе взыскивать с людей
долги, если уж решились на это, но только не прикидывайтесь овечкой, как вся
ваша братия любит прикидываться. По крайней мере передо мной. Да и к чему,
мистер Райя? Вам известно, что я вас наизусть знаю.
Старик запахнул свободной рукой длинную полу своей одежды и печально
взглянул на Фледжби.
- И не будьте, пожалуйста не будьте так дьявольски кротки, мистер Райя,
- продолжал Фледжби, - потому что мне известно, что за этим последует.
Послушайте, Райя. Вот этот джентльмен - мистер Твемлоу.
Еврей повернулся к нему и поклонился. Бедная овечка тоже поклонилась в
ответ, учтиво и с испугом.
- Мне так не повезло, - продолжал Фледжби, - когда я просил вас сделать
уступку для моего друга Лэмла, что я уж и не надеюсь выпросить что-нибудь
для моего друга (и даже родственника) мистера Твемлоу. Думаю, однако, что
если вы и пойдете на уступку, то разве только для меня, так что я уж
постараюсь упросить вас, да кроме того я уже обещал это мистеру Твемлоу. Так
вот, мистер Райя, это мистер Твемлоу. Всегда аккуратно платит проценты,
всегда приходит вовремя и понемножку погашает свой долг. Так зачем же вам
прижимать мистера Твемлоу? Что вы имеете против мистера Твемлоу? Почему не
оказать снисхождения мистеру Твемлоу?
Старик заглянул в маленькие глазки Фледжби, ища в них разрешения не
прижимать мистера Твемлоу, но не нашел даже намека на это.
- Мистер Твемлоу вам не родня, - сказал Фледжби, - не станете же вы
мстить ему за то, что он всю свою жизнь был джентльменом и жил на средства
своих родственников. Если даже мистер Твемлоу презирает дельцов, вам-то что
до этого?
- Но простите, - прервала его кроткая жертва, - я их не презираю. Я
счел бы это высокомерием.
- Вот видите, мистер Райя! - сказал Фледжби. - Как это мило сказано, не
правда ли? Давайте договоримся о деле мистера Твемлоу.
Старик снова взглянул на него, ища позволения пощадить бедного
старичка. Но нет. Мистер Фледжби намерен был доконать его.
- Мне очень жаль, мистер Твемлоу, - сказал Райя. - Я получил приказания
и не могу уклониться от них. Деньги должны быть выплачены.
- Все сразу и наличными, вы хотите сказать, мистер Райя? - спросил
Фледжби для полной ясности.
- Полностью, сэр, и сразу, - ответил Райя.
Мистер Фледжби сокрушенно покачал головой, глядя на Твемлоу, и без слов
выразил свое мнение о почтенном старце, стоявшем перед ним с опущенными
глазами: "Вот изверг, этот еврей!"
- Мистер Райя! - начал Фледжби. Старик опять поднял глаза на Фледжби, в
надежде, что тот, быть может, еще подаст ему знак.
- Мистер Райя, не вижу, к чему об этом молчать. В деле мистера Твемлоу
замешано одно важное лицо, и вы это знаете.
- Знаю, - подтвердил старик.
- Так вот, мистер Райя, я просто указываю на это как на очень важное
обстоятельство в его деле. Вы твердо решили (указываю просто на
обстоятельство дела) требовать либо поручительства этого важного лица, либо
его деньги?
- Твердо решил, - отвечал Райя, поняв это по лицу своего хозяина.
- Нисколько не беспокоясь о том и даже радуясь тому, - продолжал
Фледжби елейным тоном, - какие ссоры и свары начнутся между мистером Твемлоу
и этим важным лицом?
Ответа не требовалось, да его и не последовало. Бедный Твемлоу,
переживавший жестокие душевные муки с тех пор, как в перспективе показался
его знатный родственник, вздохнул и поднялся с места, собираясь уходить.
- Очень вам благодарен, сэр, - сказал он, протягивая Фледжби сухую и
горячую руку. - Вы оказали мне большую услугу. Благодарю вас, благодарю.
- Не стоит благодарности, - отвечал Фледжби. - Ведь пока что ничего не
вышло, но я еще останусь и попробую поговорить с мистером Райей.
- Не обманывайтесь, мистер Твемлоу, - сказал еврей, впервые обращаясь к
нему прямо. - Никакой надежды для вас нет. Не ждите снисхождения. Вам
придется уплатить все сполна и как можно скорее, иначе дело передадут в суд.
Не рассчитывайте на меня, сэр. Деньги, деньги и деньги.
Сказав это особенно выразительно, он отвесил низкий поклон в ответ на
вежливый кивок мистера Твемлоу, и достойный маленький джентльмен удалился в
большом унынии. Очаровательный Фледжби до того развеселился, что после его
ухода должен был отойти к окну, где долго стоял, облокотившись на ставень, и
беззвучно смеялся, повернувшись спиной к своему подчиненному. Успокоившись,
он снова повернулся к старику лицом и увидел, что тот стоит на прежнем
месте, а кукольная швея все так же сидит в уголку за дверью и лицо у нее
испуганное.
- Ого! - воскликнул мистер Фледжби, - вы совсем забыли про эту молодую
особу, мистер Райя, а она тоже давно вас ждет. Отпустите ей лоскутков,
только, пожалуйста, полной мерой, если можете расщедриться хоть раз в жизни.
Некоторое время он смотрел, как еврей наполняет ей корзиночку
лоскутками, какие она всегда покупала; но скоро его опять разобрало веселье,
и ему опять пришлось отвернуться к окну, прислониться к ставню.
- Ну, милая Золушка, теперь ваша корзинка полна, - сказал старик
шепотом и с расстроенным видом. - Господь с вами! Идите домой!
- Не зовите меня "милой Золушкой", - возразила мисс Рен. - Ах вы злая
крестная.
Она погрозила ему пальчиком и так серьезно и выразительно, как грозила
дома своему непослушному старому ребенку.
- Вы вовсе не крестная! - продолжала она. - Вы теперь Волк, серый Волк!
И если мою милую Лиззи предали и продали, я теперь буду знать, кто ее предал
и продал.
¶ГЛАВА XIV - Мистер Вегг собирается прищемить нос мистеру Боффину§
После того как мистер Венус побывал еще несколько раз на чтении
рассказов о скрягах, его присутствие на вечерах в "Приюте" стало почти
обязательным. Мистер Боффин, по-видимому, находил особенное удовольствие в
чудесах, которые демонстрировал Вегг, если при этом был еще один слушатель,
так сказать, еще один человек для подсчета золотых гиней в чайниках,
трубках, яслях, кормушках и прочих депозитных банках; Сайлас же Вегг,
который в обыкновенное время по своей завистливости непременно обиделся бы
на внимание, оказанное анатому, теперь при всяком удобном случае расхваливал
Венуса Боффину, советуя дорожить обществом такого человека, - настолько он
боялся, как бы Венус, оставшись без присмотра, не поддался искушению сыграть
какую-нибудь штуку с хранившимся у него драгоценным документом. И еще одну
дружескую услугу оказывал ему теперь мистер Вегг изо дня в день. После того
как кончалось чтение и благодетель уходил из "Приюта", Вегг неизменно
провожал домой мистера Венуса. Само собой разумеется, он так же неизменно
просил разрешения полюбоваться документом, которым они с Венусом владели
совместно, никогда, однако, не упуская случая заметить, что одно только
наслаждение поучительной беседой мистера Венуса снова заманило его до самого
Клеркенуэла, а уж раз он дошел до места, завлеченный светскими дарованиями
мистера В., то уж кстати попросит разрешения проделать ту пустяковую
формальность, так только, для порядка.
- Разве я не знаю, сэр, - прибавлял обычно мистер Вегг, - что человек с
вашей чувствительной душой всегда сам захочет, чтобы его проверили; не могу
же я не считаться с вашими чувствами.
К этому времени в мистере Венусе стала заметна некоторая доза ржавчины,
и, сколько Вегг ни умасливал его елеем, при нажиме он повертывался на
шарнирах очень туго и со скрипом. Венус дошел до того, что, присутствуя на
литературных вечерах, раза два-три позволил себе поправить мистера Вегга,
когда тот уж очень перевирал какое-нибудь слово, а то и целый абзац, так что
Вегг стал заранее проверять свой курс еще днем, с тем чтобы вечером
благополучно обойти подводные камни и не сесть на них невзначай. Особенно он
боялся всего, что имело хоть малейшее отношение к анатомии, и если замечал
впереди какую-нибудь кость, то, приложив все усилия, обходил ее стороной,
лишь бы не произносить вслух названия.
Однажды вечером, по велению неблагосклонной судьбы, ладья мистера Вегга
оказалась окружена массой многосложных слов и запуталась в целом архипелаге
трудностей. Будучи вынужден ежеминутно делать промеры и подвигаться вперед с
величайшей осторожностью, мистер Вегг не мог уделять внимания ничему
другому. Мистер Венус воспользовался его трудным положением и, приложив
палец к губам, сунул клочок бумаги в руку мистеру Боффину.
Возвратившись вечером домой, мистер Боффин увидел, что в бумажке была
визитная карточка мистера Венуса с нацарапанными на ней словами: "Буду очень
рад, если окажете мне честь зайти по вашему собственному делу как-нибудь в
сумерки, пораньше вечером".
В следующий же вечер мистер Боффин остановился перед витриной мистера
Венуса, разглядывая лягушек в спирту, а Венус, бывший на страже, заметил его
в ту же минуту и кивком пригласил зайти в помещение. Мистер Боффин так и
сделал и, усевшись к огню на предложенный ему ящик с "человеческими костями,
разными", долго оглядывал лавку изумленным взором. Огонь то угасал, то
разгорался, сумерки уже сгустились, и все чучела в лавке мигали и моргали
обоими глазами, как и сам Венус. Французский джентльмен, хотя и без глаз,
ничуть не отставал от других, и при каждой вспышке огня его пустые глазницы,
казалось, открывались и закрывались так же равномерно, как стеклянные глаза
игрушечных собачек, уток и других птиц. Головастые младенцы не менее усердно
содействовали ему, усиливая общее впечатление уродливыми гримасами.
- Видите, мистер Венус, я времени не терял, - сказал мистер Боффин. -
Вот и я.
- Вот и вы, сэр, - согласился Венус.
- Не люблю никаких тайн, - продолжал мистер Боффин, - то есть, вообще
говоря, не люблю - надеюсь, однако, что вы мне сможете объяснить, для какой
надобности вы молчали до сих пор.
- Думаю, что смогу, сэр, - ответил Венус.
- Отлично, - сказал мистер Венус. - Надо полагать, вы не ждете сегодня
Вегга?
- Нет, сэр, никого не жду, кроме здесь присутствующих.
Мистер Боффин огляделся по сторонам, словно включая в это число и
французского джентльмена и то общество, в котором он не вращался, и
повторил:
- Здесь присутствующих.
- Сэр, - начал мистер Венус, - прежде чем приступить к делу, я попрошу,
чтобы вы дали слово и поручились честью, что все это останется в тайне.
- Погодим немножко, посмотрим сперва, что значит такое выражение, -
отвечал мистер Боффин. - Надолго ли в тайне?.. Навсегда, что ли?
- Понимаю ваш намек, сэр, - сказал Венус, - вы думаете, что дело, может
быть, окажется не такого рода, чтобы вы сочли удобным хранить его в тайне.
- Может быть, - сказал мистер Боффин, осторожно поглядывая по сторонам.
- Правильно, сэр. Что ж, сэр, - заметил Венус, вцепившись для
прояснения мыслей в свои пыльные волосы, - попробуем подойти с другой
стороны. Я начинаю с вами дело, а вы ручаетесь честью без моего ведома
ничего не предпринимать и не говорить, что я в нем участвую.
- Как будто правильно, - сказал мистер Боффин. - Я согласен.
- Вы даете слово и ручаетесь честью, сэр?
- Любезный, - возразил мистер Боффин, - слово я вам даю, а как можно
его дать, не ручаясь честью, я не знаю. На своем веку я просеял горы мусора,
но ни разу не видел, чтобы эти две вещи были в отдельных кучах.
Это замечание, казалось, несколько пристыдило мистера Венуса. Он
замялся и сказал:
- Совершенно верно, сэр, - и, прежде чем возобновить прерванную речь,
еще раз повторил, - совершенно верно, сэр. Мистер Боффин, если я сознаюсь
вам, что согласился участвовать в сговоре, жертвой которого должны были
стать вы, чего никак не должно было делать, то, быть может, вы позволите мне
упомянуть, что я был тогда в удрученном состоянии духа, и окажете мне
снисхождение. Золотой Мусорщик, сложив руки на набалдашнике толстой трости и
опершись на них подбородком, покосился на него с каким-то загадочным
выражением и сказал, кивнув головой:
- Разумеется, Венус.
- Этот сговор, сэр, клонился к тому, чтобы обмануть ваше доверие так
нагло, что мне сразу же надо было сообщить вам. Но я этого не сделал, мистер
Боффин, я соблазнился.
Не моргнув глазом, не шевельнув пальцем, мистер Боффин опять кивнул
головой и спокойно повторил:
- Вот именно, Венус.
- Не то чтобы я пошел на это с охотой, сэр, - продолжал кающийся
анатом, - или не упрекал себя за то, что свернул со стези науки на стезю...
- он собирался сказать "злодейства", но, не желая усугублять свою вину, с
большим подъемом переменил на "Вегга".
Мистер Боффин, глядя все так же спокойно и загадочно, ответил:
- Вот именно, Венус.
- А теперь, сэр, - продолжал Венус, - подготовив вас в общих чертах, я
вам препарирую все детали.
После краткого профессионального вступления он перешел к истории
дружеского договора и изложил ее правдиво. Можно было бы предполагать, что
его рассказ вызовет у мистера Боффина какие-нибудь признаки изумления, гнева
или других чувств, однако он не вызвал ничего кроме все того же замечания:
- Вот именно, Венус.
- Думаю, что я удивил вас, сэр? - с сомнением спросил мистер Венус.
Мистер Боффин ответил по-прежнему:
- Вот именно, Венус.
Теперь удивляться пришлось уже Венусу. Однако недолго. Ибо, когда Венус
перешел к находке Вегга, а от нее к тому, как мистер Боффин у них на глазах
откапывал голландскую флягу, последний изменился в лице, зашевелился,
забеспокоился и кончил тем (когда замолчал мистер Венус), что выказал явную
тревогу, волнение и замешательство.
- Так вот, сэр, - сказал Венус в заключение, - вам лучше знать, что
было в той голландской фляге и для чего вы ее откопали и унесли с собой. Я
не хочу знать об этой фляге больше того, что видел. Я знаю одно: что я
все-таки горжусь своим ремеслом (хотя с ним связан ужасный недостаток,
поразивший мое сердце и почти в той же мере - мой скелет) и намерен жить
только своим ремеслом. Говоря иными словами, я не намерен марать рук ни
единым пенни, нажитым на этом деле. Единственно тем я могу загладить свою
вину перед вами, что предостерегу вас насчет находки, сделанной Веггом. Мое
мнение такое, что молчание Вегга задешево не купишь, и потому я составил
такое мнение, что он начал распоряжаться вашим добром, как только понял свою
силу. Вы сами решите, стоит ли вам покупать его молчание любой ценой, сами и
примете меры, какие нужно. Что касается меня, то я никаких денег не возьму.
Потребуется когда-нибудь сказать правду, я скажу, но больше того, что я уже
сделал, мне делать не хочется, вот и все.
- Спасибо, Венус! - сказал мистер Боффин, крепко пожав ему руку. -
Спасибо, спасибо, Венус! - И в сильном волнении он стал прохаживаться взад и
вперед по лавчонке. - Послушайте, однако, Венус, - заговорил он, в волнении
садясь снова, - если придется подкупать Вегга, то это обойдется не дешевле,
чем подкупать вас обоих. Вместо того чтобы взять половину - уговор был,
кажется, делить пополам? Всю прибыль поровну?
- Уговор был пополам, сэр, - ответил Венус.
- А вместо того он теперь заберет все. Мне придется платить столько же,
если не больше. Вы же сами говорите, что совести у него нет, что он сущий
грабитель.
- Таков он и есть, - сказал Венус.
- Не думаете ли вы, Венус, - вкрадчиво спросил мистер Боффин, глядя в
огонь, - не кажется ли вам, что... вы могли бы прикинуться, будто участвуете
в деле, пока Вегг не будет подкуплен, а потом вы успокоили бы свою совесть,
вернув мне то, что взяли для виду?
- Нет, сэр, не кажется, - очень решительно возразил Венус.
- Даже чтобы искупить свою вину? - допытывался мистер Боффин.
- Нет, сэр. Мне кажется, по зрелом размышлении, для того чтоб
оправдаться и выйти из дела, всего лучше будет опять войти в дело.
- Гм! - задумался мистер Боффин. - Когда вы говорите "дело", это
значит...
- Это значит правое дело, - отвечал Венус кратко и решительно.
- Мне кажется, что право на моей стороне, если оно вообще есть, -
обиженно проворчал мистер Боффин, нагнувшись к огню. - У меня больше прав на
деньги старика, чем у казны. Что он видел от казны кроме налогов? А мы с
женой были для него решительно всем.
Мистер Венус, опустив голову на руки, погрузился в меланхолию при виде
такой скупости мистера Боффина и пробормотал для того только, чтобы еще
глубже насладиться своим меланхолическим настроением:
- Она не желала равнять себя ни с чем таким и не желала, чтобы ее
другие равняли.
- А чем же я буду жить, - спросил мистер Боффин жалобно, - если мне
придется подкупать разных молодчиков на свои гроши? И как за это взяться?
Когда нужно приготовить деньги? Когда предложить их? Вы же мне не сказали,
когда он собирается на меня наброситься?
Венус объяснил, по каким причинам и с какой целью нападение на мистера
Боффина отложено до тех пор, пока не будет вывезен мусор. Мистер Боффин
внимательно слушал.
- И неужели не может быть никаких сомнений в подлинности этого
проклятого завещания? - спросил он с надеждой в голосе.
- Решительно никаких, - ответил Венус.
- Где же оно находится теперь? - осторожно спросил мистер Боффин.
- Оно у меня, сэр.
- Неужели? - радостно воскликнул мистер Боффин. - Ну, а за хорошую
цену, Венус, не бросите ли вы эту бумагу в огонь?
- Нет, сэр, не брошу, - отрезал мистер Венус.
- И не передадите ее мне?
- Это было бы то же самое. Нет, сэр, - ответил мистер Венус.
Золотой Мусорщик собирался задать еще не один вопрос, как вдруг на
улице послышалось постукивание деревяшки, приближавшейся к дверям.
- Тише! Это Вегг, - сказал Венус. - Спрячьтесь вот за этого молодого
аллигатора в углу, мистер Боффин, и можете судить сами. Я не стану зажигать
свечку, пока он не уйдет; свет будет только от угольев. Вегг хорошо знаком с
аллигатором и не станет его особенно разглядывать. Уберите ноги, мистер
Боффин, а то я вижу башмаки из-за его хвоста. Голову спрячьте за его
улыбкой, мистер Боффин, места вам вполне хватит... вот так, и вам будет
очень удобно. Он немножко запылился, но очень подходит к вам по цвету.
Удобно ли вам, сэр?
Мистер Боффин едва успел ответить утвердительно, как вошел Вегг,
постукивая деревяшкой.
- Ну, приятель, как поживаете? - бодрым тоном осведомился Вегг.
- Так себе, - ответил мистер Венус. - Похвастаться нечем.
- Во-от как! - сказал Вегг. - Жаль, что вы так плохо поправляетесь:
душа-то у вас велика для тела, вот в чем суть. А как наш товарец? Крепче
запрешь, скорее найдешь, так, что ли?
- Желаете посмотреть? - спросил Венус.
- Будьте так любезны, - потирая руки, сказал Вегг. - Мне желательно
взглянуть на него совместно с вами. Или, как похоже сказано в стихах,
которые еще в старину были положены на музыку:
Твоими глазами смотрю на него *,
Клянусь не смотреть по-другому.
Повернувшись к нему спиной, Венус повернул ключ в замке и достал
документ, по обыкновению придерживая его за уголок. Мистер Вегг, придерживая
документ за другой уголок, стал его рассматривать, усевшись на место, только
что освобожденное мистером Боффином.
- Все в порядке, сэр, - не сразу и очень неохотно согласился он, не в
силах расстаться со своей добычей, - все в порядке.
И алчными глазами он так и следил за своим компаньоном, когда тот,
снова повернувшись к нему спиной, повернул ключ в замке.
- Новостей никаких, я полагаю? - спросил Венус, опять усаживаясь на
низенький табурет за прилавком.
- Кое-что есть, сэр, - ответил Вегг, - нынче утром случилось кое-что
новенькое. Эта старая лиса, этот скряга и захватчик...
- Мистер Боффин? - переспросил Венус, оглянувшись на улыбку аллигатора
длиной ярда в два.
- Какой он к черту мистер! - воскликнул Вегг, давая волю благородному
негодованию. - Боффин. Мусорный Боффин. Эта старая лиса, этот ругатель и
мучитель, нынче утром присылает на свалку своего лакея, молодого человека по
имени Хлюп, распоряжаться нашей собственностью. Ей-богу, я его спрашиваю:
"Что вам здесь нужно, молодой человек? Это частное владение", а он
вытаскивает бумагу от другого подлеца, того самого, из-за которого меня
обошли. "Настоящим Хлюп уполномачивается присматривать за вывозкой мусора".
Это уж слишком, как по-вашему, мистер Венус?
- Вспомните, что он еще не знает о наших правах, - остановил его Венус.
- Так надо ему намекнуть, - сказал Вегг, - да повнушительнее, чтоб он
набрался страху. А то дай только палец, он и всю руку заберет. Если спустить
на этот раз, мало ли что он вздумает проделать с нашей собственностью. Я вам
скажу, мистер Венус, вот до чего дошло: надо мне приструнить этого Боффина,
иначе я лопну. Никак не могу сдерживаться, когда гляжу на него. Каждый раз,
как он лезет к себе в карман, мне кажется, будто он ко мне в карман лезет.
Каждый раз, когда он бренчит своими деньгами, мне кажется, будто он
вольничает с моими деньгами. Живая плоть и кровь этого не стерпит. Нет, я
даже больше скажу, - в ожесточении прибавил мистер Вегг. - Деревяшка этого
не стерпит!
- Однако, мистер Вегг, - настаивал Венус, - ведь это была ваша мысль,
что надо отложить расправу с ним, пока весь мусор не вывезут.
- А это тоже была моя мысль, - возразил Вегг, - чтобы пригрозить ему,
если он явится вынюхивать и выслеживать насчет собственности, дать понять,
что он не имеет на нее никаких прав, сделать его нашим рабом. Разве это была
не моя мысль, мистер Венус?
- Разумеется, ваша, мистер Вегг.
- Разумеется, моя, как вы сами сказали, - подтвердил Вегг, несколько
смягченный такой готовностью соглашаться с ним. - Очень хорошо. Я считаю
выслеживаньем и вынюхиваньем то, что он прислал к нам во двор одного из
своих лакеев. И за это ему надо прищемить нос.
- Должен признать, что не по вашей вине ему удалось удрать с
голландской флягой в тот вечер, мистер Вегг, - сказал Венус.
- Как вы сами это честно признали, друг! Нет, не по моей вине. Я бы эту
флягу у него выцарапал. Можно ли было стерпеть, что он, как тать в нощи,
явился копаться в мусоре, да и не в своем, а скорее в нашем (ведь мы можем
отобрать у него все до последней пылинки, если он не заплатит, сколько мы
потребуем), и унес клад из этих раскопок? Нет, этого нельзя стерпеть. И за
это тоже следует прищемить ему нос.
- Как же вы намерены это сделать, мистер Вегг?
- Прищемить-то? Я намерен открыто оскорбить его, - возразил почтенный
инвалид. - И если, глядя мне в глаза, он посмеет ответить хотя бы слово,
оборвать его, чтоб он дух не успел перевести: "Еще одно слово, старый
грязный пес, и ты нищий".
- А если он ничего не скажет, мистер Вегг?
- Тогда мы без всяких хлопот придем к соглашению, - отвечал Вегг, - я
его обломаю и верхом на него сяду. Я его взнуздаю, затяну поводья, укрощу
его и верхом сяду. Чем туже его взнуздать, тем больше он заплатит. А я
намерен получить с него побольше, даю вам слово, мистер Венус!
- Уж очень это мстительно звучит, мистер Вегг.
- Мстительно, сэр? Не для него ли я разрушался и падал вечер за
вечером? Не для его ли удовольствия торчал дома, чтобы он сшибал меня как
кеглю, - шарами ли, книгами ли - какими ему вздумается? Да ведь я во сто раз
лучше его, сэр, в пятьсот раз лучше!
Мистер Венус взглянул на него с сомнением, быть может намеренно вызывая
его на самую неприглядную откровенность.
- Как? Не перед тем ли самым домом, который сейчас занимает этот жалкий
червь и баловень фортуны, - продолжал Вегг, пользуясь для порицания самым
высоким стилем и стуча кулаком по прилавку, - я, Сайлас Вегг, человек в
пятьсот раз более достойный, сидел во всякую погоду, дожидаясь поручения или
покупателя? Не перед этим ли самым домом я впервые увидел его купающимся в
роскоши, в то время как я торговал там грошовыми песенками пропитания ради?
Так неужели мне пресмыкаться перед ним во прахе, чтоб он топтал меня ногами?
Нет!
При вспышке огня на уродливой физиономии французского джентльмена
промелькнула усмешка, словно он подсчитывал, сколько тысяч клеветников и
предателей ополчаются против баловней фортуны совершенно на тех же
основаниях, что и мистер Вегг. Легко было вообразить, что головастые
младенцы опрокинулись вверх ногами, пытаясь решить своим водяночным мозгом,
сколько детей человеческих точно таким же образом превращают своих
благодетелей в злейших врагов. Двухярдовую улыбку аллигатора можно было
истолковать в таком смысле: "Все это было известно давным-давно, еще в
глубинах первобытного ила".
- Однако, - сказал Вегг, возможно учуяв все же что-то неладное, - ваша
выразительная физиономия, мистер Венус, говорит мне, что сегодня я гораздо
скучнее и сердитее обыкновенного. Быть может, я чересчур много думал. Прочь,
унылая Забота! Теперь все прошло, сэр. Только взглянул на вас, и "империя
вновь обрела свою власть". Ибо, как говорится в песне, хотя и подлежит
изменению, сэр:
Когда на сердце облако забот *,
Его рассеет Венуса приход, он
Как пенье скрипки наш ласкает слух
И в то же время возвышает дух, сэр.
Спокойной ночи, сэр.
- Мне скоро надо будет сказать вам словечко-другое, мистер Вегг, -
заметил Венус, - насчет моего участия в деле, о котором мы говорили.
- Мое время, сэр, принадлежит вам, - возразил Вегг. - А пока что
обещаю: ничто мне не помешает прищемить ему нос, этому мусорному Боффину. А
уж если я его прищемлю, так не выпущу вот из этих самых рук, мистер Венус,
так и буду держать, пока искры не посыплются.
С этим приятным обещанием Вегг вышел, постукивая деревяшкой, и закрыл
за собой дверь.
- Погодите, я зажгу свечку, мистер Боффин, - сказал Венус, - вам будет
удобнее выйти.
Засветив свечку, он держал ее в вытянутой руке до тех пор, пока мистер
Боффин не выбрался из-за улыбки аллигатора с таким мрачным выражением лица,
что могло показаться, будто аллигатор зло подшутил над мистером Боффином и
теперь веселился, прохаживаясь на его счет.
- Вот предатель! - сказал мистер Боффин, выходя и отряхивая пыль с
плечей и колен, поскольку в обществе аллигатора нельзя было набраться ничего
другого. - Вот гадина!
- Аллигатор, сэр? - спросил Венус.
- Нет, Венус, нет. Этот змей.
- Будьте любезны обратить ваше внимание, сэр, - заметил Венус, - ведь я
ничего не сказал ему насчет того, что совсем выхожу из дела - мне никоим
образом не хотелось бы выходить, не предупредив вас. Но ради собственного
моего спокойствия, мистер Боффин, хочется развязаться поскорей, и потому я
позволю себя спросить, когда для вас будет удобнее, чтобы я вышел из дела?
- Благодарствую, Венус, благодарствую, но только я не знаю, что вам
сказать, - отвечал мистер Боффин. - Я и сам не знаю, что делать. Все равно
он на меня набросится. Он, кажется, твердо решил на меня наброситься, не
правда ли?
Мистер Венус полагал, что намерения Вегга именно таковы.
- Вы могли бы оказать мне некоторую поддержку, если бы остались в деле,
- сказал мистер Боффин, - вы могли бы становиться между Веггом и мною и
смягчать его. Как вы думаете, Венус, не могли бы вы прикинуться, будто
остаетесь в деле, пока я сам не соберусь с мыслями?
Венус, натурально, осведомился, много ли понадобится мистеру Боффину
времени, чтобы собраться с мыслями.
- Право, не знаю, - совершенно растерявшись, ответил мистер Боффин. -
Все пошло шиворот-навыворот. Если бы меня не ввели во владение, я бы ничего
не имел против. Но раз уж ввели, не очень-то будет приятно, если выведут,
согласитесь сами, мистер Венус.
Мистер Венус, по его словам, предпочел бы, чтобы мистер Боффин сам
разрешил этот деликатный вопрос.
- Не знаю, право, что и делать, - сказал мистер Боффин. - Если я
посоветуюсь с кем-нибудь другим, это значит только, что придется посвящать в
тайну и подкупать еще одного человека; тогда я совсем разорюсь, лучше уж
было бы все бросить и прямо отправиться в работный дом. Если мне
посоветоваться с моим молодым человеком, Роксмитом, так придется и его
подкупать. Рано или поздно он тоже накинется на меня, не хуже Вегга. Для
того я, должно быть, и родился на свет, чтобы на меня нападали.
Мистер Венус молча выслушивал эти жалобы, пока мистер Боффин семенил
взад и вперед по лавчонке, держась за карманы, словно за больные зубы.
- В конце концов вы еще не сказали мне, Венус, как вы сами намерены
поступить? Когда вы выйдете из дела и как вы это устроите?
Венус ответил, что так как документ нашел и передал ему Вегг, то он
намерен отдать его обратно Веггу, заявив, что ему нечего на это сказать и
нечего с этим делать, и пускай Вегг поступает как ему вздумается и сам
отвечает за последствия.
- И тогда он обрушится на меня всей тяжестью! - в унынии воскликнул
мистер Боффин. - Пускай уж лучше это были бы вы или вы с ним вдвоем, но
только не он один!
Мистер Венус мог только повторить, что твердо намерен возвратиться на
стезю науки и не сходить с нее до самой своей смерти; а на своих ближних
отнюдь не покушаться, разве только после их смерти, и то единственно для
того, чтобы отпрепарировать их как можно лучше, но мере сил и умения.
- А сколько времени вы согласились бы еще потерпеть, делая вид, будто
остаетесь в деле? - спросил мистер Боффин, возвращаясь к прежней мысли. -
Могли бы вы потерпеть, пока не вывезут весь мусор?
Нет. Это слишком затянуло бы душевные муки мистера Венуса.
- А если бы я представил вам причину? - спросил мистер Боффин. - Если б
я представил вам основательную, достаточную причину?
Если под основательной и достаточной причиной мистер Боффин
подразумевал настоящую, вполне надежную причину, то это могло бы иметь вес
для мистера Венуса, даже вопреки его личным желаниям и расчетам. Он должен,
однако, прибавить, что не видит никакой возможности, чтобы ему представили
такую причину.
- Зайдите ко мне домой, Венус, - сказал мистер Боффин.
- Разве эта причина там, сэр? - недоверчиво улыбаясь и моргая, спросил
Венус.
- Может, да, а может, и нет, - ответил мистер Боффин, - это как вам
покажется. А вы до поры до времени не бросайте дела. Послушайте! Сделайте
вот что. Дайте мне слово, что вы без моего ведома не предпримете никаких
шагов относительно Вегга, так же как и я даю слово ничего не предпринимать
без вас.
- Договорились, мистер Боффин! - после краткого размышления сказал
Венус.
- Спасибо, Венус, спасибо! Договорились!
- Когда же мне к вам зайти, мистер Боффин?
- Когда вам угодно. Чем раньше, тем лучше. А теперь мне пора. Всего
хорошего, Венус.
- Всего хорошего, сэр.
- А также и всей честной компании, - сказал мистер Боффин, обводя
взглядом лавчонку. - Ну и кунсткамера, Венус; как-нибудь в другой раз хорошо
бы с ними познакомиться поближе. Всего хорошего, Венус, всего хорошего!
Благодарствую, Венус, спасибо, Венус!
И с этими словами он засеменил к выходу, а там и по улице, направляясь
домой.
- Хотелось бы мне знать, - размышлял он дорогой, нянча свою трость, -
возможно ли, чтоб Венус и вправду собирался прищемить нос Веггу? А может
быть, он хочет забрать меня в руки и раздеть догола, после того как я
откуплюсь от Вегга?
Это была хитрая и подозрительная мысль, как раз по плечу выученику
Скряг, и, семеня по улице, он и сам казался хитрым и подозрительным. Не раз
и не два, даже не два и не три, а по крайней мере раз десять он замахивался
тростью, нанося прямой удар по воздуху. Вероятно, он видел перед собой
деревянную физиономию Сайласа Вегга, потому что бил с явным удовольствием.
Он подходил уже к своему дому, когда мимо него промчалась маленькая
каретка, повернула назад и снова промчалась мимо. Эта каретка двигалась
как-то странно; мистер Боффин опять услышал, как она остановилась позади
него, повернула и опять проехала мимо. Потом снова остановилась, тронулась,
скрылась из виду. Однако не очень далеко: когда он свернул на свою улицу,
оказалось, что каретка стоит на углу.
Как только он поравнялся с кареткой, в окно выглянуло женское лицо, и
когда он уже проходил мимо, дама негромко назвала его по имени.
- Что угодно, сударыня? - останавливаясь, откликнулся мистер Боффин.
- Это я - миссис Лэмл, - сказала дама.
Мистер Боффин подошел к окну и выразил надежду, что миссис Лэмл
здорова.
- Не так здорова, дорогой мистер Боффин, и очень расстроена - быть
может, неразумно - тем, что очень тревожилась и волновалась. Я давно вас
поджидаю. Можно мне поговорить с вами?
Мистер Боффин предложил миссис Лэмл проехать к его дому, всего на
какую-нибудь сотню шагов далее.
- Мне бы не хотелось, мистер Боффин, если вы не очень на этом
настаиваете. Вопрос настолько затруднительный и щекотливый, что было бы не
совсем ловко говорить о нем у вас дома. Вам, должно быть, это кажется очень
странным?
Мистер Боффин сказал, что нет, хотя подумал, что да.
- А все потому, что я слишком дорожу добрым мнением моих друзей и даже
ради выполнения долга ни за что не хотела бы потерять его. Я спросила мужа,
моего доротого Альфреда, должна ли я считать это своим долгом, и он ответил,
что да. Жаль, что я не спросила его раньше. Это избавило бы меня от многих
мучений.
("Опять, что ли, на меня покушаются?" - подумал мистер Боффин, совсем
сбитый с толку.)
- Альфред и послал меня к вам, мистер Боффин. Альфред сказал; "Не
возвращайся домой, Софрония, пока не повидаешься с мистером Боффином и не
расскажешь ему обо всем". Не сядете ли вы ко мне в карету?
Мистер Боффин ответил: "Почему же нет", - и уселся рядом с миссис Лэмл.
- Поезжайте куда-нибудь не торопясь, - сказала миссис Лэмл своему
кучеру, - и чтобы колеса не гремели.
"Так и есть, опять на меня покушаются, - сказал мистер Боффин самому
себе. - Что-то будет?"
¶ГЛАВА XV - Золотой Мусорщик в самом худшем виде§
Завтрак в доме мистера Боффина всегда проходил очень приятно, и за
столом обычно хозяйничала Белла. Золотой Мусорщик выходил к завтраку с
безоблачным лицом, словно начиная каждый новый день в своем природном
здоровом духе, и только после первых часов бодрствования подпадал под
разлагающее влияние богатства. В этот ранний час не трудно было поверить,
что он ничуть не переменился. Однако с течением времени собирались тучи, н
ясное утро омрачалось. Можно сказать, тени скупости и подозрительности
удлинялись вместе с его собственной тенью, и мрак постепенно сгущался вокруг
него.
Но вот, в одно утро, оставшееся всем надолго памятным, Золотой Мусорщик
вышел к завтраку с лицом чернее ночи. Никогда еще не проявлялась так резко
перемена в его характере. Его обращение с секретарем было настолько
высокомерно и неуважительно, настолько полно недоверия, что молодой человек
встал и вышел из-за стола в середине завтрака. Золотой Мусорщик проводил
уходящего таким хитрым и злобным взглядом, что от одного этого Белла застыла
бы в негодовании, даже если б он не погрозил исподтишка Роксмиту,
затворявшему за собой дверь. Этот день, самый злосчастный изо всех дней в
году, был первым после того, как мистер Боффин беседовал с миссис Лэмл в ее
маленькой каретке.
Белла взглянула на миссис Боффин, стараясь по ее лицу угадать, чем
объясняется такой бурный припадок гнева у ее мужа, но ничего не угадала.
Печаль и тревогу - вот все, что она могла прочесть на лице миссис Боффин,
наблюдавшей за ней самой. Когда они остались вдвоем, что случилось не ранее
полдня, ибо мистер Боффин долго сидел в своем кресле, а по временам
вскакивал с места и семенил взад и вперед по комнате, сжимая кулаки и что-то
бормоча, испуганная Белла спросила миссис Боффин, что случилось, в чем дело?
- Мне запрещено говорить об этом с вами, дорогая моя Белла, я не могу
вам сказать, - другого ответа она не добилась. И все же, всякий раз, когда
Белла в недоумении и тревоге поднимала глаза на миссис Боффин, она видела,
что та наблюдает за ней все с тем же выражением заботы и печали.
День для Беллы тянулся долго и тоскливо; она была подавлена чувством
надвигающейся беды и терялась в догадках, почему миссис Боффин смотрит на
нее так, как будто и она в этом виновата. Было уже далеко за полдень, когда
слуга вошел к ней в комнату и доложил, что мистер Боффин просит ее
пожаловать к нему.
Миссис Боффин уже сидела там на диване, а мистер Боффин расхаживал взад
и вперед по комнате. Увидев Беллу, он остановился, подозвал ее кивком и взял
под руку.
- Не тревожьтесь, милая, - сказал он ласково, - я на вас не сержусь. Но
что это, вы вся дрожите! Не тревожьтесь, милая моя Белла. Я вас не дам в
обиду.
"Не даст в обиду", - подумала Белла. И повторила вслух удивленным
тоном:
- Не дадите в обиду, сэр?
- Да, да! - отвечал мистер Боффин. - Заступлюсь. Не дам вас в обиду.
Позови-ка сюда мистера Роксмита, любезный.
Белла долго терялась бы в догадках, будь у нее на это время; но слуга
нашел Роксмита где-то поблизости, и он явился без промедления.
- Закройте дверь, сударь! - сказал мистер Боффин. - Мне надо сказать
вам нечто такое, что вам, я думаю, не особенно приятно будет слышать.
- К сожалению, сэр, - возразил секретарь, закрыв за собой дверь и
повернувшись к нему лицом, - я считаю это весьма возможным.
- Что вы хотите сказать? - взорвался мистер Боффин.
- Хочу сказать, что для меня не новость выслушивать от вас то, что мне
не хотелось бы слышать.
- Ах вот как! Это мы, пожалуй, изменим, - сказал мистер Боффин,
угрожающе кивнув головой.
- Надеюсь, что так, - ответил секретарь. Он держался спокойно и
почтительно, но, как подумала Белла - и подумала с радостью, - очень
достойно и мужественно.
- Ну, сэр, - сказал мистер Боффин, - взгляните на эту молодую особу
рядом со мной.
Белла невольно подняла глаза и встретилась взглядом с мистером
Роксмитом. Он был бледен и казался взволнованным. Потом она перевела глаза
на миссис Боффин и увидела все то же выражение. В один миг ее словно
осенило, и ей стало понятно, что она сделала.
- Я вам говорю, сэр, - повторил мистер Боффин, - видите вы эту молодую
особу рядом со мной?
- Вижу, сэр, - ответил секретарь.
В эту минуту его глаза снова остановились на Белле, и, как ей
показалось, в них был упрек. Возможно, однако, что этот упрек был в ней
самой.
- Как вы смеете, сударь, - продолжал мистер Боффин, - без моего ведома
ухаживать за этой молодой особой? Как вы смеете забывать свое положение,
свое место у меня в доме и докучать ей своими наглыми ухаживаниями?
- Я отказываюсь отвечать на вопросы, предложенные таким оскорбительным
тоном, - сказал секретарь.
- Отказываетесь отвечать? - повторил мистер Боффин. - Отказываетесь
отвечать, вот как? Тогда я сам скажу, в чем дело, Роксмит, сам отвечу за
вас. В этом вопросе две стороны, и я их разберу по отдельности. Одно - это
просто наглость. Вот первая сторона.
Секретарь улыбнулся с горечью, словно говоря: "Я это вижу и слышу".
- Повторяю, с вашей стороны просто наглость даже думать об этой
девушке. Эта девушка гораздо выше вас. Она вам далеко не ровня. Она
поджидает человека с деньгами (и имеет на это право), а у вас денег нет,
Белла повесила голову и как будто слегка отстранилась от поддерживавшей
ее руки мистера Боффина.
- Что вы такое, хотел бы я знать, - продолжал мистер Боффин, - какое вы
имеете право так дерзко преследовать эту молодую особу? Она ждет, чтоб ей
предложили настоящую цену; не для того она появилась на рынке невест, чтобы
ее подхватил любой молодчик без гроша в кармане.
- О мистер Боффин! Миссис Боффин, прошу вас, заступитесь за меня! -
прошептала Белла, вырываясь от мистера Боффина и закрывая лицо руками.
- Помолчи-ка, старушка! - сказал мистер Боффин, останавливая жену. -
Белла, милая моя, не волнуйтесь, я заступлюсь за вас.
- Да разве вы заступаетесь, разве это значит заступаться? - с большим
чувством воскликнула Белла. - Вы обижаете меня, сами обижаете.
- Не волнуйтесь, милая, - благодушно возразил мистер Боффин. - Я
призову к ответу этого молодого человека. Ну, Роксмит! Если вы отказываетесь
отвечать, то должны хоть выслушать, знаете ли. Так вот, я вам скажу, что
первая сторона вашего поведения - это наглость; наглость и самомнение.
Ответьте мне на один только вопрос, если можете: разве эта молодая особа не
говорила вам то же самое?
- Мистер Роксмит, разве я это говорила? - спросила Белла, не отнимая
рук от лица. - Скажите же, мистер Роксмит! Да или нет?
- Не огорчайтесь, мисс Уилфер; теперь это не имеет значения.
- Ага! Вы этого не отрицаете, однако! - сказал мистер Боффин,
значительно кивнув головой.
- Но после того я просила прощения! - воскликнула Белла. - И сейчас
попросила бы опять, стоя на коленях, если б это ему помогло!
Тут миссис Боффин громко зарыдала.
- Старушка, - сказал мистер Боффин, - перестань реветь! Сердце у вас
доброе, и даже очень, мисс Белла, но я хочу объясниться начистоту с этим
молодым человеком, раз уж я загнал его в угол. Ну, Роксмит! Повторяю,
дерзость и самонадеянность - это одна сторона вашего поведения. А теперь я
перехожу к другой, которая гораздо хуже. Это был корыстный расчет.
- Отрицаю с негодованием.
- Что толку отрицать, это ровно ничего не значит, отрицаете вы или нет.
У меня тоже есть голова на плечах, - сказал мистер Боффин, прищурившись с
самым подозрительным выражением, так что лицо его пошло морщинами, словно
карта, полная углов и кривых линий. - Разве я не знаю, как обирают людей с
состоянием? Если бы я не смотрел в оба да не придерживал бы карман, я бы и
опомниться не успел, как очутился бы в работном доме. Разве Дансер, Элвс,
Гопкинс и Блюбери Джонс, да и многие другие не знали по собственному опыту
того же, что знаю и я? Кто только не старался их обобрать и довести до
нищеты и разорения! Разве им не приходилось прятать все свое добро из
боязни, чтоб его не украли? Разумеется, приходилось. Мне, пожалуй, станут
еще рассказывать, будто они людей не знали!
- Жалкий народ! - пробормотал секретарь.
- Что вы там сказали? - набросился на него мистер Боффин. - А впрочем,
не трудитесь повторять, и слушать не стоит, да я и знать этого не желаю. Я
разоблачу ваши замыслы перед этой молодой особой, покажу ей вашу оборотную
сторону, и что бы вы ни говорили, этого вам не избежать. (Теперь слушайте,
милая моя Белла!) Роксмит - вы нищий. Я вас подобрал на улице. Верно это или
нет?
- Продолжайте, мистер Боффин, не спрашивайте меня.
- Не спрашивать вас! - передразнил мистер Боффив, как будто не говорил
этого сам. - Как же, стану я вас спрашивать. Уж это было бы ни на что не
похоже. Так вот, я говорю, что вы нищий, которого я подобрал на улице. Вы
подошли ко мне и попросили взять вас в секретари, и я взял. Очень хорошо.
- Очень плохо, - пробормотал секретарь.
- Что вы там говорите? - опять набросился на него мистер Боффин.
Секретарь ничего не ответил. Мистер Боффин долго глядел на него с
комическим выражением обманутого любопытства и вынужден был начать снова:
- Этот Роксмит - нищий, которого я взял в секретари прямо с улицы. Этот
самый Роксмит знакомится с моими делами, узнает, что я намерен оставить этой
молодой особе некоторую сумму. "Ого! - говорит этот Роксмит; тут мистер
Боффин с хитрым выражением похлопал себя пальцем по носу, изображая Роксмита
в секретной беседе со своим собственным носом, - хороший будет улов, ну-ка
попытаюсь". И вот этот самый Роксмит, алчный и голодный, став на карачки,
подбирается к деньгам. Не плохо рассчитал: если б эта молодая особа была не
так умна или не так благоразумна, набравшись разных романтических бредней,
ему, ей-богу, удалось бы ее обойти и даже обобрать! Но, к счастью, она
оказалась умней, - да и хорош же он теперь, когда его разоблачили. Вот он
стоит! - закончил мистер Боффин, с забавной непоследовательностью обращаясь
к самому Роксмиту. - Глядите на него!
- Мистер Боффин, с вашими неудачными подозрениями... - начал секретарь.
- Для вас они, конечно, неудачные, могу вас уверить, - прервал его
мистер Боффин.
- ...никто не сможет бороться, и я не возьмусь за такое безнадежное
дело. Но правды ради я скажу одно слово.
- Э, какое вам дело до правды, - сказал мистер Боффин, щелкнув
пальцами.
- Нодди! Голубчик мой! - увещевала его жена.
- Сиди смирно, старушка, - возразил мистер Боффин. - Я говорю этому
Роксмиту, какое ему дело до правды. И еще раз повторяю, какое ему дело до
правды?
- Всякие отношения между нами кончены, мистер Боффин, - сказал
секретарь, - и потому ваши слова для меня ничего не значат.
- Ого! Вы довольно-таки догадливы, - отвечал мистер Боффин с хитрым
взглядом, - если сообразили, что отношения между нами кончены, а? Но вы меня
не опередили.
Взгляните, что я держу в руке. Это ваше жалованье, а вам даю расчет. Вы
только делаете, что велят. Первенства вы у меня не отнимете. Нечего
прикидываться, будто вы сами уходите. Я вас увольняю.
- Мне это все равно, лишь бы уйти, - махнув рукой, заметил секретарь.
- Вот как? - сказал мистер Боффин. - А мне не все равно, позвольте вам
сказать. Дать человеку, которого разоблачили, уйти самому, это одно, а
уволить его за дерзость и самомнение, да еще за то, что он покушался на
хозяйские деньги, - это другое. Один да один будет два, а не один.
(Старушка, ты не вмешивайся. Сиди смирно.)
- Вы уже сказали мне все, что хотели? - спросил секретарь.
- Не знаю еще, все или нет, - ответил мистер Боффин. - Это как
посмотреть.
- Быть может, вы подумаете, не найдется ли у вас еще каких-нибудь
сильных выражений на мой счет?
- Подумаю, когда мне будет угодно, а не по вашей указке, - упрямо
ответил мистер Боффин. - Вы хотите, чтоб последнее слово было за вами. А
мне, может, нежелательно вам его предоставить.
- Нодди! Милый мой Нодди! Что же ты с ним так сурово? - воскликнула
неукротимая миссис Боффин.
- Старушка, - сказал ее муж, отнюдь не сурово, - если ты будешь
вмешиваться, когда тебя не просят, я возьму подушку, посажу тебя на нее и
вынесу из комнаты. Ну, Роксмит, вы что-то хотите сказать?
- Вам, мистер Боффин, ровно ничего. Но мисс Уилфер и вашей милой,
доброй жене я хотел бы сказать два слова.
- Валяйте говорите, - отвечал мистер Боффин, - да поживей, а то вы нам
уже надоели.
- Я мирился, - начал тихим голосом секретарь, - с моим ложным
положением у вас в доме, чтобы не разлучаться с мисс Уилфер. Быть рядом с
ней - вот что изо дня в день служило мне наградой за те незаслуженные
оскорбления, которые мне приходилось терпеть, за унижения, которым я
подвергался при ней. После того как мисс Уилфер отвергла меня, я ни словом,
ни взглядом не намекал на свои чувства к ней. Однако моя привязанность
осталась неизменной, если не сделалась еще глубже н серьезней, - пусть мисс
Уилфер простит мне эти слова.
- Обратите внимание, этот молодчик говорит "мисс Уилфер", а имеет в
виду фунты, шиллинги и пенсы! - воскликнул мистер Боффин, лукаво подмигнув.
- Обратите внимание, говорит "мисс Уилфер" вместо "фунты, шиллинги и
пенсы!".
- Мне нечего стыдиться моих чувств к мисс Уилфер, - продолжал
секретарь, не обращая на него внимания. - Я признаюсь в них. Я люблю ее.
Куда бы я ни уехал, оставив этот дом, моя жизнь всегда будет пуста без нее.
- Без фунтов, шиллингов и пенсов, - пояснил мистер Боффин, опять
подмигнув.
- Если я не способен строить корыстные планы, - продолжал секретарь,
все так же не обращая на него внимания, - в отношении мисс Уилфер, то в этом
нет моей заслуги; какую бы я ни вообразил себе награду, все это меркнет и
теряет всякую цену по сравнению с ней. Если б она обладала несметным
богатством или самым высоким положением в свете, на мой взгляд, это имело бы
только то значение, что, возможно, еще больше отдалило бы ее от меня и
лишило бы меня последней надежды. Если бы, - закончил секретарь, глядя в
лицо своему бывшему хозяину, - если бы одним только словом она могла лишить
мистера Боффина его богатства и завладеть им сама, она не стала бы выше в
моих глазах.
- Что ты теперь думаешь, старушка? - спросил мистер Боффин шутливым
тоном, обращаясь к жене, - как тебе покажется этот Роксмит со своей заботой
о правде? Незачем тебе говорить, что ты думаешь, я не хочу, чтобы ты
вмешивалась, думать ты можешь и про себя. А насчет завладения моим
капиталом, я тебе ручаюсь, что он бы этого не сделал, если бы мог.
- Нет, не сделал бы, - возразил секретарь, опять взглянув ему в лицо.
- Ха-ха-ха! - рассмеялся мистер Боффин. - В некоторых случаях ничего не
может быть лучше хорошей шутки.
- Я на минуту отвлекся от того немногого, что хотел сказать, -
продолжал секретарь, отворачиваясь от мистера Боффина и возвращаясь к
прежнему своему тону. - Я начал интересоваться мисс Уилфер, как только
впервые увидел ее; даже раньше, как только я о ней услышал. В сущности, это
меня и заставило искать знакомства с мистером Боффином и поступить к нему на
службу. До сих пор мисс Уилфер этого не знала. Я говорю об этом теперь
только в подтверждение того (хотя надеюсь, что это излишне), что я чужд
корыстным помышлениям, которые мне приписывают.
- Ну и ловко же закручено, - с хитрым взглядом произнес мистер Боффин.
- Я и не думал, что он такой интриган. Смотрите, как он терпеливо и
последовательно берется за дело. Он узнает обо мне, и о моем состоянии, и об
этой молодой особе, об ее участии в истории молодого Джона, соображает, что
к чему, и говорит себе: "Познакомлюсь-ка я поближе с этим Боффином и с этой
девицей, обработаю их обоих, вот мое дело и выгорит". Так и слышу, как он
это себе говорит, ей-богу! Вот гляжу на него сейчас и вижу!
Мистер Боффин указал пальцем на виновного, словно поймав его с
поличным, и поздравил себя с такой проницательностью.
- Но, к счастью, милая моя Белла, он не на тех напал! - сказал мистер
Боффин. - Нет! К счастью, ему пришлось иметь дело с вами и со мной, с
Дэниелем и мисс Дансер, с Элвсом и Стервятником-Гопкинсом, с Блюбери Джонсом
и со всеми нами, не с одним, так с другим. И мы его осилили, да еще как
осилили. Надеялся выжать из нас денежки, а вместо того себя подвел, милая
моя Белла!
Милая Белла ничего не ответила и ничем не выказала своего согласия. Она
не шевельнулась ни разу с той самой минуты, как опустилась на стул, закрыв
лицо обеими рунами. На некоторое время наступило молчание, и миссис Боффин
поднялась тихонько, собираясь подойти к ней, по мистер Боффин остановил ее
жестом, и она послушно села опять на свое место.
- Вот ваше жалованье, мистер Роксмит, - сказал Золотой Мусорщик, бросая
своему бывшему секретарю завернутые в бумажку деньги. - Для вас, я думаю, не
унизительно будет поднять их после всего, до чего вы унизились в этом доме.
- Кроме этого, я ни в чем не унизился, - сказал Роксмит, поднимая
сверток с пола, - а это мои кровные деньги, заработанные самым тяжелым
трудом.
- Надеюсь, вы скоро уложитесь, - сказал мистер Боффин, - потому что,
чем скорее вы уберетесь со всеми пожитками, тем лучше будет для всех нас.
- Вам нечего бояться, я не задержусь.
- Впрочем, прежде чем мы с вами окончательно разделаемся, я хотел бы
задать вам еще один вопрос, хотя бы для того только, чтобы показать этой
молодой особе, насколько вы, интриганы, бываете самонадеянны, в расчете на
то, что никто не заметит, как вы сами себе противоречите.
- Спрашивайте о чем угодно, - возразил Роксмит, - но только поскорее,
как рекомендуете сами.
- Вы притворяетесь, будто так сильно влюблены в эту молодую особу, -
сказал мистер Боффин, покровительственно кладя руку на голову Беллы, но не
глядя на нее.
- Я не притворяюсь.
- Ах так! Отлично. Значит, вы сильно влюблены в эту молодую особу, если
уж так придираетесь к слову?
- Да.
- Как же ваше чувство примиряется с тем, что эта молодая особа -
расточительница, легкомысленная дурочка, которая не умеет себя держать,
бросает деньги на ветер и так и норовит попасть в работный дом?
- Я вас не понимаю.
- Не понимаете? Или не хотите понять? За кого же еще вы считали эту
молодую особу и что вы думали о ней, если она принимала ваши ухаживания?
- Я ничего не думал, я был бы счастлив добиться ее взаимности и
завладеть ее сердцем.
- Добиться взаимности, завладеть сердцем! - передразнил его мистер
Боффин с невыразимым презрением. - Мяу-мяу, говорит кошка, кряк-кряк,
говорит утка, гав-гав, лает собака! Добиться ее взаимности и завладеть ее
сердцем! Мяу-мяу, кряк-кряк, гав-гав!
Джон Роксмит воззрился на мистера Боффина при этой выходке, словно
усомнившись, не лишился ли он рассудка.
- Что полагается сей молодой особе, так это деньги, - сказал мистер
Боффин, - и она отлично это знает.
- Вы на нее клевещете.
- Это вы на нее клевещете, с вашими взаимностями, сердцами и прочим
вздором, - возразил мистер Боффин. - Все ваше поведение к одному клонит. Я
только вчера вечером услыхал о ваших подвигах, а не то я бы с вами раньше
поговорил, клянусь чем хотите. А слышал я о них от одной дамы, умницы, каких
мало, и она тоже знает эту молодую особу, и я ее знаю, и всем нам троим
отлично известно, что единственное, за чем она гонится, - это деньги,
деньги, деньги, а вы с вашими взаимностями и сердцами просто обманщик, сэр.
- Миссис Боффин, - сказал Роксмит, спокойно обращаясь к ней, - от всего
сердца благодарю вас за вашу неизменную доброту и ласковость. Прощайте!
Прощайте, мисс Уилфер!
- А теперь, моя милая, - сказал мистер Боффин, снова кладя руку на
голову Беллы, - вы можете быть совершенно спокойны, и, надо надеяться,
поняли, что я вас не дам в обиду.
Но Белла, по-видимому, настолько этого не понимала, что, уклонившись от
его руки и вскочив со стула, разрыдалась безудержно и воскликнула, простирая
руки:
- Ах, мистер Роксмит, если б вы могли снова сделать меня бедной! Ах!
Умоляю, пусть кто-нибудь снова сделает меня бедной, иначе я этого больше не
вынесу, сердце мое разорвется! Папа, милый, сделай меня бедной и возьми
домой! Я и там вела себя дурно, а здесь я стала еще хуже. Не давайте мне
денег, мистер Боффин, мне не надо денег. Уберите их куда-нибудь, дайте мне
только поговорить с моим добрым папой, положить голову ему на плечо
рассказать ему все мои печали. Никто другой меня не поймет, никто не утешит,
никто, кроме него, не знает, какая я плохая, и все же он любит меня как
малого ребенка. При нем я становлюсь лучше, чем при ком-либо другом, - чище
сердцем, сильнее радуюсь и сильнее горюю!
И с горьким плачем повторяя, что она этого больше не вынесет, Белла
прижалась головой к груди миссис Боффин.
Джон Роксмит и мистер Боффин со своих мест молча следили за ней, пока
сама она не умолкла. После чего мистер Боффин заметил успокоительно и
благодушно:
- Ну вот, милая, я за вас заступился, и теперь все хорошо. Меня,
конечно, не удивляет, что вы немножко расстроились после стычки с этим
господином; но теперь все прошло, милая, я вас в обиду не дам, и... и все
теперь хорошо.
Мистер Боффин произнес эту фразу с таким видом полной
удовлетворенности, словно все было раз навсегда покончено.
- Я вас ненавижу! - вдруг набросилась на него Белла, топнув ножкой. -
То есть нет, ненавидеть вас я не могу, но и любить не могу тоже.
- 0-го! - изумленным шепотом произнес мистер Боффин.
- Вы несправедливый, придирчивый, ворчливый, злой старик! - воскликнула
Белла. - Мне досадно, что я такая неблагодарная, что я выбранила вас, но вы
такой и есть, сами знаете, что такой!
Мистер Боффин вытаращил глаза и уставился сначала в одну точку, потом в
другую, словно сомневаясь, уж не мерещится ли ему все это.
- Мне стыдно было вас слушать, - продолжала Белла. - Стыдно за себя,
стыдно за вас. Вы бы должны стать выше низких сплетен какой-то льстивой
особы, но вы теперь ужасно унизились.
Мистер Боффин, по-видимому, убедившись в том, что ему в самом деле все
это мерещится, выкатил глаза и распустил галстук.
- Когда я переехала сюда, я уважала и почитала вас, и очень скоро
привязалась к вам, - воскликнула Белла. - А теперь я вас видеть не могу. То
есть я не знаю, может, я слишком много себе позволяю, но вы... вы просто
чудовище!
Выпустив эту стрелу с большой затратой сил, Белла истерически
засмеялась и заплакала.
- Самое лучшее, что я могу вам пожелать, - продолжала Белла свою
обвинительную речь, - это, чтоб у вас не было ни единого фартинга. Если б
какой-нибудь истинный друг или доброжелатель мог разорить вас, вы были бы
просто душка, а как человек богатый вы - демон.
Выпустив эту вторую стрелу с еще большей затратой сил, Белла еще пуще
расплакалась и расхохоталась.
- Мистер Роксмит, останьтесь еще на минуту, прошу вас. Выслушайте одно
только слово перед уходом! Мне очень грустно, что вам пришлось из-за меня
выслушать столько упреков. От всего сердца, горячо и искренне, прошу у вас
прощения.
Она направилась к нему, и он шагнул к ней навстречу. Когда она подала
ему руку, он поднес ее к губам и сказал:
- Благослови вас боже!
Смех уже не мешался со слезами Беллы, они были искренни и горячи.
- Мистер Роксмит, с гневом и негодованием слушала я все эти
несправедливые слова по вашему адресу - только мне было гораздо больнее их
слышать, потому что все это я заслужила, а вы - нет. Мистер Роксмит, я
виновата в том, что весь наш разговор в тот вечер был передан в искаженном
виде. Я проговорилась, выдала тайну, хоть и была очень недовольна собой. Я
поступила очень дурно, но, право же, не со зла. В ту минуту мной владело
тщеславие и безрассудство - таких минут у меня бывает много, много бывает и
таких часов, даже, быть может, лет. За это я сурово наказана, простите же
меня!
- От всей души прощаю.
- Благодарю вас, о, благодарю! Не прощайтесь со мной до тех пор, пока я
не скажу еще одно слово, чтобы отдать вам должное. Единственная ваша вина
была в том, как вы говорили со мной в тот вечер - с какой деликатностью и
как терпеливо, одна я это знаю и благодарю вас за это, - но вы были слишком
откровенны и дали повод отвергнуть вас пустой, взбалмошной девчонке,
неспособной оценить по достоинству то, что вы ей предлагали. Мистер Роксмит,
эта девчонка с тех пор успела понять свою пустоту и ничтожество, и не один
раз, но никогда еще она не казалась себе такой пустой и ничтожной, как
сейчас, когда мистер Боффин словно подхватил тот недостойный тон, каким она
отвечала вам, эта тщеславная и корыстная девчонка.
Он опять поцеловал ей руку.
- Мне были ненавистны, мне были оскорбительны речи мистера Боффина, -
продолжала Белла, снова топнув ногой и снова всполошив мистера Боффива. -
Правда, было время, и совсем не так давно, когда мне так и следовало, чтобы
за меня "заступались", но я надеюсь, что это время больше не повторится!
Он еще раз поднес ее руку к губам, потом осторожно опустил эту руку и
вышел из комнаты. Белла бросилась назад, к тому креслу, где она так долго
сидела, пряча свое лицо, но тут взгляд ее остановился на миссис Боффин.
- Он ушел, - отчаянно и негодующе рыдала Белла, обхватив руками шею
миссис Боффин. - Его оскорбили как нельзя хуже, его выгнали как нельзя более
несправедливо - и я тому виной!
Все это время мистер Боффин сидел с распущенным галстуком, вращая
глазами, словно все еще не избавившись от дурноты. Решив, по-видимому, что
уже приходит в себя, он некоторое время сидел, уставясь в пространство,
потом завязал галстук, несколько раз втянул в себя воздух, несколько раз
глотнул и, наконец, воскликнул с глубоким вздохом, словно почувствовав, в
общем, некоторое облегчение:
- Ну-ну!
Миссис Боффин не промолвила ни слова, ни худого, ни хорошего, но все
это время нежно ухаживала за Беллой, взглядывая порой на мужа, словно ожидая
приказаний. Мистер Боффин, не давая никаких распоряжений, сел на стул
поближе к ним и сидел с неподвижной физиономией, расставив ноги, положив
руки на колени и растопырив локти, - дожидаясь, когда Белла вытрет слезы и
поднимет голову, что она и сделала с течением времени.
- Я должна вернуться домой, - поспешно вставая, сказала Белла. - Я
очень вам благодарна за все, что вы для меня сделали, но оставаться здесь я
не могу.
- Дорогая моя девочка! - запротестовала миссис Боффин.
- Нет, нет, я не могу здесь оставаться, - повторила Белла, - право, не
могу. Фу! Злой вы старик! (Это мистеру Боффину.)
- Не торопитесь, душенька, - уговаривала ее миссис Боффин. - Подумайте
хорошенько, что вы делаете.
- Да, вам лучше подумать хорошенько, - сказал мистер Боффин.
- О вас я уже никогда не буду думать хорошо, - воскликнула Белла,
вызывающе сдвинув свои выразительные бровки и каждой своей ямочкой стремясь
на защиту бывшего секретаря. - Нет, никогда! Ваши деньги превратили вас в
камень. Вы жестокосердный скряга. Вы хуже Дансера, хуже Гопкинса, хуже
Блюбери Джонса, хуже всех этих дрянных людишек. Мало того! - продолжала
Белла, опять заливаясь слезами. - Вы были совершенно недостойны джентльмена,
которого потеряли навсегда!
- Уж не хотите ли вы сказать, мисс Белла, - не сразу нашелся Золотой
Мусорщик, - что, по-вашему, Роксмит лучше меня?
- Да! - сказала Белла. - В миллион раз лучше.
Выпрямившись во весь свой рост (все-таки не очень большой), она
выглядела замечательно хорошенькой, хотя и очень сердитой, когда отреклась
навсегда от своего покровителя, горделиво тряхнув густыми каштановыми
локонами.
- Я больше дорожу его мнением, чем вашим, - сказала Белла, - пускай
даже он подметал бы улицы ради куска хлеба, а вы обдавали бы его грязью
из-под колес вашей кареты чистого золота. Вот вам!
- Ну и дела! - вращая глазами, воскликнул мистер Боффин,
- И еще давно, в то время, когда вы думали, что вознеслись над ним, я
уже видела, что вы ему подчиняетесь, - сказала Белла. - Вот вам! И по всему
я видела в нем господина, а в вас - слугу. Вот вам! И когда вы так его
унижали, я стала на его сторону и полюбила его - вот вам! И горжусь этим!
После этого бурного признания наступила реакция, и Белла разрыдалась
без удержу, уткнувшись лицом в спинку стула.
- Ну, будет вам. - начал мистер Боффин, как только у него явилась
возможность прервать молчание и сказать хоть слово. - Выслушайте меня,
Белла. Я не сержусь.
- А я сержусь! - отвечала Белла.
- Слушайте, - продолжал Золотой Мусорщик, - я не сержусь, вам я желаю
только добра, и на это готов посмотреть сквозь пальцы. Так что вы
оставайтесь у нас, и больше мы поминать про это не будем.
- Нет, я не могу здесь оставаться, - воскликнула Белла, снова вскакивая
с места, - я и подумать не могу о том, чтобы здесь остаться. Я должна
вернуться домой совсем.
- Не глупите, - уговаривал ее мистер Боффин. - Не делайте того, чего
уже нельзя будет изменить, не делайте того, о чем наверняка пожалеете.
- Никогда не пожалею, - отвечала Белла, - а если я останусь у вас после
того, что случилось, то всегда буду жалеть и всю жизнь буду презирать себя
за это.
- По крайней мере, Белла, смотрите не ошибитесь, - убеждал ее мистер
Боффин. - Семь раз примерь, один раз отрежь, знаете ли. Оставайтесь тут, и
все будет хорошо, как оно и должно быть. А если уедете, то больше уже не
вернетесь.
- Я знаю, что больше не вернусь, этого я и хочу, - сказала Белла.
- Не надейтесь, что я оставлю вам свои деньги, если вы от нас уйдете, -
ничего я вам не оставлю. Нет! Смотрите же, Белла! Ни единого фартинга.
- Надеяться! - свысока ответила Белла. - Вы думаете, есть такая сила,
которая заставила бы меня взять их, сэр?
Но надо было еще проститься с миссис Боффин, и тут впечатлительная
девушка опять не выдержала, несмотря на всю свою гордость. Став на колени
перед доброй старушкой, Белла припала к ее груди и плакала и рыдала, изо
всех сил сжимая ее в объятиях.
- Вы милая, милая, самая лучшая из женщин! - говорила Белла. - Вы лучше
всех людей! Я никогда не смогу отблагодарить вас и никогда вас не забуду.
Даже если я доживу до глубокой старости, ослепну и оглохну, я все равно буду
видеть перед собой ваше лицо, слышать в воображении ваш голос до конца моих
дней.
Миссис Боффин, растрогавшись, заплакала и обняла ее от полноты чувств,
но ничего не сказала, назвала ее только своей дорогой девочкой. Это-то она
уж, конечно, твердила без конца, повторяя одно и то же, но больше не сказала
ни слова.
Наконец Белла рассталась с ней и уже выходила из комнаты, вся в слезах,
как вдруг, что было свойственно ее порывистой и любящей натуре, смягчилась и
пожалела мистера Боффина.
- Я очень рада, - прорыдала Белла, - что побранила вас, сэр, потому что
вы это вполне заслужили. Но мне очень жаль, что я бранила вас, потому что
раньше вы были совсем другой. Давайте же простимся!
- Прощайте, - кратко ответил мистер Боффин.
- Если б я знала, которая рука у вас меньше грешила, я бы попросила
позволения пожать ее в последний раз, - продолжала Белла. - Но не потому,
чтоб я раскаивалась в том, что сказала. Я не раскаиваюсь. Все это правда!
- Попробуйте пожать левую, - равнодушно протягивая руку, отвечал мистер
Боффин, - я реже ею пользуюсь.
- Вы были удивительно добры и ласковы ко мне, - сказала Белла, - за это
я ее поцелую. Вы были очень, очень грубы с мистером Роксмитом, и потому я ее
отбрасываю. За себя я благодарю вас, а теперь прощайте.
- Прощайте, - так же вяло отозвался мистер Боффин.
Белла бросилась к нему на шею, поцеловала его и выбежала из комнаты.
Она побежала наверх, села на пол в своей комнатке и залилась слезами.
Но день уже клонился, к вечеру, и ей нельзя было терять время. Она открыла
все шкафы, где хранила свои платья, отобрала только те, которые привезла с
собой, не трогая остального, и связала их кое-как в большой неряшливый узел,
чтобы прислать за ним потом.
- Из тех я не возьму с собой ни одного, - сказала себе Белла, затягивая
узел как можно крепче, со всей решительностью. - Все подарки я оставлю здесь
и начну жить совсем по-новому, за свой риск и страх.
Чтобы это решение было выполнено по всем правилам, она даже переменила
платье и надела то, в котором приехала к Боффинам. Даже шляпку она надела ту
самую, в которой она села в коляску Боффинов у себя в Холлоуэе.
- Вот я и собралась, - сказала Белла. - Немножко грустно, но я умыла
глаза холодной водой и больше плакать не стану. Милая комнатка, мне было
здесь так хорошо. Прощай! Больше мы с тобой никогда не увидимся.
Послав комнатке воздушный поцелуй на прощанье, она тихонько прикрыла за
собой дверь и легкими шагами сошла вниз по широкой лестнице, поминутно
останавливаясь и прислушиваясь, из боязни, как бы не встретиться с
кем-нибудь из прислуги. По дороге ей никто не попался, и она благополучно
спустилась в холл. Дверь в комнату бывшего секретаря стояла открытая
настежь. Белла заглянула в нее мимоходом и по пустоте на его столе, по всему
виду обстановки поняла, что он уже ушел. Тихонько приоткрыв большую парадную
дверь и тихонько прикрыв ее за собой, она обернулась, поцеловала снаружи
дверь - бесчувственное сочетание дерева и железа! - и быстрым шагом пошла
прочь.
- Удачно вышло! - задыхаясь, молвила Белла, свернув на соседнюю улицу и
замедляя шаги. - Если бы у меня не перехватило дыхание, я бы опять
расплакалась. Ну, бедный дорогой мой папочка, ты совсем неожиданно увидишь
свою обворожительную женщину.
¶ГЛАВА XVI - Пир трех человечков§
Сити выглядело далеко не привлекательно, когда Белла проходила по его
пыльным улицам. Почти все денежные мельницы кончили махать крыльями и в этот
день больше не мололи. Хозяева уже разъехались, да и подмастерья собирались
расходиться. У деловых подворьев и переулков был какой-то испитой вид, и
самые мостовые выглядели усталыми, словно измученными поступью миллионов.
Нужны были ночные часы, чтобы понемногу свести на нет дневное волнение улиц,
живущих такой лихорадочной жизнью. А пока что в воздухе еще не улеглось
возбуждение после всей стукотни и толчеи денежных мельниц, и тишина походила
больше на полное изнеможение гиганта, чем на отдых человека, который
набирается сил.
Если Белла и мечтала, глядя на величественное здание Банка, как приятно
было бы часок-другой покопаться блестящей медной лопаточкой в куче денег,
словно в садовой грядке, то это было вовсе не от жадности. Она очень
исправилась в этом смысле, и перед ее блестящими глазами возникали еще
неясные картины, отнюдь не включавшие в себя золото, когда она вступила в
пропахший лекарствами переулок с таким ощущением, словно перед ней раскрыли
аптечный шкаф.
Контору Чикси, Вениринга и Стоблса ей указала пожилая особа, всю жизнь
занимавшаяся уборкой конторских помещений; она выскочила навстречу Белле из
трактира, утирая рот, и объяснила его влажность вполне естественными
причинами, хорошо известными ученым, сообщив, что она только заглянула в
дверь узнать, который час. Контора находилась в нижнем этаже, и входить в
нее надо было из подворотни, и, направляясь туда, Белла уже сомневалась,
можно ли ей войти и спросить Р. Уилфера, и принято ли это в Сити, как вдруг
увидела в открытом окне самого Р. Уилфера, собиравшегося слегка закусить.
Подойдя ближе, Белла разглядела, что закуска состояла из маленького хлебца и
горшочка с молоком. В то самое время, как она это заметила, отец заметил
самое Беллу и разбудил эхо в окрестности Минсинг-лейна восклицанием:
- Боже мой!
И тут он вылетел на улицу без шляпы, как полагается херувиму, обнял ее
и повел в контору.
- Служебные часы уже кончились, я совсем один, милая, - объяснил он, -
и теперь у меня нечто вроде чаепития в тишине; я так делаю иной раз, когда
все уйдут.
Оглядев всю контору, словно она была тюрьмой, а отец - узником в ней,
Белла обняла херувима и принялась душить его поцелуями и тормошить, как
только ей вздумается.
- Как же ты меня удивила, душа моя, - сказал ее отец. - Я просто глазам
своим не поверил. Честное слово, я подумал было, что они меня обманывают!
Что это тебе вздумалось самой идти в Минсинг-лейн? Почему ты не послала к
нам лакея?
- Со мной нет лакея, папа.
- Ах вот как! Зато ты, верно, приехала в щегольском экипаже, душа моя?
- Нет, папа.
- Милая, неужели ты пришла пешком?
- Да, пешком, папочка.
Он до того изумился, что Белла никак не могла собраться с духом и сразу
сообщить ему новость.
- И поэтому, папа, твоя обворожительная женщина чувствует некоторую
слабость и очень не прочь напиться с тобой чаю.
Маленький хлебец и горшочек с молоком были размещены на подоконнике, на
листе бумаги. Карманный ножичек херувима с первым кусочком хлеба на острие
валялся рядом с ними, брошенный впопыхах. Белла сняла кусочек с ножа и
положила его в рот.
- Милая моя девочка, - сказал ее отец, - подумать только, что ты
станешь есть такую грубую пищу! Так уж пускай у тебя будет свой хлебец и
свой горшочек молока. Одну минуту, душа моя. Молочная у нас как раз
напротив, за углом.
Не слушая отговорок Беллы, он выбежал из комнаты и быстро вернулся с
новыми запасами еды.
- Милая моя девочка, - сказал он, расстилая перед Беллой другой лист
бумаги, - подумать только, что такая обворожительная женщина... - тут он
взглянул на нее и сразу умолк.
- В чем дело, папочка?
- ...обворожительная женщина, - продолжал он гораздо медленнее, - может
довольствоваться такой сервировкой! Это на тебе новое платье, душа моя?
- Нет, папочка, старое. Разве ты его не помнишь?
- Да, кажется, помню, душа моя.
- А надо бы помнить, папочка, ведь ты же его купил.
- Да, кажется, я купил, душа моя, - сказал херувим, слегка
встряхиваясь, словно для того, чтобы прийти в себя.
- Или вкус у тебя так переменился, папочка, что ты не одобряешь
собственного выбора?
- Как тебе сказать, душа моя, - отвечал он, с большим трудом
проглатывая кусок хлеба, по-видимому, застрявший у него в горле, - мне
кажется, оно не так роскошно, чтобы носить его сейчас.
- Так, значит, папа, - сказала Белла, ласково подсаживаясь к нему
поближе, - ты иногда пьешь тут чай в тишине и одиночестве? Я не помешаю,
если положу руку вот так, тебе на плечо?
- И да и нет, душа моя. "Да" - на первый вопрос и, конечно, "нет" - на
второй. Что касается чаепития в тишине, душа моя, то, видишь ли, целый день
занятий иной раз бывает немножко утомителен, и если ничего не поставить в
промежутке между таким днем и твоей матерью, то ведь она тоже бывает иногда
немножко утомительна.
- Я знаю, папа.
- Да, милая. Так что я иной раз пью чай вот здесь, у окна, и в тишине
гляжу на переулок, что бывает очень успокоительно, в промежутке между
рабочим днем и семейным...
- Счастьем, - с грустью подсказала Белла.
- И семейным счастьем, - повторил ее отец, с удовольствием принимая
готовое выражение.
Белла поцеловала его.
- И в этой темной, грязной, как тюрьма, конторе ты, бедный, проводишь
всю свою жизнь, когда ты не дома?
- Когда я не дома, душа моя, не иду сюда или не возвращаюсь отсюда,
милая. Да. Видишь эту конторку в углу?
- В самом темном углу, всего дальше от окна и от печки? Самая
ободранная конторка в комнате?
- Разве она так уж плоха на твой взгляд, душа моя? - спросил отец,
склонив голову набок и рассматривая конторку взглядом художника. - Это моя.
Ее называют "насест Рамти".
- Чей насест? - негодующе переспросила Белла.
- Рамти. Понимаешь, она выше других, и к ней ведут две ступеньки, вот
они и прозвали ее насестом. А меня они прозвали Рамти.
- Как они смеют! - воскликнула Белла.
- В шутку, милая моя Белла, в шутку. Все они гораздо моложе меня и
любят пошутить. Что за беда? Могли бы прозвать Ворчуном или Молчуном, да и
мало ли на свете прозвищ, вот тогда я действительно мог бы обидеться. А то
Рамти! Боже мой, почему же не Рамти?
В этот тяжелый день Белле было всего тяжелее сильно огорчить кроткого
человека, который с раннего детства пользовался ее уважением, любовью и даже
восхищением. "Лучше было бы сказать ему все сразу, - подумала она, - лучше
было бы сказать вот сейчас, когда он что-то начал подозревать; вот теперь он
опять развеселился, а я его расстрою".
Херувим снова принялся за хлеб с молоком в самом спокойном настроении,
и Белла обняла его еще крепче и принялась ерошить ему волосы, по своей
всегдашней привычке обращаться с ним шутливо, и совсем было приготовилась
сказать: "Милый папочка, не огорчайся, но я должна сказать тебе кое-что
неприятное", как вдруг херувим перебил ее самым неожиданным образом.
- Боже мой! - воскликнул он, снова разбудив эхо Минсинг-лейна. - Вот
неожиданность!
- Что такое, папа?
- Сюда идет мистер Роксмит!
- Нет, нет, папа! - встревожившись, воскликнула Белла. - Быть не может.
- Да вот же он! Смотри сама!
Действительно, мистер Роксмит не только прошел мимо окна, но и вошел в
контору. И не только вошел в контору, но, увидев, что там нет никого, кроме
Беллы с отцом, бросился к ней и обнял ее, восторженно восклицая:
- Моя милая, милая девочка, храбрая, великодушная, бескорыстная,
благородная девочка!
И если бы одно только это (чего было вполне достаточно, чтобы прийти в
изумление), а то и Белла, на минуту поникшая головой, подняла ее и прильнула
к груди Роксмита, словно тут и было ее настоящее, давным-давно избранное
место!
- Я так и знал, что ты придешь к нему, и побежал за тобой, - сказал
Роксмит. - Любовь моя, жизнь моя! Ведь ты моя?
На что Белла ответила:
- Да, я твоя, если ты этого хочешь!
И после этого совсем почти исчезла в его объятиях, отчасти потому, что
он обнял ее очень крепко, отчасти же потому, что она ничуть этому не
противилась.
Херувим, чьи волосы от такого поразительного зрелища и сами собой
пришли бы в то состояние, в какое их только что привела Белла, попятился
назад к окну, на то самое место, с которого только что встал, глядя на
парочку расширенными до крайности глазами.
- Однако нам надо подумать о папочке, - сказала Белла, - я еще ничего
не говорила; давай скажем папочке.
И оба они повернулись к папочке.
- Только сначала, милая, - заметил херувим слабым голосом, - я попросил
бы тебя сначала спрыснуть меня молоком, а то мне кажется, будто я... умираю.
В самом деле, маленький человечек чувствовал ужасающую слабость, и
колени под ним словно подламывались. Вместо молока Белла спрыснула его
поцелуями, а потом дала выпить и молока, и он мало-помалу ожил от ее
ласковых забот.
- Мы тебе, папочка, расскажем очень осторожно, - сказала Белла.
- Милая, - возразил херувим, глядя на них обоих, - вы мне уже так много
рассказали в первом... порыве, если можно так выразиться, что теперь я,
пожалуй, вынесу все что угодно.
- Мистер Уилфер, - радостно и взволнованно начал Джон Роксмит, - Белла
согласна выйти за меня, хотя у меня нет никакого состояния, а сейчас нет
даже определенных занятий, ничего в будущем, кроме того, чего я сам сумею
добиться в жизни. Белла согласна!
- Да, я, пожалуй, мог бы догадаться, что Белла согласна, дорогой мой, -
слабым голосом ответил херувим, - по тому, что видел сию минуту.
- Ты не знаешь, папочка, как дурно я с ним обращалась, - сказала Белла.
- Вы не знаете, сэр, какое у нее сердце, - сказал Роксмит.
- Ты не знаешь, папочка, - сказала Белла, - какой ужасной дрянью я
могла бы стать, если б он не спас меня от себя самой!
- Вы не знаете, сэр, - сказал Роксмит, - какую жертву она принесла ради
меня.
- Милая моя Белла, - отвечал херувим, все еще взволнованный и
испуганный, - и милый мой Джон Роксмит, если вы позволите так называть
вас...
- Да, папа, называй, называй! - потребовала Белла. - Я тебе позволяю, а
моя воля - для него закон. Не правда ли, милый Джон Роксмит?
Белла впервые назвала его по имени, и в ее тоне звучала такая
очаровательная застенчивость, сочетавшаяся с такой нежностью, уверенностью и
гордостью, что со стороны Джона Роксмита было вполне простительно поступить
так, как он поступил. А поступил он так, что Белла еще раз исчезла
совершенно по-прежнему.
- Я думаю, дорогие мои, - заметил херувим, - что если б вы сели один по
правую, а другой по левую руку от меня, то разговор у нас пошел бы по
порядку, и дело скорей бы выяснилось. Джон Роксмит недавно упомянул о том,
что сейчас у него нет занятий?
- Никаких, - сказал Джон Роксмит.
- Да, папа, никаких, - подтвердила Белла.
- Из этого я заключаю, - продолжал херувим, - что он ушел от мистера
Боффина?
- Да, папа. И...
- Погоди минутку, милая. Мне хочется подойти к этому постепенно. И что,
мистер Боффин обошелся с ним дурно?
- Обошелся с ним в высшей степени недостойно! - с пылающим лицом
воскликнула Белла.
- Чего не могла одобрить, - продолжал херувим, движением руки
предписывая Белле терпение, - одна корыстная молодая особа, состоящая в
отдаленном родстве со мной? Правильно ли я подхожу к делу?
- Не могла одобрить, папочка, - смеясь сквозь слезы и радостно целуя
его, сказала Белла.
- После чего, - продолжал херувим, - корыстная молодая особа, состоящая
в отдаленном родстве со мной, которая еще раньше успела заметить и сказать
мне, что богатство портит мистера Боффина, поняла, что нельзя продавать
никому и ни за какую цену свое чувство добра и зла, правды и лжи,
справедливости и несправедливости. Правильно ли я подхожу к делу?
И так же засмеявшись сквозь слезы, Белла поцеловала его с той же
радостью.
- И потому... и потому, - весело продолжал херувим, между тем как рука
Беллы подбиралась вверх по жилету к его шее, - корыстная молодая особа,
состоящая в отдаленном родстве со мной, отказалась от такой цены, сбросила
роскошные наряды, входившие в эту цену, надела сравнительно бедное платьице,
когда-то подаренное мной, и, положившись на мою поддержку в правом деле,
явилась прямо ко мне. Так ли я говорю?
Рука Беллы теперь обнимала его шею, и лицом она приникла к нему.
- Корыстная молодая особа, находящаяся в отдаленном родстве со мной,
отлично сделала, - продолжал ее добряк отец. - Корыстная молодая особа,
находящаяся в отдаленном родстве со мной, недаром надеялась на меня. Мне она
больше нравится в этом платье, чем в китайских шелках, кашмирских шалях и
голкондских бриллиантах. Я очень люблю эту молодую особу. Я от всей души
говорю избраннику этой молодой особы: "Благословляю вашу помолвку ! Моя дочь
приносит вам хорошее приданое - бедность, которую она избрала ради вас и
ради правды!"
Голос изменил честному маленькому человечку, когда он подал руку Джону
Роксмиту, и он замолчал, низко склонившись лицом над дочерью. Однако
ненадолго. Скоро он снова поднял голову и весело сказал:
- А теперь, милая моя девочка, если ты сможешь занять Джона Роксмита на
минуту-другую, я сбегаю в молочную и принесу хлеба и молока на его долю, и
мы все вместе напьемся чаю.
По словам Беллы, это было похоже на ужин трех сказочных человечков в
лесном домике, только без их угрожающего ворчанья: "Кто пил мое молоко?"
Ужин был чудесный, какого никогда в жизни не бывало ни у Беллы, ни у
Роксмита, ни даже у Р. Уилфера. Совершенно неподходящая обстановка и две
медные шишки на несгораемом шкафу Чикси, Вениринга и Стоблса, глядевшие из
угла, словно тусклые глаза какого-нибудь дракона, придавали ужину еще больше
прелести.
- Подумать только, - сказал херувим с несказанным удовольствием
оглядывая контору, - что здесь могло произойти нечто подобное - вот что
забавно. Подумать только, что мне суждено было увидеть мою Беллу в объятиях
ее будущего мужа именно здесь, - ну, знаете ли!
И только после того, как хлебцы с молоком были уже съедены и первые
тени, предвестницы ночи, уже спустились над Минсинг-лейном, херувим начал
все больше и больше беспокоиться и, наконец, откашлявшись, сказал Белле:
- Гм! Милая, а ты не забыла про твою маму?
- Нет, папа.
- А про твою сестру Лавинию, милая?
- Нет, папа. По-моему, дома нам лучше не входить в подробности.
По-моему, будет достаточно, если мы скажем, что я поссорилась с мистером
Боффином и совсем ушла от них.
- Джон Роксмит знаком с твоей мамой, душа моя, - слегка замявшись,
сказал ее отец, - и потому я не постесняюсь при нем напомнить тебе, что с
ней будет, пожалуй, немножко трудно.
- Немножко, терпеливый папочка? - звонко засмеялась Белла; и тем
звонче, чем больше нежности звучало в ее голосе.
- Ну что же! Говоря совершенно между нами, мы не будем уточнять...
скажем, вообще трудно, - отважно согласился херувим. - И у твоей сестры тоже
трудный характер.
- Ничего, папа.
- И знаешь ли, милочка, ты должна быть готова к тому, - очень ласково
продолжал ее отец, - что у нас дома тебе после Боффинов покажется очень
бедно и плохо, в лучшем случае совсем неуютно.
- Ничего, папа. Я бы вытерпела и не такие лишения - ради Джона.
Хотя заключительные слова были сказаны тихо и застенчиво, но Джон их
все-таки услышал, и доказал это тем, что еще раз способствовал таинственному
исчезновению Беллы.
- Ну что же! - сказал херувим весело, ничем не выражая неодобрения. -
Когда ты... когда ты возвратишься из заточения и вынырнешь на поверхность,
душа моя, я думаю, пора будет запираться и идти домой.
Если бы контору Чикси, Вениринга и Стоблса запирали когда-нибудь более
счастливые люди, радуясь тому, что запирают ее, то это уж, верно, были
необыкновенные счастливцы. Но сначала Белла забралась на насест и,
склонившись круглой щечкой на полное плечико самым неделовым образом, так,
что ей не было видно пера из-за волны кудрей, спросила:
- Покажи мне, папочка, что ты тут делаешь целый день. Пишешь вот так?
Но, кажется, Джону Роксмиту все это очень нравилось.
Итак, три человечка, уничтожив все следы своего пиршества и стряхнув
крошки, вышли из Минсинг-лейна, направляясь в Холлоуэй, и если двум из них
не хотелось, чтобы расстояние было вдвое больше, то третий человечек очень
ошибался. В самом деле, этот скромный дух считал, что он очень мешает им как
следует наслаждаться прогулкой, и потому заметил извиняющимся тоном:
- Я думаю, мои милые, что мне лучше будет пойти вперед по той стороне
дороги, как будто я иду сам по себе.
Что он и сделал, по-своему херувимскому обычаю усыпая дорогу улыбками
вместо цветов.
Было уже около десяти часов, когда они остановились в виду Замка
Уилферов; и так как место было тихое и безлюдное, то с Беллой опять начался
ряд исчезновений, что грозило затянуться на всю ночь.
- Я думаю, Джон, - в конце концов намекнул херувим. - что, если бы вы
уступили мне молодую особу, состоящую в отдаленном родстве со мной, я бы
отвел ее домой.
- Уступить ее я не могу, - отвечал Джон, - но на время передаю вам. Моя
любимая!
Это волшебное слово заставило Беллу мгновенно исчезнуть еще раз.
- А теперь, папочка, - сказала Белла, появляясь снова. - давай мне
руку, бежим домой как можно скорей и покончим с этим. Ну, папа, раз!..
- Милая, - замялся херувим с довольно малодушным видом, - я только что
хотел сказать, что, если твоя мама...
- Нечего оттягивать и терять время, сударь, - воскликнула Белла,
выставляя вперед правую ножку, - видите вы это, сударь? Это - черта; станьте
на черту, сударь. Раз! Два! Три! - побежали, папа!
Она помчалась вперед, таща за собой херувима, и ни разу не остановилась
и не дала остановиться ему, пока не дернула за колокольчик.
- Ну, папочка, - сказала Белла, взяв его за уши, словно кувшин за
ручки, и приближая свои розовые губки к его лицу, - чему быть, того не
миновать!
Мисс Лавви вышла отпереть калитку со своим любезным кавалером и другом
всей семьи, Джорджем Самсоном.
- Как? Неужели это Белла! - воскликнула мисс Лавви, отступая назад при
виде сестры. А потом возопила: - Мама! Белла пришла!
Не успели они еще войти в дом, как на этот крик выплыла миссис Уилфер.
Стоя в дверях, она встретила их со своей обычной церемонностью, мрачная как
привидение.
- Рада тебя видеть, дитя мое, хотя мы тебя и не ждали, - сказала она,
подставляя щеку, холодную как грифельная доска, на которой расписываются
визитеры. - И тебя тоже, Р. У., хотя ты и опоздал. А где же лакей миссис
Боффин, слышит ли он меня? - На этот вопрос, брошенный глухим голосом в
ночную тьму, полагалось ответить самому лакею.
- Со мной нет лакея, мама, - сказала Белла.
- С тобой нет лакея? - торжественно повторила миссис Уилфер.
- Нет, мама.
Величественный трепет объял плечи и перчатки миссис Уилфер, словно
говоря: "Непонятно!", после чего она во главе процессии проследовала в
семейную гостиную, где и заметила:
- Если вы, Р. У., - он вздрогнул при таком торжественном обращении, -
не позаботились о прибавлении к нашему скудному ужину, то Белле он покажется
очень невкусным. Холодная баранья шея с салатом едва ли может соперничать с
роскошным столом мистера Боффина.
- Напрасно вы так говорите, милая мама, - ответила Велла, - стол
мистера Боффина для меня ничего не значит.
Но тут вмешалась мисс Лавиния, не сводившая глаз с Беллиной шляпки.
- Как, Белла, что это значит?
- Да, Лавви, я знаю.
Неукротимая перевела взгляд на платье Беллы, даже нагнулась, чтобы
рассмотреть его, и опять воскликнула:
- Что это значит, Белла?
- Да, Лавви, я знаю, что на мне надето. Я только что хотела сказать
маме, когда ты меня перебила. Я совсем ушла от мистера Боффина, мама, и
опять вернулась домой.
Миссис Уилфер не произнесла ни слова, но минуту или две взирала на свое
чадо в грозном молчании, а затем удалилась вспять в свой угол, где и застыла
неподвижно, уподобившись мороженой говядине на каком-нибудь русском рынке.
- Словом, дорогая мама, - сказала Белла, снимая опороченную шляпку и
встряхивая волосами, - я очень серьезно поссорилась с мистером Боффином
из-за того, как он обращался с одним из своих служащих. Мы совсем
рассорились, так что теперь между нами все кончено.
- И должен сказать тебе, милая, - смиренно добавил Р. У., - что Белла
вела себя очень смело и поступила очень справедливо. А потому, я надеюсь,
милая, что ты не станешь особенно огорчаться.
- Джордж! - произнесла мисс Лавиния загробным, предостерегающим
голосом, заимствованным у мамаши: - Джордж Самсон, повторите! Что я вам
говорила насчет этих Боффинов?
Мистер Самсон, увидев, что его утлая ладья погибает между мелями и
бурунами, почел за благо совсем не повторять того, что слышал, боясь
повторить не то что нужно. С ловкостью опытного моряка он вывел свою ладью
на глубокое место, пробормотав:
- Да, в самом деле.
- Да! Я говорила Джорджу Самсону, как он и сам подтверждает, что эти
отвратительные Боффины непременно затеют ссору с Беллой, как только она им
надоест. Затеяли они ссору или нет? - сказала мисс Лавви. - Права я была или
нет? Ну, Белла, что ты теперь скажешь про своих Боффинов?
- Лавви и мама. - сказала Белла. - Про Боффинов я скажу то же, что и
всегда говорила, и всегда буду повторять. Но сегодня я не хочу ни с кем
ссориться, и никто меня не заставит. Надеюсь, вы все-таки рады меня видеть,
милая мама (она поцеловала мать), надеюсь, что и ты, Лавви, рада меня видеть
(целуя и ее тоже), - и так как я вижу, что салат уже на столе, то я его
сейчас приготовлю.
Белла весело принялась за дело, причем выразительная физиономия миссис
Уилфер следовала за ней пристальным взором, являя собой сочетание известной
в старину вывески "Голова Сарацина" * с механизмом голландских часов и
наводя на мысль, что ее дочери можно было бы и не класть в салат уксуса.
Однако величественные уста матроны не проронили ни слова. И это больше
пугало ее мужа (что, надо полагать, было ей известно), чем любой поток ее
красноречия в назидание обществу.
- Ну, милая мама, - сказала Белла через несколько минут, - салат готов,
и давно пора ужинать.
Миссис Уилфер поднялась с места, все так же не говоря ни слова.
- Джордж! - произнесла мисс Лавиния тем же угрожающим тоном. - Стул для
мамы!
Мистер Самсон забежал за спину достойной дамы и, неся стул в руках,
последовал за ней по пятам к пиршественному столу. Она чинно уселась,
вытянувшись в струнку, но наперед удостоила мистера Самсона таким свирепым
взглядом, что молодой человек в большом смущении удалился на свое место.
Херувим, не осмеливаясь адресоваться лично к такому грозному существу,
передавал ей ужин через третьих лиц: "Баранина для твоей мамы, милая Белла",
или: "Лавви, я думаю, твоя мама скушает немножко салату, если ты положишь ей
на тарелку".
Миссис Уилфер принимала эти яства с какой-то закаменелой рассеянностью
и так же рассеянно кушала, иногда кладя вилку и нож на скатерть, словно
спрашивая самое себя: "Что это я делаю?" - и в поисках объяснения гневно
переводила взгляд с одного члена общества на другого. Действие этого
магнетического взгляда было таково, что навлекший на себя молнию никак не
мог притвориться, будто ничего не замечает, и потому посторонний зритель,
даже не глядя на миссис Уилфер, мог понять, на кого она смотрит, видя
отражение гневного взора на физиономии виновника.
Мисс Лавиния была особенно любезна с мистером Самсоном в этот вечер и
при первом же удобном случае сообщила сестре, почему именно.
- Не стоило тебя беспокоить, Белла, ведь ты вращалась в сфере настолько
далекой от нашей семьи, что это тебе не было интересно, - сказала Лавиния,
вздернув кверху подбородок, - но Джордж Самсон теперь ухаживает за мной.
Белла была рада это слышать. Мистер Самсон покраснел, приняв
глубокомысленный вид, и счел себя вправе обнять мисс Лавви за талию, но,
уколов палец о большую булавку в ее поясе, громко вскрикнул и навлек на себя
гневный взор миссис Уилфер.
- У Джорджа все идет прекрасно, - сообщила мисс Лавиния, чего никак
нельзя было предположить именно сейчас, - и мы с ним скоро поженимся. Мне не
хотелось тебе говорить, пока ты была у твоих Боф... - тут мисс Лавиния
спохватилась и продолжала более сдержанно: - Пока ты была у мистера и миссис
Боффин; но теперь я, как сестра, считаю своим долгом сообщить тебе.
- Спасибо, милая Лавви. Поздравляю тебя.
- Благодарствую, Белла. Сказать по правде, мы с Джорджем поспорили,
говорить тебе или нет, но я сказала Джорджу, что вряд ли тебя заинтересуют
такие пустяки и что ты, пожалуй, совсем откажешься от нас всех, если он
войдет в нашу семью.
- Ты ошибалась, милая Лавви, - сказала Белла.
- Оказывается, что так, - возразила мисс Лавиния, - но ведь, знаешь ли,
милая, и обстоятельства изменились. Джордж теперь на новой должности, и виды
на будущее у него в самом деле очень хороши. Я бы не решилась сказать тебе
это вчера, когда ты сочла бы его карьеру ничтожной и не стоящей внимания, но
сегодня я уже не робею.
- С каких пор ты стала робеть. Лавви? - с улыбкой спросила Белла.
- Не скажу, чтоб я когда-нибудь в жизни чувствовала робость, - отвечала
Неукротимая. - Но, может быть, только деликатность по отношению к сестре
мешала мне сказать, что я с некоторых пор чувствую себя независимой, слишком
даже независимой, милая, чтобы на мой будущий брак (ты опять уколешься,
Джордж) смотрели свысока. Не то чтобы я порицала тебя, если б ты стала
смотреть на мой брак свысока, в то время, когда ты, Белла, могла
рассчитывать на самую блестящую партию. Я говорю только, что я почувствовала
себя независимой.
Показались ли Неукротимой обидными слова Беллы о том, что она не хочет
ни с кем ссориться, или же приступ злости был вызван возвращением Беллы в ту
сферу, где вращался Джордж Самсон, или же вообще она по своему характеру не
могла обойтись в этот вечер без того, чтобы не сцепиться с кем-нибудь, - как
бы то ни было, она теперь с азартом накинулась на свою величественную
мамашу.
- Мама, пожалуйста, не смотрите на меня таким неприятным взглядом! Если
вы видите пятно у меня на носу, то так и скажите, а если не видите, оставьте
меня в покое.
- Это ты со мной разговариваешь таким тоном? - спросила миссис Уилфер.
- Да как ты смеешь!
- Бога ради, мама, к чему этот разговор? Если девушка достаточно
взрослая, чтобы выйти замуж, то уж, конечно, она может протестовать, если на
нее уставятся, как на часы.
- Дерзкая девчонка! - произнесла миссис Уилфер. - Твоя бабушка заперла
бы дочь в темную комнату, посмей только она разговаривать таким тоном.
- Моя бабушка не стала бы глядеть так на людей, доводя их до
расстройства, - отвечала Лавви, скрестив на груди руки и откидываясь на
спинку стула.
- Нет, стала бы! - возразила миссис Уилфер.
- Очень жаль, что она так себя вела, - сказала Лавви. - А если бабушка
еще не выжила из ума в то время, когда запирала дочерей в темную комнату,
так, значит, ей давно пора было выжить. Нечего сказать, хороша же была моя
бабушка! Интересно знать, уж не запирала ли она людей в купол святого Павла,
и если да, то каким образом!
- Молчать! - возгласила миссис Уилфер. - Приказываю тебе замолчать!
- А я вовсе не намерена молчать, совершенно напротив, - спокойно
возразила Лавви. - Я не желаю, чтоб меня разглядывали так, как будто это я
вернулась от Боффинов. Я не желаю, чтобы Джорджа Самсона разглядывали так,
как будто это он вернулся от Боффинов. Если папа считает удобным, чтобы его
разглядывали так, как будто это он вернулся от Боффинов, - его воля. А я не
согласна. И этого не будет!
Маневры Лавинии открыли этот косвенный путь для нападения на Беллу, и
миссис Уилфер ринулась на него:
- Ах ты бунтовщица! Непокорное дитя! Скажи мне вот что, Лавиния. Если
бы ты согласилась, наперекор чувствам твоей матери, чтобы тебе
покровительствовали эти Боффины, и явилась бы к нам из чертогов рабства...
- Это просто бессмыслица, мама, - прервала ее Лавиния.
- Как?! - величественно и строго воскликнула миссис Уилфер.
- "Чертоги рабства", мама, просто вздор и бессмыслица, - равнодушно
возразила Неукротимая.
- Неужели ты думаешь, дерзкая девчонка, что мои глубокие чувства могли
бы выразиться во взглядах, если бы ты явилась ко мне с визитом, сгибаясь под
ярмом благодеяний и в сопровождении слуг в блестящей ливрее?
- Я хочу только, чтоб эти чувства адресовались именно тому, кому
следует, - вот все, что я думаю, - возразила Лавиния.
- И если бы, - продолжала ее мать, - не слушая моих предостережений,
что уже одно лицо миссис Боффин не сулит ничего доброго, ты променяла бы
мать на миссис Боффин и в конце концов вернулась бы ко мне, отвергнутая
миссис Боффин, униженная миссис Боффин, выгнанная из дому миссис Боффин,
неужели ты думаешь, что мои глубокие чувства могли бы выразиться во
взглядах?
Лавиния собралась было ответить своей почтенной мамаше, что в таком
случае она обошлась бы без этих взглядов, но тут Белла поднялась с места и
сказала:
- Спокойной ночи, милая мама. Я очень устала за этот день и пойду
спать.
Это положило конец приятной беседе. Джордж Самсон откланялся вскоре
после того, и мисс Лавиния проводила его со свечой до прихожей, а потом, без
свечи, до калитки; миссис Уилфер, умыв руки после Боффинов, удалилась в
спальню наподобие леди Макбет, и Р. У. остался сидеть один в задумчивой
позе, среди остатков ужина.
Однако чьи-то легкие шаги вывели его из задумчивости - это была Белла.
Вся окутанная распущенными волосами, с головной щеткой в руках, босиком, она
тихонько сошла вниз, чтобы проститься на ночь с отцом.
- Душа моя, ты бесспорно обворожительная женщина, - сказал херувим,
беря в руку прядь ее волос.
- Послушайте, сударь, - сказала Белла, - когда ваша обворожительная
женщина выйдет замуж, вы получите эту прядь, если хотите, и вам сплетут из
нее цепочку. Будете вы дорожить таким сувениром о милом создании?
- Да, мое сокровище.
- Тогда вы ее получите, если будете хорошо себя вести, сударь. Мне
очень-очень жаль, милый папочка, что из-за меня у нас дома поднялся такой
шум.
- Милочка, - как нельзя более простодушно ответил ее отец, - не
беспокойся на этот счет. Право, не стоит об этом даже и говорить, потому что
у нас дома и без тебя было бы то же самое. Твои мать с сестрой всегда найдут
из-за чего поднять шум: не одно, так другое. У нас никогда без шума не
обходится, уж поверь мне, милая. Боюсь, что в твоей старой комнатке вместе с
Лавви тебе покажется теперь очень неудобно.
- Нет, папа, мне все равно. А почему все равно, как ты думаешь, папа?
- Ну, детка, ты, бывало, жаловалась на свою комнату, когда она еще не
была для тебя таким контрастом, как теперь. Честное слово, я могу ответить
только: потому что ты сама стала лучше.
- Нет, папа. Потому, что я так рада и счастлива.
Тут она стала целовать его, щекоча длинными волосами так, что он
расчихался, потом засмеялась так, что рассмешила его, а потом снова
принялась целовать, заглушая смех, чтобы никто не услышал.
- Послушайте, сэр, - сказала Белла. - Вашей обворожительной женщине
нынче по дороге домой нагадали счастье и богатство. Не бог знает какое
богатство, потому что если ее нареченный получит то место, на которое
надеется, то у них будет сто пятьдесят фунтов в год. Но это только сначала,
и даже если и потом денег не прибавится, то обворожительная женщина сумеет
обойтись и этим. Но это еще не все, сэр. Ей нагадали, что некий блондин -
очень маленький, как сказала гадалка, всегда будет находиться поблизости от
обворожительной женщины, и в домике обворожительной женщины нарочно для него
всегда будет приготовлен такой уютный уголок, какого еще не видано.
Скажите-ка, сударь, как его зовут?
- А это не валет из карточной колоды? - спросил херувим с искоркой
смеха в глазах.
- Да! - воскликнула Белла, в приливе радости снова бросаясь целовать
его. - Валет Уилферов! Дорогой папочка, обворожительная женщина с радостью
ждет, что предсказание сбудется и что она станет гораздо лучше, чем была. И
маленький блондин тоже должен верить и ждать, что оно сбудется, и говорить
себе, когда его уж очень доймут: "Берег близко!"
- Берег близко! - повторил ее отец.
- Что за прелесть этот валет Уилферов! - воскликнула Белла; потом,
выставив беленькую босую ножку, прибавила: - Вот черта, сударь. Становитесь
на черту. Ближе ногу. Мы вместе побежим к цели, слышите? А теперь, сударь,
можете поцеловать обворожительную женщину, пока она не убежала от вас,
счастливая и благодарная. Да, маленький блондин, счастливая и благодарная.
¶ГЛАВА XVII - Общественный хор§
Изумление написано на лицах всех знакомых мистера и миссис Лэмл с тех
самых пор, как на предкаминном коврике, вывешенном на Сэквил-стрит,
появилось извещение о публичной распродаже их элегантной обстановки и всего
имущества (включая БИЛЬЯРД - заглавными буквами). Но никто не изумлен и
вполовину так сильно, как Гамильтон Вениринг, эсквайр, Ч. П. от
Покет-Бричеза, который незамедлительно делает открытие, что из всех друзей,
занесенных в реестр его души, одни только Лэмли не являются самыми старыми и
близкими друзьями. Миссис Вениринг, супруга Ч. П. от Покет-Бричеэа, как и
полагается верной жене, участвует в открытии мужа, разделяя с ним его
невыразимое изумление. Быть может, чета Венирингов полагает, что это
невыразимое чувство затрагивает также их репутацию, ибо самые умные головы в
Сити, как сообщают шепотом, тоже не раз покачивались из стороны в сторону
при обсуждении грандиозных сделок и колоссальных капиталов Вениринга. Верно
только то, что ни мистер, ни миссис Вениринг не находят слов, чтобы выразить
свое изумление, и потому является необходимость дать для самых старых и
самых близких друзей обед по поводу этого изумления.
Ибо как раз к этому времени выясняется, что, какой бы ни вышел случай,
Вениринги обязаны дать по этому случаю обед. Леди Типпинз пребывает в
состоянии хронического обедания у Венирингов и в состоянии хронического
воспаления, происходящего от этих обедов. Бутс и Бруэр разъезжают в кэбах,
не имея ровно никакого иного дела, кроме как сбивать людей на обеды к
Венирингам. Вениринг не вылезает из законодательных кулуаров, намереваясь
заманить на обед коллег-законодателей. Миссис Вениринг обедала вчера с
двадцатью пятью совершенно новыми людьми, нынче целый день отдавала им
визиты; а назавтра рассылает им всем приглашения на обед, имеющий быть ровно
через неделю; не успел еще этот обед перевариться, как она заезжает с
визитом к их братьям и сестрам, сыновьям и дочерям, племянникам и
племянницам, тетушкам, дядюшкам и прочей родне и приглашает их всех на обед.
И все же, так же как и вначале, сколько бы ни расширялся круг обедающих,
следует заметить, что все они упорно ездят к Венирингам не для того, чтобы
обедать с мистером и миссис Вениринг, а для того, чтобы обедать друг с
другом.
Быть может, в конце концов - кто знает? - Вениринг и найдет, что это
обедание хотя и обходится дорого, однако оправдывает себя, ибо вербует
сторонников. Мистер Подснеп, как представитель народа, не один проявляет
столько забот о собственном достоинстве, если не о достоинстве своих
знакомых, и потому ожесточенно поддерживает тех знакомых, которых он
удостоил признанием, боясь, как бы не пострадать, если их число уменьшится.
Золотые и серебряные верблюды, ведерки для шампанского и прочие украшения
стола Венирингов выглядят великолепно, и если я, Подснеп, замечаю где-нибудь
мимоходом, что в понедельник я обедаю с великолепным караваном верблюдов, то
нахожу обидным лично для себя, если мне намекают, что эти верблюды разбиты
на все четыре ноги или что это подозрительные во многих отношениях верблюды.
"Сам я не выставлю верблюдов; я выше этого: я человек солидный; но эти
верблюды грелись в лучах моей славы; так как же вы смеете, сударь,
инсинуировать, будто я мог озарять лучами своей славы верблюдов с
подмоченной репутацией?"
Верблюдов полируют в кладовой у Химика для изумительного обеда по
случаю разорения Лэмлей, а мистер Твемлоу чувствует себя не совсем хорошо,
лежа на диване в квартирке над конюшней на Дьюк-стрит, возле
Сент-Джеймс-сквера, потому что принял около полудня две патентованных
пилюли, доверившись рекламе, приложенной к коробке (цена один шиллинг
полтора пенса, включая гербовый сбор), где сказано, что они "весьма полезны
в качестве предупредительной меры в отношении гастрономических
удовольствий". И в то время, как он мучается, воображая, будто
нерастворившаяся пилюля застряла у него в пищеводе и что-то вроде теплой
клейкой массы подкатывает ему к горлу, входит слуга с докладом, что некая
леди желает видеть мистера Твемлоу.
- Леди? - говорит Твемлоу, приглаживая свои взъерошенные перья. -
Попросите эту леди сделать мне такую любезность - назвать свое имя.
Эту леди зовут миссис Лэмл. Эта леди задержит мистера Твемлоу не более
как на несколько минут. Эта леди выражает уверенность, что мистер Твемлоу
будет так добр, что непременно примет ее, узнав, что она особенно настаивает
на непродолжительности свидания. Эта леди нисколько не сомневается в том,
что мистер Твемлоу согласится, узнав ее имя. Особенно просила слугу не
перепутать имя. Прислала бы визитную карточку, но не захватила ее с собой.
- Проводите леди сюда. - Леди входит, сопровождаемая слугой.
Маленькая квартирка мистера Твемлоу обставлена скромно, по-старомодному
(она несколько напоминает комнату экономки в Снигсворти-парке) и была бы
совершенно лишена всяких украшений, если б не гравированный портрет великого
Снигсворта во весь рост, висящий над камином, - он изображен фыркающим на
коринфскую колонну, с огромным свитком пергамента у ног, под тяжелой
драпировкой, готовой вот-вот обрушиться ему на голову; все эти аксессуары
дают понять зрителю, что благородный лорд занят спасением отечества.
- Садитесь, пожалуйста, миссис Лэмл. - Миссис Лэмл садится и приступает
к разговору.
- Я не сомневаюсь, мистер Твемлоу, что вы слышали о несчастье, которое
нас постигло. Разумеется, слышали - такие новости распространяются всего
быстрее, особенно среди друзей.
Памятуя об изумительном обеде, Твемлоу, слегка поморщившись, сознается,
что это ему известно.
- Быть может, это удивит вас меньше, чем других, - говорит миссис Лэмл
жестким тоном, неприятно режущим ухо мистеру Твемлоу, - после того, что
произошло между нами в доме, который теперь... Я позволила себе заглянуть к
вам, мистер Твемлоу, чтобы прибавить нечто вроде постскриптума к моим
тогдашним словам.
Сухие и впалые щеки мистера Твемлоу втягиваются внутрь еще больше, в
предвидении какого-то нового осложнения.
- Право, - растерянно говорит маленький джентльмен, - право, миссис
Лэмл, я просил бы вас сделать такое одолжение, избавить меня в дальнейшем от
вашей доверенности. Я всегда ставил себе целью - к сожалению, в моей жизни
было не так уж много целей, - никого не задевать, быть всегда в стороне от
интриг и заговоров.
Миссис Лэмл, гораздо более наблюдательная, чем ее собеседник, не
считает даже нужным смотреть на него, когда он говорит, - она и без того
видит его насквозь.
- Мой постскриптум, оставим то же слово, - говорит миссис Лэмл,
устремляя взор на мистера Твемлоу, чтобы ее речь произвела более сильное
впечатление, - как раз совпадает с тем, что вы говорите, мистер Твемлоу. Я
далека от того, чтобы обременять вас новыми признаниями, и прошу вас только
строго придерживаться нейтралитета.
Твемлоу собирается отвечать, и она снова опускает глаза, зная, что ее
ушей вполне достаточно для того, чтобы воспринять содержимое сего
скудельного сосуда.
- Полагаю, что на таких условиях, - волнуясь, говорит Твемлоу, - я
смогу выслушать все, что вам угодно будет сообщить мне. Но если можно, со
всей учтивостью и деликатностью, просить вас не выходить за эти рамки, то я
именно просил бы вас об этом.
- Сэр, - говорит миссис Лэмл, снова поднимая на него глаза и снова
пугая его своим жестким тоном, - я сообщила вам нечто для дальнейшего
сообщения известной особе, если вы сочтете это нужным.
- Что я и сделал, - говорит Твемлоу.
- За что я и благодарю вас; хотя я, право, не знаю, почему я в этом
деле предала мужа, - ведь эта девушка просто глупа. Когда-то я и сама была
так же глупа, - так вот, может быть, по этой причине.
Увидев, какой эффект производит ее равнодушная улыбка и холодный
взгляд, она продолжает, не сводя с него глаз:
- Мистер Твемлоу, если вы случайно увидите моего мужа, или меня, или
нас обоих в фаворе или доверенности у кого бы то ни было - у наших общих
знакомых или нет, это все равно, - то это еще не даст вам права пустить в
ход против нас те сведения, которые я вам доверила для одной только цели.
Вот что я хотела вам сказать. Это не условие: для джентльмена это только
напоминание.
Твемлоу сидит, шепча что-то про себя, и подпирает голову рукой.
- Все это настолько ясно, - продолжает миссис Лэмл, - что я вполне
полагаюсь (как и раньше) на вашу честь и больше не скажу ни слова. - Она
пристально смотрит на Твемлоу, пока тот, пожав плечами, не отвешивает ей
кривого поклона, словно говоря: "Да, можете на меня положиться", - после
чего она проводит языком по губам и вздыхает с облегчением.
- Надеюсь, я сдержала обещание, переданное вам через вашего слугу, и
пробыла у вас всего несколько минут. Не смею долее вас беспокоить, мистер
Твемлоу.
- Погодите, - говорит Твемлоу, вставая вместе с нею. - Одну минуту,
простите меня. Я бы не стал искать вас, сударыня, для того, чтобы сказать
вам то, что я собираюсь сказать, но так как вы разыскали меня сами и пришли
сюда, то я позволю себе облегчить душу. Разве это было последовательно,
говоря по совести, приняв такое решение против мистера Фледжби, называть его
своим дорогим другом и просить услуги у мистера Фледжби? Если предположить,
что вы так и поступили: сам я этого знать не могу, но мне рассказывали, что
вы так и поступили.
- Значит, он вам сказал? - вопрошает миссис Лэмл, которая опять
опустила глаза, слушая Твемлоу, а теперь снова пускает их в ход.
- Да.
- Странно, что он сказал вам правду, - говорит миссис Лэмл, не на шутку
задумавшись. - Скажите, пожалуйста, где произошло это необыкновенное
событие?
Твемлоу колеблется. Он меньше ростом, чем миссис Лэмл, и гораздо
слабее, и когда она глядит на него сверху вниз с жестким выражением в
утомленных глазах, он оказывается в таком невыгодном положении, что охотно
превратился бы в женщину.
- Можно узнать, где это произошло? Строго по секрету?
- Должен сознаться, - говорит кроткий маленький джентльмен, постепенно
выжимая из себя ответ, - что я почувствовал некоторую неловкость, когда
мистер Фледжби заговорил об этом. Надо сказать, что сам себе я представился
тогда в довольно непривлекательном свете. Тем более что мистер Фледжби
оказал мне ту же самую услугу, что и вам, с большой учтивостью, чего я вовсе
не заслужил.
Истинное благородство души бедного джентльмена заставляет его
произнести эту последнюю фразу. "Иначе, - думает он, - будет казаться, что я
отношусь к ней свысока, раз у меня нет своих таких же трудностей, а у нее. я
знаю, они есть. Что было бы непорядочно, в высшей степени непорядочно".
- И заступничество мистера Фледжби так же подействовало в вашем деле,
как и в нашем? - спрашивает миссис Лэмл.
- Так же не подействовало.
- Может быть, вы скажете мне, где вы виделись с мистером Фледжби?
- Простите, я так и хотел сделать. Я умолчал ненамеренно. Я встретил
мистера Фледжби на месте, совершенно случайно. Под словами "на месте" я
подразумеваю у мистера Райи, в Сент-Мэри-Экс.
- Значит, вы имели несчастье попасть в руки мистера Райи?
- К сожалению, сударыня, - отвечает Твемлоу, - единственное денежное
обязательство, какое за мной имеется, единственный долг в моей жизни (но
долг справедливый: заметьте, я его не оспариваю) попал в руки мистера Райи.
- Мистер Твемлоу, - говорит миссис Лэмл, глядя ему в глаза, чего он с
удовольствием избежал бы, но не может, - ваше обязательство попало в руки
мистера Фледжби. Мистер Райя только его маска. Оно попало в руки мистера
Фледжби. Позвольте вам сказать, к вашему сведению. Это может быть вам
полезно, хотя бы только для того, чтобы избавить вас от легковерия; вы не
будете судить о правдивости других по себе и вас не будут обманывать.
- Быть не может! - восклицает ошеломленный Твемлоу. - Откуда вам это
известно?
- Сама не знаю откуда. Все стечение обстоятельств показало мне это;
меня словно озарило.
- Ах, так у вас нет доказательств!
- Очень странно, - сказала миссис Лэмл холодно и резко, с некоторым
пренебрежением, - до чего все мужчины похожи друг на друга в некоторых
отношениях, хотя бы по характеру они были совершенно различны! Казалось бы,
нельзя быть дальше друг от друга, чем мистер Твемлоу и мой муж. Однако мой
муж говорит мне: "У вас нет доказательств", и мистер Твемлоу отвечает мне
теми же самыми словами!
- Но почему же, сударыня? - пытается спорить Твемлоу. - Подумайте:
почему теми же самыми словами? Потому что они констатируют факт. Потому что
у вас нет доказательств.
- Мужчины очень умны по-своему, - произносит миссис Лэмл, свысока глядя
на портрет Снигсворта и расправляя платье перед уходом, - но им тоже есть
чему поучиться. Мой муж, который вовсе не так уж доверчив, прост или
неопытен, так же не видит этого, как и мистер Твемлоу, - потому что нет
доказательств. Однако пять женщин из шести на моем месте увидели бы это так
же ясно, как вижу я. Как бы там ни было, я не успокоюсь (хотя бы в
воспоминание о том, как мистер Фледжби поцеловал мне руку), пока и мой муж
этого не увидит. А для вас будет лучше, мистер Твемлоу, если вы увидите это
сейчас, хотя я и не могу представить вам доказательств.
Она идет к двери, и мистер Твемлоу, провожая ее, позволяет себе
надеяться, что положение дел мистера Лэмла еще поправимо.
- Не знаю, - отвечает миссис Лэмл, останавливаясь и обводя узор на
обоях кончиком зонта, - это зависит от многого. Может быть, теперь для него
и найдется какой-нибудь выход, а может быть, и нет. Скоро узнаем. Если не
найдется, мы обанкротимся здесь и нам, я думаю, придется уехать за границу.
Мистер Твемлоу, по своему добродушию, желает, чтобы все устроилось к
лучшему, и говорит, что за границей тоже можно вести очень приятный образ
жизни.
- Да, - отвечает миссис Лэмл, все еще водя зонтиком по стене, - но я
сомневаюсь, чтобы карты и бильярд в качестве источника средств на оплату
неопрятного табльдота можно было назвать приятным образом жизни.
Для мистера Лэмла очень много значит, вежливо замечает Твемлоу
(впрочем, очень шокированный), иметь рядом с собой ту, которая останется с
ним во всех превратностях судьбы и чье смягчающее влияние удержит его от
гибельных и порочащих репутацию занятий. Миссис Лэмл перестает водить по
обоям зонтиком и смотрит на Твемлоу.
- Смягчающее влияние, мистер Твемлоу? Нам надо есть и пить, одеваться и
иметь крышу над головой. Всегда рядом с ним, во всех превратностях судьбы?
Тут нечем хвастаться; что остается делать женщине в моем возрасте? Мы с
мужем обманули друг друга, когда поженились; теперь надо мириться с
последствиями обмана, то есть друг с другом, нести совместно бремя
ежедневных интриг в расчете на сегодняшний обед и завтрашний ужин до тех
пор, пока смерть не разведет нас.
С этими словами она выходит на Дьюк-стрит, возле Сент-Джеймс-сквера.
Мистер Твемлоу, возвратившись на свой диван, кладет больную голову па
скользкий валик конского волоса, глубоко убежденный в том, что такой
тягостный разговор совсем не то, что следовало бы принимать после
чудодейственных пилюль, которые так полезны в отношении гастрономических
удовольствий.
Однако к шести часам вечера достойный маленький джентльмен чувствует
себя гораздо лучше и облекается в старомодные шелковые чулки и башмаки с
пряжками, собираясь на изумительный обед к Венирингам. В семь часов вечера
он уже семенит по Дьюк-стрит, направляясь к углу, чтобы сэкономить шесть
пенсов на извозчике.
Божественная Типпинз к этому времени дообедалась до того, что человек
скептически настроенный мог бы пожелать ей, разнообразия ради, наконец
поужинать и лечь в постель. В таком скептическом настроении находится мистер
Юджин Рэйберн, которого Твемлоу застает наблюдающим за Типпинз с самым
мрачным выражением лица, в то время как это игривое создание подшучивает над
ним, спрашивая, почему он до сих пор не занял место на мешке с шерстью *.
Типпинз заигрывает и с Мортимером и грозит ему костяшками веера за то, что
он был шафером у этих обманщиков, как их там? - ну, у тех, что
обанкротились. В самом деле, веер настроен весьма оживленно и стукает мужчин
направо и налево с довольно жутким звуком, наводящим на мысль о костях леди
Типпинз.
С тех пор как Вениринг вступил ради общественного блага в парламент, у
него появилось новое поколение близких друзей, к которым миссис Вениринг
очень внимательна. Об этих друзьях, как об астрономических расстояниях,
можно говорить только в самых грандиозных цифрах. Бутс рассказывает, что
один из них - подрядчик, который (это уже вычислено) дает работу
полумиллиону людей, прямо или косвенно. Бруэр говорит, что другой из них,
директор компании, в большом спросе в разных комитетах, настолько далеко
отстоящих друг от друга, что ему приходится проезжать по железной дороге
никак не меньше трех тысяч миль в неделю. Буфер говорит, что у третьего
полтора года назад не было шести пенсов в кармане, но благодаря своему
финансовому гению он выпустил акции по восемьдесят пять, скупил их без
денег, а потом продал за наличные по номиналу - так что теперь у него триста
семьдесят пять тысяч фунтов, - Буфер особенно настаивает на семидесяти пяти
тысячах лишку и не желает уступать ни единого фартинга. Леди Типпинз вместе
с Бутсом, Бруэром и Буфером особенно изощряется в шутках насчет этих Отцов
биржевой церкви: она наводит лорнет на Бутса, Бруэра и Буфера и спрашивает,
как они думают, стоит ли ей пококетничать с Отцами, принесет ли ей это
богатство? и прочие шуточки в том же роде. Вениринг, напротив, очень
внимателен к Отцам церкви, благоговейно удаляется с ними в оранжерею, откуда
иногда доносится слово "комиссия", и где Отцы поучают Вениринга, как ему
надлежит пройти мимо рояля, вступить на предкаминный коврик, перейти
открытое поле у канделябров, влиться в движение толпы у консолей и в корне
уничтожить оппозицию у оконных гардин.
Мистер и миссис Подснеп тоже присутствуют на обеде, и Отцы делают
открытие, что миссис Подснеп - представительная женщина. Ее берет на буксир
один из Отцов - бутсовский Отец, тот самый, который дает работу полумиллиону
человек, - и ставит ее на якорь по левую руку от Вениринга; таким образом
предоставив резвой Типпинз по правую руку от него (он, как и всегда, являет
собой пустое место) возможность умолять, чтобы ей рассказали что-нибудь про
этих милых землекопов; правда ли, что они питаются сырыми бифштексами и пьют
портер прямо из бочек. Но, невзирая на все эти маленькие стычки, все же
чувствуется, что обед был затеян для того, чтобы изумляться, и что
изумлением не следует пренебрегать. И потому Бруэр, как человек, которому
надлежит заботиться о поддержании своей громкой репутации, становится
истолкователем общего настроения.
- Нынче утром, - говорит Бруэр, дождавшись благоприятной паузы, - я
взял кэб и поехал на эту распродажу.
Бутс, пожираемый завистью, говорит:
- И я тоже.
Бруэр говорит:
- И я тоже, - но не может найти никого, кто заинтересовался бы его
сообщением.
- И на что это было похоже? - осведомляется Вениринг.
- Уверяю вас, - отвечает Бруэр, озираясь вокруг в поисках более
достойного слушателя и отдавая предпочтение Лайтвуду, - уверяю вас, вещи шли
почти задаром. Довольно приличные вещи, но ничего не дали.
- Я тоже так слышал нынче днем, - говорит Лайтвуд.
Бруэр хотел бы знать, то есть хотел бы спросить сведущего человека,
каким образом - эти люди - могли дойти - до такого - полного краха?
(Расстановку он делает для пущей торжественности.)
Лайтвуд отвечает, что с ним, разумеется, советовались, но приостановить
распродажу, не имея денег, он не мог, и потому не выдаст никакой тайны, если
предположит, что это произошло оттого, что люди жили не по средствам.
- Но как это возможно - жить не по средствам, - говорит Вениринг.
Ага! Все чувствуют, что выстрел попал прямо в цель. Как это возможно
жить не по средствам! Химик, обнося гостей шампанским, смотрит так, словно
мог бы объяснить им, как это возможно, если бы только захотел.
- Могу себе представить, - говорит миссис Вениринг, положив вилку и
складывая вместе кончики своих орлиных пальцев, - как может мать смотреть на
свою крошку, зная, что они живут не по средствам! (Она обращается к тому из
Отцов, который делает три тысячи миль в неделю.)
Юджин выражает предположение, что миссис Лэмл не на кого смотреть, раз
у нее нет ребенка.
- Совершенно верно, - отвечает миссис Вениринг, - но принцип остается
тот же.
Бутсу ясно, что принцип остается тот же. Буферу тоже это ясно. Такова
уж несчастная судьба Буфера - вредить делу, становясь на его защиту.
Остальное общество вяло соглашалось с положением, что принцип остается тот
же, пока Буфер не сказал, что он тот же; и тогда возник общий ропот, что
принцип вовсе не тот.
- Но я не понимаю, - говорит Отец с тремястами семьюдесятью пятью
тысячами, - если эти люди, о которых тут говорилось, занимали положение в
обществе, - значит, они принадлежали к обществу?
Вениринг должен признаться, что они здесь обедали и что даже свадьбу их
сыграли тут.
- Тогда я не понимаю, - продолжает Отец, - каким образом жизнь не по
средствам могла довести их до того, что здесь назвали полным крахом? Потому
что всегда возможно исправить положение дела, в том случае, конечно, если
люди что-нибудь значат.
Юджин, который, по-видимому, настроен мрачно и склонен предполагать,
высказывает такое предположение:
- Предположим, у вас нет средств, а вы живете не по средствам?
Такие обстоятельства, слишком уж безнадежные, Отец не склонен
обсуждать. Для всякого, кто хоть сколько-нибудь себя уважает, они тоже не
подлежат обсуждению, - и потому отвергаются единогласно. Но это до того
удивительно, как люди вообще могут дойти до полного краха, что каждый
чувствует себя призванным дать особое объяснение. Один из Отцов говорит:
"Играл в карты". Другой Отец говорит: "Спекулировал, не зная того, что
спекуляция есть наука". Бутс говорит: "Лошади". Леди Типпинз говорит,
прикрывшись веером: "Жизнь на два дома". Так как мистер Подснеп ничего не
говорит, то спрашивают его мнения, которое он высказывает следующим образом,
весь раскрасневшись и чрезвычайно сердито:
- Не спрашивайте меня. Я не желаю обсуждать дела этих людей. Мне не
нравится эта тема. Это одиозная тема, оскорбительная тема, мне она претит, и
я...
Излюбленным жестом правой руки, который смахивает все затруднения прочь
и таким образом устраняет их навсегда, мистер Подснеп смахивает с лица земли
этих жалких и совершенно непонятных людей, которые жили не по средствам и
дошли до полного краха.
Юджин, откинувшись на спинку стула, наблюдает за мистером Подснепом с
самым непочтительным выражением лица и, может быть, собирается высказать
новое предположение, когда все замечают, что Химик о чем-то спорит с
кучером. Кучер выказывает намерение войти в столовую с серебряным подносом,
словно желая сделать сбор для своего семейства; Химик же оттесняет его к
буфету. Превосходя кучера величавостью, если не военными талантами, Химик
одерживает победу над человеком, который ровно ничего собой не представляет,
когда он не на козлах; и кучер, уступив победителю поднос, отступает
побежденный.
Тут Химик, заметив на подносе клочок бумаги, читает его, с видом
литературного цензора, и, выбрав время, идет к столу и подает поднос мистеру
Юджину Рэйберну.
На что остроумная Типпинз замечает:
- Лорд-канцлер подал в отставку!
С раздражающей невозмутимостью и медлительностью, - он знает, что
любопытство очаровательницы не знает границ, - Юджин делает вид, что не
может обойтись без монокля, достает его, протирает, с трудом разбирает
записку, даже после того как он ее прочел. На ней написано еще не просохшими
чернилами: "Юный Вред".
- Дожидается? - оборотившись через плечо, доверительно спрашивает Юджин
Химика.
- Дожидается, - так же доверительно отвечает Химик.
Юджин обращает извиняющийся взгляд к миссис Вениринг, выходит и видит у
дверей холла юного Вреда, клерка Мортимера Лайтвуда.
- Вы мне велели, сэр, привести его, где бы вы ни были, если вас не
будет, а я буду дома, - говорит шепотом ртот скромный юноша, становясь на
цыпочки, - вот я его и привез.
- Молодец. Где же он? - спрашивает Юджин.
- Он в кэбе, сэр, перед подъездом. Я подумал, что лучше его не
показывать, если можно; он весь трясется, вроде как... - сравнение юного
Вреда, быть может, подсказано окружающими его блюдами со сладким, - вроде
как бланманже.
- Опять-таки молодец, - отвечает Юджин. - Я к нему выйду.
Выходит тут же и, небрежно положив руки на открытое окно кэба, смотрит
на мистера Швея, который привез с собой свою собственную атмосферу, и судя
по запаху, привез ее, удобства ради, в ромовом бочонке.
- Ну, Швей, проснитесь!
- Мистер Рэйберн? Адрес! Пятнадцать шиллингов!
Внимательно прочитав поданный ему грязный клочок бумаги и спрятав его в
карман жилета, Юджин отсчитывает деньги: начинает с того, что неосторожно
отсчитывает первый шиллинг в руку мистера Швея, которая дергается, и монета
вылетает в окно кэба, и в конце концов швыряет пятнадцать шиллингов прямо на
сиденье.
- Ну, молодец, теперь отвези его обратно к Чаринг-Кроссу, а там
отделайся от него.
Возвратившись в столовую и задержавшись на секунду позади экрана у
дверей, Юджин слышит, за гомоном и стуком тарелок, голос прелестной Типпинз:
- Я просто умираю, до того мне хочется спросить, зачем его вызывали?
- Вот как? - бормочет Юджин. - Если ты не спросишь, может и в самом
деле умрешь? Тогда я облагодетельствую общество и уйду. Прогулка, сигара - и
я смогу это обдумать. Да, обдумать!
С задумчивым лицом он разыскивает свое пальто и шляпу, незримо для
Химика, и уходит своей дорогой.
¶КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ§
Поворот
¶ГЛАВА I - Ловушка поставлена§
Тихим летним вечером все ласкало глаз вокруг Плэшуотерского шлюза.
Мягкий ветерок шелестел свежей листвой зеленых деревьев, легкой тенью
скользил над рекой и еще легче касался склоняющейся перед ним травы.
Журчанье речной воды, подобно голосам морского прибоя и вихря, могло бы
служить напоминанием о внешнем мире любому задумавшемуся человеку - только
не мистеру Райдергуду, который попросту дремал, сидя на ровном выступе
шлюзового затвора. Прежде чем выцеживать вино из бочки, его надо налить
туда, но мистера Райдергуда не удосужились наполнить вином тонких чувств, и
потому ничто в природе не могло откупорить ему душу.
Клюя носом, Плут то и дело терял равновесие и, просыпаясь, яростно
таращил глаза и рычал, будто злобствуя на самого себя за неимением кого
другого. После очередного пробуждения окрик: "Эй, там! У шлюза!" - помешал
ему снова погрузиться в дремоту. Встав и встряхнувшись всем телом, как и
подобает свирепому зверю, он заключил свое рычание ответным возгласом и
повернулся, глядя вниз по течению.
Окликнул его гребец, который работал веслами быстро и легко, а сидел он
в такой утлой лодочке, что при виде ее Плут пробормотал: "Ишь, скорлупка,
бьюсь об заклад, опрокинешься!" -после чего принялся ворочать лебедкой и
отворять щит шлюза, чтобы пропустить гребца. Тот встал и зацепился отпорным
крюком за деревянную сваю, и тут Райдергуд узнал в нем "Другого Хозяина" -
мистера Юджина Рэйберна. Но мистер Рэйберн, то ли по невнимательности, то ли
потому, что был слишком занят своей лодкой, не узнал его.
Скрипучие створки медленно приотворились, и легкая лодочка вмиг
проскользнула между ними; скрипучие створки сомкнулись за ней, и она
задержалась внизу между двумя воротами, дожидаясь, когда вода поднимется и
пропустит ее дальше. Райдергуд налег на вторую лебедку и, поворачивая ее,
заметил, что в тени зеленой изгороди, у бечевника, лежит какой-то человек -
видимо, матрос с баржи.
Вода в шлюзе медленно прибывала, разгоняя по краям тину, скопившуюся у
створок, и поднимая вместе с собой лодку, так что гребец, точно привидение,
вырастал в ней на всем виду у матроса с баржи. Райдергуд заметил, что матрос
тоже приподнялся, опираясь на локоть и не сводя глаз с фигуры гребца,
медленно выраставшей над камерой шлюза.
Но пока створки с жалобным скрипом растворялись. Райдергуду надо было
успеть получить сбор с проезжающего. "Другой Хозяин" швырнул на землю
несколько монет, завернутых в бумажку, и тогда узнал его.
- Ах, это вы, мой честный друг? - сказал Юджин, опускаясь на скамью и
берясь за весла. - Значит, все-таки устроились здесь?
- Все-таки устроился, только нет в этом заслуги ни вашей, ни адвоката
Лайтвуда, - грубо ответил Райдергуд.
- Мы приберегли свою рекомендацию, - сказал Юджин, - для следующего,
кто подвернется, когда вас упекут на каторгу или повесят, мой честный друг.
А посему не задерживайтесь здесь. Ладно?
Юджин с таким невозмутимым видом налег на весла, что Райдергуд опешил и
молча уставился вслед его лодке, которая скользнула мимо деревянных свай
плотины, торчавших над водой, словно неподвижные волчки, и, уходя от
встречного течения, скрылась у левого берега под нависшими над рекой
ветвями. Так как теперь уже поздно было срезать противника хлестким ответом
- если б это вообще оказалось под силу честному человеку, он ограничился
злобной руганью вполголоса, после чего затворил шлюзные створы и вернулся по
деревянному мостику на тот берег, где шел бечевник.
Если, переходя мостик, Райдергуд и посмотрел на матроса, то разве лишь
украдкой. Он лениво растянулся на земле, рядом с камерой шлюза, спиной к
зеленой изгороди, и, взяв в рот травинку, стал жевать ее. Когда всплески
весел Юджина Рэйберна затихли вдали, матрос прошел в тени изгороди, стараясь
держаться как можно дальше от Райдергуда. Тот приподнялся, долго провожал
его глазами и потом крикнул:
- Э-эй! Плэшуотер! У шлюза!
Эй! Матрос задержал шаги и оглянулся.
- Плэшуотер! Эй! У шлюза! Эй! Третий Хозяин! - снова крикнул Райдергуд,
поднеся руки ко рту.
Матрос повернул назад. Чем ближе он подходил, тем больше Райдергуд
убеждался, что это Брэдли Хэдстон, одетый в подержанное матросское платье.
- Вот потеха-то! - Райдергуд хлопнул себя по ляжке и со смехом
повалился на траву. - Вы что же это, Третий Хозяин, под меня подделались?
Ишь какой я красавчик, если со стороны-то поглядеть!
И в самом деле, во время своей ночной прогулки в обществе честного
человека Брэдли Хэдстон, видимо, внимательно изучил его одежду, все приметил
и постарался все запомнить. Теперь он был одет точно так же. И тогда как
обычная одежда сидела на нем будто с чужого плеча, в теперешней он выглядел
самим собой.
- Разве это ваш шлюз? - с неподдельным изумлением спросил Брэдли. -
Там, где я спрятался, мне сказали, что надо идти до третьего, а это второй.
- Обсчитались, сударь, - ответил Райдергуд, подмигнув ему и дернув
головой. - Впрочем, вам не шлюзы нужны, а кое что другое. Да, да!
Он весьма выразительно ткнул указательным пальцем в ту сторону, где
скрылась лодка, и Брэдли раздраженно вспыхнул, бросив беспокойный взгляд
вверх по реке.
- Вы не шлюзы считали, - продолжал Райдергуд, как только учитель снова
посмотрел на него. - Нет, не шлюзы!
- Какие же иные расчеты я делал, по-вашему? Математические, что ли?
- Первый раз слышу, чтобы оно так называлось. Слишком длинное слово.
Хотя, кто вас знает, может у вас оно и так называется, - проговорил
Райдергуд, все еще пожевывая травинку.
- Оно? Что за "оно"?
- Ну, не "оно", значит, "они", - последовал хладнокровный ответ. - Так
лучше - спокойнее.
- Как вас понимать? Что это за "они"?
- Попреки, обиды, оскорбления, которые и вам наносили и от вас терпели,
вражда не на жизнь, а на смерть и тому подобные штучки, - ответил Райдергуд.
Брэдли Хэдстон снова вспыхнул, и взгляд его невольно снова устремился в
сторону реки.
- Ха-ха-ха! Не бойтесь, Третий Хозяин! - сказал Райдергуд. - Второму
Хозяину приходится грести против течения, но он не торопится. Скоро вы его
догоните. Да что я вам толкую! Вы и сами знаете, как легко было его
обогнать, при желании-то, между тем местом, где он вышел из течения, -
скажем Ричмондом, и моим шлюзом.
- Вы думаете, я слежу за ним? - спросил Брэдли.
- Не думаю, а знаю, - сказал Райдергуд.
- Да, это так, это так, - признался Брэдли. - А вдруг, - его
беспокойный взгляд снова устремился к реке, - вдруг он сойдет на берег?
- Эка беда! Сойдет - не пропадет! - сказал Райдергуд. - Лодка-то на
берегу останется. Ее в узелок не завяжешь, под мышку не сунешь.
- Вы разговаривали с ним. - Брэдли опустился на одно колено рядом со
сторожем. - Что он вам говорил?
- Дерзости, - ответил Райдергуд.
- Что?
- Дерзости, - повторил Райдергуд, сопроводив свой ответ ругательством.
- Надерзил мне. Что от него услышишь, кроме дерзостей? Прыгнуть бы к нему в
лодку с разбега, навалиться бы всей тушей да потопить!
Брэдли отвернулся от сторожа и сказал, рванув пучок травы:
- Будь он проклят!
- Ура! - крикнул Райдергуд. - Вот за это хвалю! Ура! Молодец, Третий
Хозяин!
- На чей же счет он сегодня прохаживался? - спросил Брэдли и, силясь
унять волнение, вытер лицо платком.
- Он прохаживался на тот счет, - угрюмо, злобно проговорил Райдергуд, -
что меня должны скоро повесить, и чтобы я к этому готовился.
- Вот он на что надеется! Ну что ж, пусть, пусть! Плохо ему придется,
если люди, которых он оскорбил и над которыми надругался, будут знать, что
их ждет виселица! Пусть лучше сам готовится встретить свою судьбу. Он и не
подозревает, каков смысл этих слов, а то у него хватило бы ума промолчать.
Пусть надеется! Пусть, пусть! Когда люди, над которыми он глумился, которых
он оскорбил, будут готовиться к виселице, тогда мы услышим похоронный звон,
но колокол прозвонит не по этим людям, нет, нет!
Не сводя глаз с учителя, слушая его исступленные, полные злобы и
ненависти слова, Райдергуд мало-помалу приподнимался с земли и под конец
тоже стал на одно колено. Минуту они молча смотрели друг на друга.
- Нда-а! - протянул Райдергуд, неторопливо выплевывая на траву свою
жвачку. - Значит, надо понимать так, что Второй Хозяин отправился к ней?
- Он выехал из Лондона вчера, - ответил Брэдли. - Теперь у меня почти
не осталось сомнений, что он поехал к ней.
- Значит, вы в этом еще не уверены?
- Уверен! И вот откуда идет моя уверенность, - ответил Брэдли, хватаясь
за грудь и сжимая пальцами свою грубую куртку, - Так уверен, будто вижу, что
это начертано там! - Его рука стремительно взметнулась вверх, как бы
полоснув небо ножом.
- Да, но вы и раньше так думали и все ошибались, - возразил Райдергуд.
Он выплюнул остатки жвачки и провел обшлагом по губам. - Это по лицу видно,
вон как вас скрутило-то.
- Слушайте, - Брэдли понизил голос и, наклонившись к сторожу, положил
руку ему на плечо. - У меня сейчас каникулы...
- Нечего сказать, каникулы! - пробормотал Райдергуд, разглядывая
осунувшееся лицо учителя. - Хороши же у вас трудовые дни, если вы на отдыхе
такой!
- И как только каникулы у меня начались, - продолжал Брэдли,
нетерпеливо отмахнувшись от него, - я все время слежу за ним. И не перестану
следить до тех пор, пока не застану его с ней.
- Ну, застанете, а тогда что?
- Тогда вернусь сюда, к вам.
Райдергуд оперся о левую ногу, встал и хмуро посмотрел на своего нового
приятеля. Через минуту они, будто сговорившись, зашагали в том направлении,
где скрылась лодка, - Брэдли впереди, Райдергуд немного отступя, Брэдли
вынул из кармана скромный маленький кошелек (подарок учеников, купленный в
складчину по одному пенни с каждого), а Райдергуд задумчиво провел обшлагом
по губам.
- Вот вам, получите фунт, - сказал Брэдли.
- Получу два, - сказал Райдергуд.
Между пальцами Брэдли сверкнул соверен. Шагая вразвалку рядом с
учителем и глядя в сторону, на бечевник, Райдергуд поднял левую руку ладонью
вверх и легонько потянул ее к себе. Брэдли полез в кошелек за вторым
совереном, и на ладони Райдергуда звякнули две монеты, после чего рука его,
заметно ускорив движение, препроводила получку в карман.
- А теперь я пойду дальше, - сказал Брэдли. - Он, глупец, решил, что на
реке будет легче замести следы или вовсе сбить с толку. Но для того, чтобы
отделаться от меня, ему надо стать невидимкой!
Райдергуд остановился.
- Если на этот раз вам повезет, Третий Хозяин, может, вы на обратном
пути заглянете ко мне в сторожку?
- Хорошо.
Райдергуд кивнул, и матрос с баржи быстро зашагал по мягкой траве вдоль
бечевника, держась в тени живой изгороди. Они расстались в той излучине, где
река была видна далеко вперед. Путник, незнакомый со здешними местами, мог
бы подумать, что вдоль кустарника то тут, то там стоят неподвижные
человеческие фигуры, которые следят за матросом и точно поджидают его
появления. Да ему самому так казалось, пока он не присмотрелся к дорожным
столбам со щитом города Лондона, где был изображен кинжал, пресекший жизнь
Уота Тайлера *.
На взгляд мистера Райдергуда все кинжалы были одинаковы. А у Брэдли
Хэдстона, который мог бы, не заглядывая в книжку, рассказать все, что
следует знать молодому поколению про Уота Тайлера, лорд-мэра Уолворта и
короля, вид любого острого, смертоносного оружия наводил на мысль только об
одном-единственном человеке в целом мире. Следовательно, в этом отношении
между Райдергудом, который смотрел вслед учителю, и самим учителем, который,
проходя мимо столбов, украдкой касался рукой кинжала на щите, а глазами
провожал лодку, - особой разницы не было.
А лодка уходила все дальше и дальше, скользя под нависшими деревьями по
неподвижной тени, которую они отбрасывали на воду. Матрос, крадучись, шел
следом за ней. По искристым брызгам Райдергуду было видно, когда и где
гребец опускает весла в воду, а потом солнце спряталось, и на реку и на
деревья легли красные отблески. Но вот они мало-помалу померкли и точно
воспарили ввысь, подобно невинно пролитой крови, которая, как говорится в
древнем поверье, вопиет к небесам.
Повернув назад (до шлюза было недалеко), Плут шел в глубоком раздумье,
поскольку его скромные возможности позволяли это. "Зачем ему понадобилось
подделываться под меня? Мало ли как можно было одеться!" Вот что занимало
честного человека, и среди этих мыслей, точно гнилушка в воде, то
поднимался, то снова прятался вопрос: случайно ли так получилось? Вскоре над
этой головоломкой взяли верх практические соображения о том, какую поставить
ловушку, чтобы проверить, случайно это получилось или нет. И, наконец,
ловушка была придумана.
Плут Райдергуд вошел в сторожку и вынес оттуда на серый вечерний свет
свой сундучок с одеждой. Усевшись на траву, он стал просматривать его
содержимое вещь за вещью и, наконец, наткнулся на ярко-красный шейный
платок, местами почерневший от носки. Платок чем-то заинтересовал честного
человека, и он долго разглядывал его, а потом снял с шеи затасканную
порыжелую тряпку и повязал вместо нее этот самый платок, выпростав длинные
концы наружу.
- Теперь посмотрим, - сказал Плут. - Если он увидит меня в этом красном
платке, а потом я увижу его в таком же, значит тут дело не чисто. -
Восхищенный собственной уловкой, он внес сундучок в сторожку и сел ужинать.
- Эй, там! У шлюза! - Окрик с баржи разбудил Райдергуда ночью, когда
уже светила луна. Он пропустил баржу и, снова оставшись один, пошел
затворять шлюз, как вдруг у самой камеры на противоположном берегу перед ним
выросла фигура Брэдли Хэдстона.
- А-а! - сказал Райдергуд. - Уже вернулись, Третий Хозяин?
- Он остановился на ночь в "Приюте рыбака", - ответил тот усталым,
осипшим голосом. - Завтра, в шесть утра, поедет дальше. Я вернулся отдохнуть
час-другой.
- Да-а! Отдых вам не помешает! - И с этими словами Райдергуд перешел по
мостику на другой берег.
- Нет, помешает! - с раздражением крикнул Брэдли. - Я бы не отказался
всю ночь идти за ним! Не нужен мне отдых! Но раз он сошел на берег, делать
нечего. Мне важно было узнать наверняка, когда он поедет дальше, и если бы я
не узнал, так остался бы там... Плохо придется тому, кого бросят в эту
глубину со связанными руками. Стенки скользкие - не выберешься. Да, пожалуй,
и под шлюзные створы засосет?
- Засосет ли, проглотит ли - все равно конец, - сказал Райдергуд. -
Даже если рук не связывать. Деваться-то некуда - шлюз закрыт с обеих сторон.
Тому ловкачу, который оттуда выкарабкается и станет передо мной здесь, я не
прочь поднести пинту старого эля.
Брэдли с чувством болезненного наслаждения заглянул вниз.
- Вы тут бегаете в темноте и по самому краю камеры и по узеньким гнилым
мосткам, - сказал он. - Неужели не боитесь утонуть?
- Не бывать этому! - заявил Райдергуд.
- Почему?
- Не-ет, это дело известное! - Райдергуд с уверенным видом покачал
головой. - Меня уж раз вытащили из воды, значит я никогда не утону. Боюсь
только, как бы на том проклятом пароходе об этом не пронюхали да не
отказались бы заплатить, что мне причитается. Наш брат хорошо это знает:
если кого вытащили из воды, тому уж не утонуть.
Брэдли криво усмехнулся, дивясь такому невежеству, непростительному
даже для школьников, и снова нагнулся над водой, таившей в себе какое-то
недоброе очарование для него.
- Видать, понравилось вам! - сказал Райдергуд.
Будто не слыша этих слов, Брэдли продолжал смотреть вниз. Странное
выражение появилось у него на лице, - такое странное, что Райдергуд не мог
понять, что оно значит. Это было исступленное лицо человека,
сосредоточившегося на каком-то замысле. Но замысел этот мог быть направлен и
против него самого и против кого-нибудь другого. Если бы он вдруг отступил
назад и с разбегу бросился в воду, в таком поступке не было бы ничего
противоречащего выражению его лица. Может статься, эта взбаламученная душа
еще колебалась, не зная, на какое злодеяние ей решиться.
Райдергуд долго стоял, скосив на него глаза.
- Вы ведь хотели отдохнуть час-другой? - наконец проговорил он. Но
чтобы добиться ответа на свой вопрос, ему пришлось толкнуть учителя локтем.
- А? Да.
- Так, может, пойдете ляжете?
- Да. Спасибо.
Точно не проснувшись как следует, учитель последовал за Райдергудом в
сторожку, и тот поставил на стол кусок солонины, полкаравая хлеба, бутылку
джина и кувшин с водой. Воду в холодном, запотевшем кувшине он принес прямо
с реки.
- Вот, Третий Хозяин, - сказал Райдергуд, наклонясь над столом с
кувшином в руках. - Прежде надо поплотнее поужинать, а потом уж на боковую.
- Длинные концы красного платка мотнулись у Брэдли перед глазами. Райдергуд
убедился, что учитель посмотрел на них.
"Ага! Заметид! - подумал этот достойнейший муж. - Ну что ж! Теперь
дадим тебе рассмотреть его как следует". И, приняв такое решение, Райдергуд
сел по другую сторону стола, распахнул куртку и стал не спеша перевязывать
платок.
Брэдли пил, ел, и. Райдергуд замечал, что, поднимая глаза от тарелки,
он то и дело украдкой поглядывает на красный платок, точно проверяя и
понукая свою тугую память.
- Как поужинаете, Третий Хозяин, - сказал честный человек, - так
ложитесь на мою койку вон там в углу. Теперь в третьем часу светает. Я вас
ранехонько разбужу.
- Будить меня не придется, - ответил Брэдли и через несколько минут,
сняв только башмаки и куртку, улегся спать.
Откинувшись на спинку деревянного кресла, скрестив руки на груди,
Райдергуд долго смотрел на учителя, который лежал, сжав правую руку в кулак,
стиснув зубы, и, наконец, у него у самого стали слипаться глаза, и он тоже
уснул, а когда проснулся, было совсем светло, и его гость уже встал и пошел
к реке освежить голову.
- Не-ет, голубчик! - пробормотал Райдергуд, глядя с порога ему вслед. -
На это тебе не хватит всей воды, какая есть в Темзе.
Минут через пять Брэдли собрался в путь и, как и накануне, зашагал
прочь, в спокойную прибрежную даль. Райдергуд, не глядя на реку, знал, когда
там плескала рыба, потому что при каждом всплеске учитель вздрагивал и
оглядывался по сторонам.
"Эй, там, у шлюза! Эй!" - так с небольшими перерывами весь день. И "Эй,
там, у шлюза! Эй!" - трижды за ночь. Но Брэдли все не было. Следующий день
выдался душный, знойный. После полудня разразилась гроза, и когда хлынул
ливень, учитель, сам как буря, ворвался в сторожку.
- Застигли их? - крикнул Райдергуд, вскакивая из-за стола.
- Застиг.
- Где?
- Там, куда он держал путь. Его лодка простоит на берегу три дня. Я сам
слышал, как он отдавал распоряжение. У меня на глазах он дождался ее и
встретился с ней. Я видел ... - Он осекся, точно у него перехватило дыхание,
потом договорил: - Я сам видел вчера вечером, как они шли рядом.
- И что вы сделали?
- Ничего.
- А что собираетесь делать?
Брэдли упал на стул и рассмеялся. И вдруг у него хлынула кровь носом.
- Отчего это у вас? - спросил Райдергуд.
- Сам не знаю. Льет без останову. Со вчерашнего вечера это уже
второй... третий... нет! четвертый раз принимается. Я счет потерял. Сначала
привкус крови во рту, потом чувствую ее запах, начинаю захлебываться, и
вдруг - фонтаном.
С непокрытой головой он вышел под проливной дождь, опустился у берега
на колени и, пригоршнями черпая воду, смыл кровь с лица. А за ним глазам
Райдергуда, стоявшего в дверях сторожки, открывалась темная завеса, которая
грозно надвигалась па одну сторону неба. Брэдли поднялся и подошел к нему,
промокший насквозь. С его обшлагов струями лилась вода.
- Вы на выходца с того света похожи, - сказал Райдергуд.
- А вам случалось видеть выходцев с того света? - последовал суровый
вопрос.
- Я про то, что вы совсем из сил выбились.
- А что тут удивительного? Я ни минуты не отдохнул с тех пор, как ушел
отсюда. Даже, кажется, не присел ни разу.
- Так пойдите лягте, - сказал Райдергуд.
- Хорошо, только дайте мне чего-нибудь утолить жажду.
На столе снова появились бутылка и кувшин, и, сильно разбавив джин
водой, Брэдли выпил один за другим два стакана.
- Вы меня о чем-то спрашивали? - сказал он.
- Нет, не спрашивал, - ответил Райдергуд.
- А я говорю, спрашивали! - диким, отчаянным голосом крикнул Брэдли,
круто повернувшись к нему. - До того как я пошел умываться.
- А-а, тогда-то! - сказал Райдергуд и слегка попятился от стола. - Да,
я спрашивал, что вы собираетесь делать.
- Разве в таком состоянии человек может что-нибудь решать! - Он с
яростью взмахнул дрожащими руками так, что струйки воды полились на пол с
его мокрых рукавов, будто он отжал их. - Разве тут можно составить
какой-нибудь план, если я не спал столько времени!
- Да я о том же самом толкую, - ответил Райдергуд. - Ведь было сказано:
подите лягте.
- Может, и было.
- Вот то-то и оно! И еще раз повторю: ложитесь, где вчера лежали. Чем
подольше да покрепче поспите, тем легче вам будет решить, что делать дальше.
Проследив взглядом за его пальцем, показывающим на деревянную койку в
углу, Брэдли с трудом собрал разбегающиеся мысли и вспомнил это убогое ложе.
Он сбросил с ног изношенные, стоптанные башмаки и, как был, в мокрой одежде
повалился спать.
Райдергуд сел в кресло, посмотрел на молнии, вспыхивающие в небе,
прислушался к грому. Но гром и молнии, видимо, не так уж занимали его,
потому что он снова, снова и снова с любопытством поглядывал на измученного
человека, который лежал на койке. Воротник его грубой куртки так и остался
поднятым от дождя и застегнутым на крючки. Не замечая этого, да не только
этого, он не опустил его и когда умывался у реки и когда бросился на койку,
хотя ему было бы гораздо удобнее спать с расстегнутым воротником.
Гром тяжело перекатывался в небе, зигзаги молний рвали на куски
бескрайнюю завесу за окном, а Райдергуд все сидел в кресле и поглядывал на
койку в углу. Человек, который лежал на ней, виделся ему то в красном свете,
то в голубом, то почти сливался с непроглядной тьмой, то совсем исчезал в
трепещущих вспышках ослепительно белого огня. Ливень порывами обрушивался на
реку, и она точно вздымала свои воды ему навстречу, ветер, ломившийся в
дверь сторожки, шевелил волосы и одежду спящего, так что казалось, будто
какие-то невидимые посланцы ада поднимают его и хотят унести прочь. Но все
эти перипетии грозы были для Райдергуда только помехой, - может, и весьма
занимательной, но все же только помехой, отвлекавшей его от наблюдения за
спящим.
"Сон у него крепкий, - рассуждал Райдергуд сам с собой. - Но он все
время начеку, и попробуй я только подняться, он, пожалуй, сразу вскочит,
хотя раскаты грома ему нипочем. А уж о том, чтобы дотронуться до него, и
думать нечего".
С величайшей осторожностью он встал с кресла.
- Третий Хозяин... - тихим, спокойным голосом. - Ну, как вам спится?
Стало холодно. Сударь... может, курткой вас накрыть?
Ответа не было.
- Положим, куртка-то на вас, - пробормотал он еще тише и совсем другим
тоном. - Куртка-то на вас, на вас куртка.
Спящий шевельнул рукой, Райдергуд немедленно сел в кресло и прикинулся,
будто смотрит в окно на разыгравшиеся стихии. Это было величественное
зрелище, впрочем не настолько уж величественное, чтобы приковать к себе его
взоры, ежеминутно обращавшиеся к тому, кто спал на койке.
На что же поглядывал Райдергуд так часто и с таким любопытством? На шею
спящего, прикрытую поднятым воротником. И, дождавшись, когда тяжелый сон
накрепко сковал его гостя, истомленного и душой и телом, он осторожно отошел
от окна и стал возле койки.
- Эх, бедняга! - с хитрым, опасливым блеском в глазах чуть слышно
пробормотал Райдергуд, готовясь в любую минуту отскочить назад, если спящий
проснется. - Неудобно ему спать в куртке. Расстегнуть ее, что ли?
Посвободнее будет. Эх, бедняга! Право, расстегну, что же делать-то?
Он дотронулся до верхнего крючка и тут же отступил назад. Но гость
продолжал спать крепким сном, и остальные крючки были расстегнуты более
уверенным, а следовательно, и более легким движением. Потом он дотронулся до
воротника и медленно, осторожно отвернул его.
Под воротником, на груди гостя лежали длинные концы ярко-красного
шейного платка, вымазанные чем-то темным, чтобы придать ему заношенный вид.
Райдергуд перевел недоуменный взгляд с платка на лицо спящего, с лица
спящего снова на платок, потом крадучись вернулся к окну, сел в кресло и
долго сидел там, подперев подбородок рукой и в мрачном раздумье разглядывая
спящего в платок, которым была повязана его шея.
¶ГЛАВА II - Золотой Мусорщик проявляет характер§
Мистер и миссис Лэмл пожаловали к завтраку в особняк мистера и миссис
Боффин. Считать этих гостей совершенно незванными было нельзя, но они так
настойчиво напрашивались к золотой чете, что, если бы она захотела
отказаться от удовольствия и чести видеть их у себя, это далось бы ей с
большим трудом. В каком прекрасном расположении духа были мистер и миссис
Лэмл, а как они любили мистера и миссис Боффин - почти как друг друга!
- Дорогая миссис Боффин! - говорила миссис Лэмл. - Я словно заново
родилась на свет божий, так мне приятно видеть своего Альфреда в тесном
общении с мистером Боффином! Они созданы друг для друга. Душевная простота в
сочетании с твердостью характера, природный ум наряду с сердечностью и
мягкостью - вот отличительные черты их обоих.
Так как это было сказано громко, мистер Лэмл не преминул
воспользоваться случаем, чтобы пожурить свою обожаемую и глубокочтимую
супругу.
- Дорогая моя Софрония, - сказал этот джентльмен, направляясь вместе с
мистером Боффином от окна к столу. - Явно пристрастная оценка достоинств
вашего супруга...
- Нет, нет! Совсем не пристрастная, Альфред! - прочувствованным голосом
воскликнула миссис Лэмл. - Зачем вы так говорите!
- Хорошо, дитя мое! Тогда выразимся по-иному: столь лестной
характеристикой вашего супруга... Вы не возражаете, дорогая?
- Ах, что вы, Альфред!
- Итак, столь лестной характеристикой своего супруга, мое сокровище, вы
недооцениваете мистера Боффина и переоцениваете меня.
- Первую часть обвинения я признаю, Альфред, что же касается второй -
нет и нет!
- Вы недооцениваете мистера Боффина, Софрония, - повторил мистер Лэмл,
воспаряя на высоты нравственного величия, - ибо ваша оценка низводит мистера
Боффина на мой уровень, и вы переоцениваете меня, Софрония, предоставляя мне
место на недосягаемом уровне мистера Боффина. Мистер Боффин по натуре своей
более снисходителен, чем я.
- Более снисходителен, чем вы, когда дело касается вас самих, Альфред?
- Не о том речь, моя дорогая.
- Не о том речь, крючкотвор? - лукаво спросила миссис Лэмл.
- Нет, моя дорогая Софрония. Со своего низкого уровня я взираю на
мистера Боффина, как на человека слишком великодушного, слишком
снисходительного, слишком мягкого по отношению к тем людям, которые
недостойны его и не испытывают к нему благодарности. Я на такое благородство
чувств не посягаю. Более того, оно вызывает во мне негодование.
- Альфред!
- Да, моя дорогая, оно вызывает во мне негодование и толкает на то,
чтобы, сжав кулаки, стать между этими недостойными людьми и мистером
Боффином. А почему? Потому что, пребывая на более низком уровне, я знаю
жизнь лучше мистера Боффина и не так щепетилен, как он. Не обладая
великодушием мистера Боффина, я чувствую нанесенные ему обиды гораздо
сильнее и считаю себя более пригодным к тому, чтобы отражать их.
Миссис Лэмл вдруг почувствовала, что втянуть мистера и миссис Боффин в
приятную беседу сегодня не так-то легко. Им выкинули столько соблазнительных
приманок, а они до сих пор даже не пикнули! Она сама и ее муж ведут такой
чувствительный и дельный разговор, но ведут его одни! Милые старички, может
быть, и восчувствовали то, что им пришлось услышать, однако в этом не мешало
бы убедиться, тем более что по крайней мере имя одного из старичков
упоминалось довольно часто. Если же милые старички слишком застенчивы или
слишком тупы, чтобы занять в беседе подобающее им место, тогда надо взять их
за шиворот и водворить на это место силой.
- Позвольте! - с простодушной улыбочкой обратилась миссис Лэмл к
мистеру и миссис Боффин. - Разве не следует понимать моего мужа так, что,
восхищаясь кем-то и горя желанием служить кому-то, он забывает о своих
временных невзгодах? Не слышится ли тут признание в благородстве
собственного сердца? Я хоть и не сильна в логике, но мне кажется, что это
так, мои дорогие мистер и миссис Боффин?
Но мистер и миссис Боффин и тут даже не пикнули. Он сидел, уставившись
в тарелку, и молча ел булочку с ветчиной, а она в смущении разглядывала
чайник. Простодушный вопрос миссис Лэмл повис в воздухе, смешавшись с паром
от чайника. Она бросила взгляд на мистера и миссис Боффин и чуть заметно
подняла брови, будто спрашивая своего супруга: "Что-нибудь не так?"
Мистер Лэмл, который неоднократно убеждался в силе воздействия на людей
своей грудной клетки, расправил на ней манишку во всю ширь и с улыбкой
возразил супруге:
- Софрония, дорогая моя, мистер и миссис Боффин могут напомнить вам
старую поговорку: себя не хвали, от людей жди хвалы.
- Почему же моя похвала относится ко мне, Альфред? Не потому ли, что мы
с вами во всем едины?
- Нет, дитя мое, не поэтому! Призадумайтесь хотя бы на минутку и
вспомните, что мои чувства к мистеру Боффину, удостоившиеся сейчас такого
одобрения, ничем не отличаются от ваших чувств к миссис Боффин, в которых вы
мне сами признавались.
- С этим крючкотвором шутки плохи! - весело шепнула миссис Лэмл на ушко
миссис Боффин. - Если он будет настаивать, мне придется во всем покаяться!
Его слова выдают меня с головой!
Белые пятна начали то появляться, то исчезать на носу у мистера Лэмла,
когда он увидел, что миссис Боффин только на секунду отвела глаза от
чайника, улыбнулась застенчивой, вымученной улыбкой и снова потупилась.
- Вы признаете предъявленный вам иск, Софрония? - шутливо спросил
Альфред.
- Мне придется прибегнуть к защите господина судьи, - все так же весело
воскликнула миссис Лэмл. И добавила, обращаясь к мистеру Боффину: - Обязана
ли я отвечать на этот вопрос, милорд?
- Если вам не хочется, сударыня, так не отвечайте, - сказал мистер
Боффин. - Это не имеет никакого значения.
Супруги бросили на своего хозяина недоумевающий взгляд. Он говорил
учтиво, но вместе с тем очень серьезно и таким голосом, в котором явно
слышалось, что его чувству собственного достоинства претит тон застольной
беседы.
Миссис Лэмл снова подняла брови, испрашивая распоряжений у своего
супруга. Его легкий кивок означал: "Попытайтесь еще раз".
- Чтобы оградить себя от попреков в самовосхвалении, моя дорогая миссис
Боффин, - бойко продолжала миссис Лэмл, - я должна поведать вам, как все это
было.
- Нет, нет! Пожалуйста, не надо, - прервал ее мистер Боффин.
Миссис Лэмл со смехом повернулась к нему.
- Судья возражает?
- Сударыня, - сказал мистер Боффин. - У судьи (поскольку вы меня так
называете) действительно имеются возражения. И возражает судья по двум
причинам. Первая: судья считает, что это нечестно. Вторая: это огорчает
госпожу судью (если уж вы называете меня судьей), то есть мою дорогую
старушку.
Миссис Лэмл явно заколебалась, не зная, как держаться дальше -
по-прежнему угодливо или вызывающе, как у Твемлоу.
- А что судья считает нечестным? - спросила, наконец, она.
- Позволить вам продолжать этот разговор, - ответил мистер Боффин и
ласково кивнул, точно давая понять ей: "Мы сделаем все, что возможно, и
постараемся обойтись с вами помягче".
- Это нехорошо, это нечестно, - повторил он. - Если моей старушке не по
себе, значит есть на то свои причины. А я вижу, что ей не по себе, и для
меня этого вполне достаточно. Вы позавтракали, сударыня?
Решив избрать вызывающий тон, миссис Лэмл отодвинула от себя тарелку,
взглянула на мужа и рассмеялась, но отнюдь не весело.
- Вы позавтракали, сэр? - осведомился мистер Боффин.
- Благодарствую, - ответил Альфред, показывая все свои зубы. - Если
миссис Боффин сделает мне такое одолжение, я выпью еще чаю.
Он неосторожно плеснул из чашки на свою мощную грудь, от которой
столько ожидалось сегодня и которая не оправдала возложенных на нее надежд,
но тем не менее выпил поданный ему чай с напыщенным видом, хотя белые пятна,
то появлявшиеся, то исчезавшие у него на носу, обозначились так явственно,
будто их вдавливали чайной ложечкой.
- Тысяча благодарностей. Теперь я позавтракал.
- Итак, - негромко проговорил мистер Боффин, - кто у вас за кассира?
- Софрония, душенька! - Мистер Лэмл откинулся на спинку стула и,
помахав жене правой рукой, большой палец левой засунул за пройму жилета. -
Это по вашей части.
- Я предпочел бы, сударыня, - сказал мистер Боффин, - чтобы это было по
части вашего супруга, потому что... Впрочем, не важно, хотя я и предпочел бы
иметь дело с ним. Тем не менее то, что мне надо сказать, я скажу как можно
деликатнее, и если вы на меня не обидитесь, я буду этому сердечно рад. Вы
оба оказали мне услугу, большую услугу (моя старушка знает, какую). И я
вложил вот в этот конверт чек на сто фунтов. По-моему, ваша услуга стоит
таких денег, и я с удовольствием плачу их вам. Надеюсь, вы будете настолько
любезны и примете от меня эту сумму вместе с моей благодарностью?
Надменно, глядя куда-то в сторону, миссис Лэмл простерла над столом
левую руку, и мистер Боффин вложил в нее конверт с деньгами. Она немедленно
препроводила конверт за вырез платья, после чего мистер Лэмл явно
почувствовал облегчение и вздохнул свободнее, так как он окончательно
уверился в получении ста фунтов только тогда, когда чек благополучно перешел
из рук мистера Боффина в руки его дражайшей Софронии.
- Я не ошибусь, - спросил мистер Боффин, обращаясь к Альфреду, - если
скажу, что вы, сэр, рассчитывали занять со временем место Роксмита?
- Да, - ответил Альфред, сверкнув в улыбке зубами и сразу став еще
носатее, - не ошибетесь.
- А вы, сударыня, - продолжал мистер Боффин, обращаясь теперь к
Софронии, - может, вы, по доброте своей, призадумались о моей старушке и
оказали ей честь тем, что решили взять ее под свою опеку, стать для нее
своего рода мисс Беллой Уилфер и даже чем-то большим, по сравнению с мисс
Беллой Уилфер?
- Смею надеяться, сэр, - громко и с презрительной гримасой ответила
миссис Лэмл, - что, если бы я возымела такую мысль, мне не представило бы
труда стать чем-то большим по сравнению с мисс Беллой Уилфер, как вы
изволите ее называть.
- А как называете ее вы, сударыня? - спросил мистер Боффин.
Не удостоив его ответом, миссис Лэмл вызывающе постучала ножкой по
полу.
- Мне думается, я и на этот раз не ошибся. Не так ли, сэр? - сказал
мистер Боффин, поворачиваясь к Альфреду.
- Да, сэр, - с той же улыбкой ответствовал Альфред, - не ошиблись.
- Так вот, - тихо проговорил мистер Боффин. - Ничего из этого не
получится. Я не хочу произносить ни одного такого слова, которое оставит у
вас неприятное чувство, но ничего из этого не получится.
- Софрония, душа моя! Вы слышали? Ничего из этого не получится, -
передразнивая мистера Боффина. повторил ее супруг.
- Да, - еще тише сказал тот. - Ровным счетом ничего. Вы уж не
обижайтесь на нас. Идите своим путем, а мы пойдем своим, и, надеюсь, все
обернется к нашему обоюдному удовольствию.
Миссис Лэмл посмотрела на него, будто говоря: "Исключите меня из числа
лиц, которые получают удовольствие от такого решения вопроса!", но
промолчала.
- Самое лучшее, что мы могли тут придумать, - продолжал мистер Боффин,
- это пойти с вами на сделку. Вот мы и пошли. Вы оказали мне услугу, большую
услугу, и я оплатил ее вам. Вы не возражаете против суммы?
Мистер и миссис Лэмл обменялись взглядом через стол, но возражать не
стали. Мистер Лэмл пожал плечами, миссис Лэмл застыла в полной
неподвижности.
- Вот и хорошо, - сказал мистер Боффин. - Учтя все обстоятельства, мы -
то есть моя старушка и я - выбрали самый короткий и самый прямой путь для
разрешения этого дела. Надеюсь, вы отдадите должное нашим добрым намерениям.
Мы - то есть моя старушка и я - подробно все обсудили и поняли, что вводить
вас в заблуждение или попустительствовать вам будет нехорошо, очень
нехорошо. И тогда я дал понять... - Мистер Боффин замолчал в поисках
каких-то других слов, но, не найдя более выразительных, повторил вполголоса:
-...дал понять вам, что у вас ничего не получится. Хотел бы я сказать это
поделикатнее, да не выходит. Надеюсь все же, вы не будете в обиде, потому
что обижать вас я не собирался. А теперь, - добавил он, как бы подводя итог
сказанному, - пожелав вам всего хорошего на вашем жизненном пути, мы так и
говорим вам: всего хорошего, прощайте.
По одну сторону стола с наглым смешком поднялся мистер Лэмл, по другую,
надменно вскинув брови, поднялась миссис Лэмл. В эту минуту на лестнице
послышались торопливые шаги, и в комнату, без доклада, вся в слезах, вбежала
Джорджиана Подснеп.
- Софрония! Моя дорогая Софрония! - воскликнула она, ломая руки, и
кинулась миссис Лэмл на шею. - Вы с Альфредом разорились! Бедная моя
Софрония! Ваш дом продается с торгов, и это после того, как вы были так
добры ко мне! Мистер Боффин! Миссис Боффин! Простите меня, что я ворвалась к
вам без приглашения, но если бы вы знали, как я тосковала по Софронии, когда
папа запретил мне бывать у нее, если бы вы знали, как мне было больно за
Софронию, когда я услыхала от мамы, что Софрония теперь не нашего круга!
Нет! Вы не представляете себе и не можете и никогда не сможете представить,
как я всю ночь не сомкнула глаз и плакала о моей Софронии, о моем первом и
единственном друге!
Разительная перемена произошла в миссис Лэмл, лишь только бедная,
глупенькая девушка обняла ее. Она побледнела и бросила умоляющий взгляд
сначала на мистера Боффина, потом на миссис Боффин. Те сразу поняли значение
этого взгляда, проявив такую чуткость, какой, при данных обстоятельствах,
нельзя было бы ждать от людей более образованных, у которых понимание идет
не столько от сердца, сколько от разума.
- Мне дольше нельзя здесь оставаться, - продолжала бедная маленькая
Джорджиана. - Мы с мамой с раннего утра ездим по лавкам, и я сослалась на
головную боль и упросила маму, чтобы она позволила мне остаться в фаэтоне на
Пикадилли, и побежала на Сэквил-стрит, но там сказали, что Софрония у вас, а
потом мама поехала с визитом к этой ужасной старухе на Портленд-Плейс, она в
тюрбане и точно каменная, и я сказала, что не пойду к ней, а лучше завезу
наши визитные карточки Боффинам. Я знаю, невежливо говорить просто
"Боффины", но, боже мой! у меня в голове все перепуталось, фаэтон ждет у
дверей, и если папа узнает, что он скажет!
- Вам нечего бояться, душенька, - заверила ее миссис Боффин. - Вы же
приехали повидаться с нами.
- Нет! Не с вами! - воскликнула Джорджиана. - Правда, это очень
неучтиво, но я приехала повидаться с моей бедной Софронией, с моим
единственным другом! Ах, Софрония! Мне было очень тяжело без вас, еще до
того, как я узнала, что вы не нашего круга, а теперь стало еще тяжелее!
Слезы, настоящие слезы выступили на глазах у беззастенчивой миссис
Лэмл, когда добрая, глупенькая девушка прижалась к ее груди.
- Боже мой! Ведь я приехала по делу! - спохватилась Джорджиана.
Всхлипнув и утерев платком лицо, она принялась шарить в своей сумочке. -
Если я уеду, так ничего и не сделав, тогда незачем было приезжать, и если
папа узнает про Сэквил-стрит, что он скажет?! Что скажет мама, если ей
придется ждать меня у подъезда этого ужасного тюрбана? Ни у кого нет таких
лошадей, как у нас - бьют копытами по мостовой и сводят меня с ума, - это
сейчас-то, когда весь мой ум нужен, хотя его у меня не так уж и много! А они
бьют и бьют копытами у дома мистера Боффина, где им вовсе не полагается
стоять. Ох! Куда же это девалось? Ох! Не могу найти! - все это залпом,
заливаясь слезами и не переставая копаться в сумочке.
- Что вы потеряли, душенька? - спросила миссис Боффин, подходя к ней.
- Ах, это такой пустяк! - ответила Джорджиана. - Ведь мама до сих пор
считает меня маленькой (а как жаль, что я уже не маленькая!). Я их почти не
тратила и теперь накопила пятнадцать фунтов, а по-моему, Софрония, три
бумажки по пять фунтов все-таки лучше, чем ничего, хотя это такой пустяк,
такой пустяк! Ну вот, их нашла, так другое исчезло! О господи! Нет, и оно
здесь!
Не переставая всхлипывать, Джорджиана извлекла, наконец, из своей
сумочки ожерелье.
- Мама говорит, что девчонкам драгоценности не по носу, - снова начала
она, - поэтому у меня никаких висюлек нет. Но моя тетя Хокинсон, наверно,
была не согласна с ней и завещала мне вот это, хотя если бы она его
закопала, толк был бы один, потому что оно всегда лежит в футляре и в вате.
Но теперь, слава богу, оно пригодилось, и вы его продадите, Софрония,
дорогая моя, и купите на эти деньги все, что вам нужно.
- Дайте ваше ожерелье мне, - сказал мистер Боффин, бережно взяв ее за
руки. - Я позабочусь, чтобы им распорядились так, как нужно.
- Вы друг Софронии, мистер Боффин? - воскликнула Джорджиана. - Какой вы
добрый! Ах, боже мой, мне надо еще о чем-то сказать... О чем же? Из головы
вылетело... Нет, не вылетело, все вспомнила! Я получу бабушкино наследство,
когда достигну совершеннолетия, и оно будет мое собственное, мистер Боффин,
и ни папа, ни мама, никто другой не смогут им распоряжаться, и мне хочется
сделать как-нибудь так, чтобы часть его досталась Софронии и Альфреду, а для
этого надо что-то где-то подписать, и тогда кто-то выдаст им их долю. И с
этими деньгами они снова будут нашего круга. Ах, боже мой! Мистер Боффин!
Вы, друг моей дорогой Софронии, вы не откажете мне! Ведь не откажете!
- Нет, нет, - сказал мистер Боффин. - Я сделаю все, что нужно.
- Спасибо вам, спасибо! - воскликнула Джорджиана. - Если бы теперь моей
горничной послать записочку и полкроны в придачу, я сбегала бы в
кондитерскую и подписала бы это там или у нас в садике... только тогда надо,
чтобы кто-то подошел к калитке и кашлянул, а я отопру ее своим ключом, и
пусть принесут бумагу, чернил и хоть клочок промокашки. О господи! Надо
бежать, не то папа и мама узнают, где я! Софрония! Дорогая моя Софрония!
Прощайте! Прощайте!
Бедная, легковерная девочка еще раз горячо обняла миссис Лэмл, потом
протянула руку мистеру Лэмлу.
- Прощайте, дорогой Лэмл... нет, Альфред! Теперь вы не будете думать,
будто я отреклась от вас, потому что вы стали не нашего круга? Правда, не
будете? Боже мой! Я все глаза выплакала, и мама обязательно спросит, что
случилось? Пожалуйста, проводите меня кто-нибудь! Прошу вас, прошу!
Мистер Боффин свел Джорджиану вниз по лестнице, усадил в экипаж и потом
долго помнил эти заплаканные красные глаза и дрожащий подбородок поверх
большого фартука кремового фаэтона, точно ее, как маленькую, уложили в
кровать среди бела дня за какую-то детскую провинность, и вот она, жалкая,
заливаясь покаянными слезами, выглядывает теперь из-под одеяла.
Когда мистер Боффин вернулся в столовую, мистер Лэмл и миссис Лэмл
по-прежнему стояли у стола, каждый на своем месте.
- Я берусь, - сказал мистер Боффин, показывая им ожерелье и деньги, -
вернуть все это назад, по принадлежности.
Миссис Лэмл взяла свой зонтик со столика и теперь водила им по узорной
парчовой скатерки - точно так же, как по обоям в комнате мистера Твемлоу
несколько дней назад.
- Надеюсь, мистер Боффин, вы не станете открывать ей глаза? - спросила
она, поворачиваясь к нему, но не глядя на него.
- Нет, - ответил мистер Боффин.
- Открывать ей глаза на истинные качества ее друга, - пояснила миссис
Лэмл вполголоса, но сделав ударение на последнем слове.
- Нет, - повторил он. - Может, я попытаюсь намекнуть у них дома, что ей
нужен добрый, заботливый руководитель, но больше ни ее родители, ни она сама
ничего от меня не услышат.
- Мистер и миссис Боффин, - снова заговорила миссис Лэмл, продолжая
старательно водить кончиком зонта по узорной скатерти. - Вряд ли кто другой
на вашем месте, принимая во внимание все обстоятельства, пощадил бы меня и
проявил бы ко мне столько снисхождения. Вы не откажетесь принять мою
благодарность?
- Кто же от нее откажется? - живо отозвалась добрая миссис Боффин.
- Тогда позвольте мне поблагодарить вас обоих.
- Софрония, - насмешливо проговорил ее супруг. - Вы, кажется,
расчувствовались?
- Знаете, дорогой сэр, - перебил его мистер Боффин, - когда ты сам
уважительно о ком-нибудь думаешь и когда другие думают о тебе уважительно,
это очень хорошо. Если даже миссис Лэмл и расчувствовалась, ничего дурного
тут нет.
- Премного вам благодарен, но пусть она сама это подтвердит.
Не говоря ни слова, миссис Лэмл по-прежнему водила зонтиком по
скатерти, и лицо у нее было неподвижное, сумрачное.
- Пусть подтвердит, - повторил Альфред, - потому что я сам готов
расчувствоваться, глядя, как вы, мистер Боффин, распорядились ожерельем и
деньгами. Наша маленькая Джорджиана была права: три бумажки по пять фунтов
лучше, чем ничего, и если продать ожерелье, на Эти деньги можно кое-что
приобрести.
- Если продать, - подчеркнул мистер Боффин, пряча ожерелье в карман.
Альфред проследил алчным взглядом и за ожерельем и за банкнотами,
которые тоже исчезли в боковом кармане мистера Боффина. Потом не то с
раздражением, не то с издевкой посмотрел на жену. Миссис Лэмл все рисовала
кончиком зонта по скатерти, но теперь в ней, видимо, происходила внутренняя
борьба, нашедшая выражение в том, как глубоко она провела напоследок по
завиткам узора. И тут на скатерть из ее глаз капнули слезы.
- Черт бы побрал эту женщину! - воскликнул Лэмл. - Она и на самом деле
расчувствовалась!
Миссис Лэмл подошла к окну, вся сжавшись под его злобным взглядом, с
минуту смотрела на улицу, потом повернулась - уже спокойная, холодная.
- До сих пор у вас не было поводов жаловаться на мою чувствительность,
Альфред, и в дальнейшем таких жалоб тоже не предвидится. Значит, все то, что
было сейчас, недостойно вашего внимания. На деньги, полученные здесь, мы
уедем за границу?
- Вы сами это знаете. Вы знаете, что мы должны уехать.
- Так будьте уверены, что я не повезу с собой свою чувствительность. А
если бы и повезла, меня не замедлили бы освободить от этого груза. Итак, я
распрощусь с ней. Собственно, уже распростилась. Вы готовы, Альфред?
- Я жду вас, Софрония. Больше мне здесь нечего делать.
- Тогда пойдемте. Весьма сожалею, что задержала наш преисполненный
достоинства уход.
Она вышла из комнаты, он последовал за ней. Мистер и миссис Боффин не
совладали со своим любопытством и, осторожно подняв оконную раму, долго
смотрели им в спину. Улица была длинная, и они шествовали по ней с гордым
видом, под руку - и молчали.
Дав волю воображению, можно было бы увидеть в этой чете пристыженных
мошенников, скованных невидимыми наручниками, но при более трезвой оценке
они показались бы просто людьми, которые смертельно устали друг от друга,
сами от себя и от всего, что есть в мире. И, повернув за угол, они как будто
и на самом деле исчезли из этого мира - во всяком случае для мистера и
миссис Боффин, так как старичкам больше не пришлось встречаться с супругами
Лэмл.
¶ГЛАВА III - Золотой Мусорщик, снова впадает в ничтожество§
В один из тех вечеров, когда в "Приюте" должно было состояться
очередное литературное чтение, мистер Боффин пообедал в пять часов,
поцеловал миссис Боффин и рысцой выбежал из дому, обеими руками прижимая к
груди толстую палку, которая и на этот раз нашептывала ему что-то на ухо.
Сосредоточенное выражение не сходило у него с лица, будто он старался не
пропустить ни слова из таинственных речей толстой палки. Это было лицо
человека, вникающего в какую-то запутанную историю, и, семеня мелкими
шажками по тротуару, мистер Боффин то и дело бросал на свою спутницу такие
взгляды, точно ему хотелось прервать ее возгласом: "Да быть того не может!"
Мистер Боффин и его палка добежали до перекрестка, где им, видимо,
предстояла встреча с кем-то, кто должен был в то же самое время появиться
здесь на пути от Клеркенуэла к "Приюту". На углу они остановились, и мистер
Боффин вынул из кармана часы.
- Придется подождать Венуса минут пять. Я малость поспешил.
Но Венус, будучи человеком пунктуальным, появился как раз в ту минуту,
когда мистер Боффин клал часы в карман. Он ускорил шаги, увидев, что его
ждут на условленном месте, и вскоре поравнялся с мистером Боффином.
- Спасибо. Венус, - сказал тот. - Спасибо, спасибо и еще раз спасибо!
За что мистер Боффин благодарил анатома, так и осталось бы неизвестным,
если бы сразу же вслед за тем не последовало разъяснения:
- Прекрасно, Венус, прекрасно! С тех пор как вы побывали у меня и
согласились прикинуться, будто у вас с Веггом все идет по-прежнему, я точно
подпорку за собой почувствовал! Прекрасно, Венус! Спасибо, Венус! Спасибо,
спасибо и еще раз спасибо!
Скромно потупив глаза, мистер Венус пожал протянутую ему руку, и они
оба зашагали по направлению к "Приюту".
- Как вы думаете, Венус, когда Вегг набросится на меня, - уж не сегодня
ли? - грустно спросил по пути мистер Боффин.
- Думаю, что сегодня, сэр.
- У вас есть какие-нибудь особые основания так думать, Венус?
- Да знаете ли, сэр, - ответил анатом, - на днях он опять пожаловал ко
мне проверить, цел ли наш товарец - как это у него называется; и сказал,
между прочим, что медлить больше нечего, надо приступать к делу в следующий
же раз, как вы придете. А так как следующий ваш приход ожидается сегодня,
сэр... - Со свойственной ему деликатностью мистер Венус ограничился намеком.
- Значит, вы полагаете, что сегодня он и прищемит мне нос? Так, Венус?
- спросил мистер Боффин.
- Именно так, сэр.
Мистер Боффин ощупал кончик носа, точно почувствовав прикосновение руки
Вегга.
- Он ужасный человек, Венус! Он страшный человек! Просто не знаю, как я
все это вынесу. Вы должны помочь мне, Венус. Я на вас полагаюсь, как на
человека порядочного, верного. Вы не оставите меня, Венус?
Мистер Венус подтвердил, что не оставит, и после этого мистер Боффин,
судя по выражению его лица, подавленный и встревоженный, продолжал путь
молча. В ответ на их звонок во дворе послышалось глухое постукиванье
деревянной ноги Вегга, и когда калитка скрипнула петлями, он сам, с ключом в
руках, предстал перед ними.
- Мистер Боффин? - сказал Вегг. - Давненько вас здесь не видали, сэр!
- Да, Вегг. Я был занят последнее время.
- Вот как, сэр! - воскликнул литературный человек и угрожающе фыркнул.
- Гм! А я поджидал вас, сэр, поджидал, так сказать, с особым нетерпением.
- Да что вы говорите, Вегг!
- Вот то самое и говорю, сэр! И если бы вы не пожаловали сегодня, я -
пропади все пропадом - заявился бы к вам завтра с утра собственной персоной.
Да-с!
- Надеюсь, ничего такого не случилось, Вегг?
- Нет, мистер Боффин, ничего такого не случилось, - последовал
язвительный ответ. - Что может случиться в Боффиновом "Приюте"? Входите,
сэр!
Здесь тенистый приют уготован тебе *,
Не на ложе из роз ты заснешь на заре.
Приходи, приходи, приходи, милый друг!
Ты придешь ли, придешь ли, придешь, милый друг?
Вызывающе, нагло сверкнули глаза мистера Вегга, когда после этой
вокальной цитаты он впустил своего патрона во двор и повернул ключ в замке.
Вид у мистера Боффина был пришибленный, покорный. И, шагая по двору следом
за ним, Вегг шепнул Венусу: "Полюбуйтесь на этого червя и баловня фортуны!
Он уже повесил нос на квинту!" А Венус шепнул Веггу: "Это потому, что он все
знает. Я ему все сказал, чтобы вам легче было".
Войдя в комнату, отведенную для литературных чтений, мистер Боффин
положил свою палку на отведенный ему ларь, сунул руки в карманы, высоко
поднял плечи, чуть не сбив с головы сдвинутую на затылок шляпу, и с тоской
во взоре посмотрел на Вегга.
- Как сообщил мне мой друг и компаньон, мистер Венус, - сказал этот
всесильный человек, - вам уже известно, что вы в нашей власти. Снимите
шляпу, и мы приступим к делу.
Мистер Боффин движением головы стряхнул шляпу на пол, сохраняя все ту
же позу и все то же грустное выражение лица.
- Начнем с того, что я буду называть вас просто Боффином, для
краткости, - сказал Вегг. - Не хотите, как хотите, - воля ваша.
- Пожалуйста, Вегг, я не возражаю, - ответил мистер Боффин.
- Тем лучше для вас, Боффин. Ну-с, желаете послушать чтение?
- Нет, сегодня я что-то не расположен, Вегг.
- Расположены или нет, все равно читать вам я не собираюсь, - продолжал
Вегг, блестящий замысел которого несколько потускнел после такого
непредвиденного ответа. - Хватит! Довольно я на вас трудился. Не позволю
какому-то мусорщику топтать меня ногами. Отказываюсь от должности наотрез,
но жалованье пусть идет по-прежнему.
- Если вы так решили, Вегг, - сказал мистер Боффин, покорно прижимая
руки к груди, - пусть будет по-вашему.
- И будет по-моему! - рявкнул тот. - Дальше. (Прежде чем приступить к
делу, надо навести порядки здесь.) Вы подослали в "Приют" своего
прислужника, который везде тут шныряет, за всеми подглядывает, все тут
разнюхивает, сопляк этакий!
- Когда я посылал его сюда, у него насморка не было, - сказал мистер
Боффин.
- Боффин! - вскричал Вегг. - Я вас предупреждаю - со мной шутки плохи!
Но тут мистер Венус вступился за мистера Боффина, заметив, что тот, по
всей вероятности, истолковал слова мистера Вегга буквально, поскольку и сам
он, Венус, только сейчас понял, что мистер Вегг выражался фигурально, а
вначале ему показалось: уж не страдает ли вышеупомянутый прислужник каким-то
недугом или дурной привычкой, лишающей общение с ним всякой приятности.
- Как там ни крути и как ни верти, - сказал мистер Вегг, - а его сюда
подослали, и он торчит здесь безвыходно. Так вот, я этого не потерплю. И
следовательно, от Боффина требуется перво-наперво, чтобы он призвал его сюда
и велел ему убираться подобру-поздорову.
Тем временем ничего не подозревающий Хлюп проветривал свои
многочисленные пуговицы у всех на виду, посреди двора. Мистер Боффин
растерянно помолчал минуту, потом поднял оконную раму и поманил его.
- От Боффина требуется, чтобы он, - продолжал Вегг, подбоченившись и
склонив голову набок, точно грозный обвинитель, допекающий свидетеля, -
чтобы он уведомил своего прислужника, что хозяин здесь я.
И когда сверкающий пуговицами Хлюп вошел в комнату, мистер Боффин,
безропотно покоряясь приказанию, сказал:
- Хлюп, друг мой, здесь хозяин мистер Вегг. Он не хочет тебя держать, и
тебе придется уйти отсюда.
- Раз и навсегда! - строго заявил мистер Вегг.
- Раз и навсегда, - повторил мистер Боффин.
Хлюп разинул рот, уставился на них во все глаза и во все пуговицы, но
Сайлас Вегг тут же, без малейшего промедления, вывел его во двор, взяв за
плечи, вытолкнул на улицу и запер за ним калитку.
- Вот теперь атмосфера сразу разрядилась, человеку есть чем дышать, -
сказал он, перенося через порог свою деревянную ногу и утирая платком лицо,
несколько покрасневшее с натуги. - Мистер Венус, сэр, возьмите стул. Боффин,
вы тоже можете сесть.
Не вынимая рук из карманов, мистер Боффин присел на самый кончик ларя,
весь сжался и устремил на всесильного Вегга заискивающий взгляд.
- Этот джентльмен, - сказал Сайлас, показывая на Венуса. - этот
джентльмен, Боффин, угощал вас подслащенной водицей, чего я делать не
намерен. Но ему не приходилось, как мне, влачить на себе Римское ярмо и от
него никто не требовал, чтобы он поставлял вашей ненасытной утробе разных
скупцов и скряг.
- Дорогой мой Вегг, я не предполагал... - начал было мистер Боффин, но
Сайлас перебил его на полуслове:
- Придержите язык, Боффин! Отвечайте, только когда вас спрашивают.
Этого вам будет вполне достаточно. Итак, вас уже известили, что вы присвоили
себе некое имущество, не имея на то ни малейшего права? Известили вас или
нет?
- Да, так мне говорил Венус, - ответил мистер Боффин, ища взглядом
поддержки у анатома.
- Так говорю вам я! - отрезал Сайлас. - Теперь глядите, Боффин, - вот
моя шляпа, вот моя палка. Посмейте только не посчитаться со мной, и я,
вместо того чтобы заключить с вами сделку, надену вот эту шляпу, возьму в
руки вот эту палку и пойду договариваться с законным наследником. Ну-с,
каков будет ваш ответ?
- Мой ответ будет таков, - сказал мистер Боффин, в волнении подавшись
всем телом вперед и положив руки на колени. - Мой ответ будет таков, что я
готов считаться с вами, Вегг. Так я говорил и Венусу.
- Совершенно верно, сэр, - подтвердил Венус.
- Вы слишком уж мягки, угощаете нашего приятеля подслащенной водицей,
сударь! - упрекнул его Сайлас, осудительно покачав своей деревянной башкой.
- Значит, Боффин, вы горите желанием заключить с нами сделку? Прежде чем
отвечать, вспомните про мою шляпу, а также про мою палку.
- Да, Вегг, я не отказываюсь от сделки с вами.
- "Не отказываюсь" - этого мало. Такого ответа я не приму. Вы желаете
заключить с нами сделку? Вы испрашиваете моего милостивого разрешения на то,
чтобы заключить сделку с нами? - Мистер Вегг снова подбоченился и склонил
голову набок.
- Да.
- Что "да"? - крикнул неумолимый Вегг. - Одного "да" мало! Мне
подавайте все полностью!
- Боже мой! - воскликнул горемычный старик. - До чего вы меня довели!
Да! Я испрашиваю вашего милостивого разрешения на то, чтобы заключить
сделку, если документ у вас вполне правильный.
- На этот счет можете не сомневаться, - сказал Сайлас, вытягивая шею. -
Собственными глазами во всем убедитесь. Документ вам покажет мистер Венус, а
я буду вас держать в это время. Далее, вы хотите знать, каковы наши условия?
А именно размеры денежного вознаграждения и самую суть договора? Кого я
спрашиваю, вас или нет?
Мистер Боффин не сразу нашелся что ответить.
- Боже мой! - снова воскликнул горемычный старик. - До чего вы меня
довели - просто ум за разум заходит! Куда такая спешка? Будьте любезны,
Вегг, скажите, какие ваши условия.
- Слушайте, Боффин, - ответил Сайлас. - Слушайте внимательно, потому
что это самые божеские условия, и на другие я не пойду. Вы присовокупите
вашу гору мусора (ту маленькую, что все равно вам отойдет) к прочему
имуществу, потом разделите все наследство на три части, одну часть оставите
себе, а от двух других откажетесь в нашу пользу.
Взглянув на вытянувшуюся физиономию мистера Боффина, мистер Венус
скривил рот на сторону, ибо он не ожидал такого грабительского запроса.
- Стойте, Боффин, - продолжал Вегг. - Это еще не все. Вы уже успели
порастрясти денежки - потратили кое-что на себя. Я этого не потерплю. Вы
купили дом. За него мы с вас вычтем.
- Вы меня разорите, Вегг, - слабо запротестовал мистер Боффин.
- Стойте, Боффин, это еще не все. Вы оставите горы мусора на мое
попечение до тех пор, пока их не свезут отсюда. Если там обнаружатся
какие-нибудь ценности, ведать ими буду я. Затем вы предъявите контракт на
продажу мусора, чтобы мы знали до последнего пенни, на какую сумму он
заключен, а также составите подробную опись всего остального имущества.
Когда горы мусора сровняют с землей, тогда мы произведем окончательный
расчет.
- Ужасно, ужасно, ужасно! Я кончу жизнь в работном доме! - воскликнул
Золотой Мусорщик, схватившись за голову.
- Стойте, Боффин, это еще не все. Вы, не имея на то никакого права,
вечно копались тут во дворе. Вас заставали тут во дворе за этим занятием.
Две пары глаз, которые сейчас смотрят вам в лицо, видели, как вы откопали
здесь голландскую флягу.
- Она моя собственная, Вегг! - взмолился мистер Боффин. - Я сам ее туда
зарыл.
- Что в ней было, Боффин? - вопросил Сайлас.
- Ни золота не было, ни серебра, ни ценных бумаг, ни бриллиантов, -
словом, ничего такого, что можно обратить в деньги, Вегг. Клянусь вам
честью!
- Мистер Венус, - сказал Вегг, с многозначительным и самодовольным
видом глядя на своего компаньона. - Будучи готовым к уклончивому ответу
этого мусорщика, я набрел на одну мысль, которую, надеюсь, вы тоже
поддержите. За эту флягу мы взыщем с мусорщика тысячу фунтов.
Мистер Боффин громко застонал.
- Стойте, Боффин, это еще не все. У вас в услужении находится некий
проныра и фискал по имени Роксмит. Пока мы не закончим своих дел, ему здесь
не место. Его надо уволить.
- Роксмит уже уволен, - глухо проговорил мистер Боффин, закрыв лицо
руками и покачиваясь всем телом взад и вперед.
- Уволен? - изумился Вегг. - Ну что ж, Боффин, тогда это все.
Так как горемычный старик продолжал покачиваться взад и вперед и время
от времени издавал стоны, мистер Венус стал уговаривать его мужественно
снести удар судьбы, а самое главное, не спеша, исподволь привыкать к своему
новому положению. Но об этом самом главном Сайлас Вегг как раз и слышать не
захотел. "Да или нет, и никаких проволочек!" - Упрямец твердил этот девиз,
грозя кулаком мистеру Боффину и угрожающе постукивал своей деревяшкой по
полу.
Под конец мистер Боффин взмолился, чтобы ему дали возможность
передохнуть хоть четверть часа и употребить это время на освежительную
прогулку по двору. Мистер Вегг оказал такую милость с большой неохотой, и то
лишь при условии, что он будет сопровождать мистера Боффина, так как тот,
предоставленный самому себе, чего доброго откопает что-нибудь в мусоре. Вряд
ли мусорным кучам приходилось осенять своей тенью более нелепое зрелище, чем
то, что являли собой мистер Боффин, в полном смятении духа семенивший
мелкими шажками по двору, и мистер Вегг, который вприпрыжку еле поспевал за
своей жертвой и жадно следил, не глянет ли она туда, где таятся несметные
сокровища. Когда положенные четверть часа истекли, мистер Вегг приковылял к
финишу, запыхавшись и окончательно выбившись из сил.
- Ну, что тут поделаешь! - С этими словами мистер Боффин в отчаянии
упал на ларь и так глубоко засунул руки в карманы, точно они у него были
бездонные. - Зачем мне прикидываться, будто я могу тягаться с вами, когда
тут ничего не поделаешь! Принимаю все ваши условия, только покажите мне этот
документ, я хочу его видеть!
Вегг, которому не терпелось заклепать гвоздь, уже вогнанный по самую
шляпку, заявил, что не пройдет и часа, как Боффину все покажут. Взяв его с
этой целью под конвой, мистер Вегг нахлобучил ему шляпу на голову и вывел
под руку во двор, тем самым утвердив свою власть над душой и телом этого
горемыки, точно его злой гений, принявший видимую форму, равной которой по
нелепости и мрачности не было даже в собрании редкостных уродцев мистера
Венуса. Белобрысый анатом следовал за ними по пятам, будто и на самом деле
служа подпоркой мистеру Боффину, по крайней мере в физическом смысле, так
как подпереть его морально ему до сих пор не представилось возможности.
Мистер Боффин быстро семенил по тротуару и то и дело приводил Сайласа Вегга
в столкновение с прохожими, уподобляясь собаке нищего слепца, не очень-то
внимательно исполняющей обязанности поводыря.
Таким образом они добрались до заведения мистера Венуса, и, надо
сказать, в довольно разгоряченном состоянии. Особенно ярко пылала физиономия
у мистера Вегга, который, стоя посреди тесной лавки, первые несколько минут
не мог выговорить ни слова, а все только отдувался и вытирал голову носовым
платком.
Тем временем мистер Венус, предоставивший лягушкам доводить свою дуэль
до конца при свечах к вящему удовольствию прохожих, прикрыл окно ставнями.
Когда же в лавке наступил уютный полумрак и дверь была заперта на крючок, он
сказал обливающемуся потом Сайласу:
- Теперь можно предъявить документ. Как вы полагаете, мистер Вегг?
- Не торопитесь, сэр, - ответила эта достойнейшая личность. - Не
торопитесь. Сделайте одолжение, подвиньте вон тот ящик, где, как вы когда-то
говорили, у вас хранится разное. Подвиньте его на середину лавки, поближе ко
мне.
Мистер Венус так и сделал.
- Хорошо, - сказал Сайлас, озираясь по сторонам. - Оч-чень хорошо!
Теперь, сэр, сделайте одолжение и подайте мне вон тот стул, а я поставлю его
на ящик.
Венус подал ему стул.
- Ну-с, Боффин, - сказал Вегг, - влезайте туда и садитесь.
Мистер Боффин поднялся на это возвышение, точно с него должны были
писать портрет, или подвергать его гальванизации, или посвящать в масоны *,
словом, причинять ему какие-то неприятности, и сел на стул.
- Ну-с, мистер Венус, - сказал Сайлас, снимая куртку, - когда я обхвачу
нашего приятеля сзади поперек туловища и прижму к спинке стула, можете
показать ему то, чего он так добивается. Если вы будете держать в одной руке
это самое, а в другой свечку, он прекрасно все прочитает.
Мистер Боффин, видимо, хотел воспротивиться таким предупредительным
мерам, но был вынужден покориться обстоятельствам, ибо Вегг тут же обхватил
его сзади. Венус показал ему документ, и он стал медленно читать его вслух -
так медленно, что мистер Вегг, державший его вместе со стулом, точно борец
своего противника, снова зашелся от натуги.
- Венус, скажите, когда положите бумагу на место, - с трудом выговорил
он. - Мочи моей больше нет.
Наконец документ спрятали, и Вегг, который занимал последние несколько
минут такое неудобное положение, какое можно сравнить только с положением
очень настойчивого человека, безуспешно старающегося стать на голову, тяжело
отдуваясь, повалился на скамью. Что касается мистера Боффина, то он даже не
попытался слезть со своего постамента и сидел там, скорбно опустив голову.
- Ну-с, Боффин, - сказал Вегг, как только дар речи вернулся к нему. -
Теперь вам все ясно.
- Да, Вегг, - чуть слышно ответил мистер Боффин. - Теперь мне все ясно.
- Сомнений у вас больше нет, Боффин?
- Нет, Вегг, нет. Какие там сомнения, - последовал грустный ответ.
- Ну так вот, смотрите, - сказал Вегг. - Чтобы все условия выполнялись
свято. Мистер Венус, если, ради столь знаменательного события, у вас в доме
отыщется что-нибудь покрепче китайского чая, я на правах дружбы позволю себе
напроситься на угощение.
Вняв напоминанию о законах гостеприимства, мистер Венус поставил на
стол бутылку рома. На вопрос: "Будете разбавлять, мистер Вегг?", этот
джентльмен благодушно ответил: "Нет, сэр, пожалуй, не буду. Ради столь
знаменательного события следует отдать предпочтение горлодеру".
Отказ мистера Боффина от рома и возвышенное положение, которое он
занимал, могли только способствовать тому, чтобы к нему обращались с
вопросами. Приложившись к стаканчику, Вегг бесцеремонно оглядел его с головы
до ног и произнес громким голосом:
- Боф-фин!
- Слушаю, Вегг, - ответил тот, со вздохом отвлекаясь от своих мыслей.
- Я не упомянул еще об одном условии, потому что эта мелочь сама собой
разумеется. За вами нужен глаз да глаз. Придется взять вас под наблюдение.
- Я не совсем понимаю...
- Ах, не понимаете? - язвительно повторил Вегг. - Куда же девалась ваша
смекалка, Боффин? Так вот, имейте в виду - пока мусор оттуда не вывезли и
пока мы не завершим нашей сделки, ответственность за все имущество лежит на
вас. И отвечать вам придется передо мной. Мистер Венус тот поит вас
подслащенной водицей, так я займусь вами сам.
- Я сейчас сидел и думал, - с тоской в голосе проговорил мистер Боффин,
- думал о том, что мне придется держать все это в тайне от моей старушки.
- О чем это вы - о разделе имущества? - осведомился Вегг, наливая себе
третий стаканчик горлодера, ибо второй был уже выпит.
- Да. Если из нас двоих моя старушка умрет первая, пусть, бедняжка, так
и думает до конца дней своих, что наследство все еще мое и я расходую его
бережно.
- Сдается мне, Боффин, - сказал Вегг, с проницательным видом покачивая
головой и так коряво подмигивая, будто веко у него было деревянное, -
сдается мне, что вы отыскали это в какой-нибудь книжке про какого-нибудь
старикашку, который слыл скрягой и прикидывался, будто денег у него куры не
клюют. Впрочем, меня это не касается.
- Неужели вы не понимаете, Вегг? - жалобно проговорил мистер Боффин. -
Неужели вы не понимаете? Моя старушка так привыкла к тому, что мы богаты.
Для нее это будет тяжелым ударом.
- Нечего тут понимать! - вскипел Вегг. - Ваша доля будет ничуть не
меньше моей. Чем вы лучше меня?
- Кроме того, - мягко продолжал мистер Боффин, - моя старушка честных
правил.
- А она чем лучше меня? Я тоже честных правил! - осадил его Вегг.
Этот пункт переговоров, видимо, вывел мистера Боффина из терпения, но
все же он сдержался и сказал более или менее покорно:
- Все-таки, Вегг, от моей старушки это надо скрыть.
- Ну, что ж, хотите скрыть, так скрывайте, - проговорил Вегг
пренебрежительно, но, видимо, боясь испортить дело отказом. - Уж от меня-то
она ничего не узнает, а я и без того не выпущу вас из-под моего строгого
надзора. И я ведь ничем не хуже вас, даже лучше. Приглашайте меня к обеду. И
вообще я буду захаживать к вам запросто. Небось раньше вы с вашей старушкой
не гнушались мной, когда я помогал вам уплетать телятину и пироги. А кто
здесь жил
до вас? Мисс Элизабет, Маленький мистер Джордж, тетушка Джейн и
дядюшка Паркер - вот кто жил!
- Побольше спокойствия, мистер Вегг, побольше спокойствия, - воззвал к
нему Венус.
- То есть побольше подслащенной водицы, сэр? - огрызнулся тот несколько
заплетающимся языком. - Я взял его под надзор, и я буду надзирать за ним!
И перед флотом Нельсон рек: *
"Пусть этот честный человек
Почтет за долг караулить Боффина!"
Боффин! Я провожу вас домой.
Мистер Боффин покорно слез с возвышения и отдался в руки Сайласа,
предварительно дружески пожав руку мистеру Венусу. Надзиратель и
поднадзорный снова вышли на улицу и через некоторое время остановились у
особняка мистера Боффина.
Но даже тут, когда мистер Боффин попрощался со своим стражем и отпер
дверь собственным ключом и осторожно притворил ее за собой, - даже тут
всемогущему Сайласу понадобилось еще раз убедиться, насколько сильна только
что обретенная им власть.
- Боф-фин! - крикнул он в замочную скважину.
- Да, Вегг? - послышалось из той же замочной скважины.
- Выходите. Покажитесь мне еще раз. Дайте поглядеть на себя.
Мистер Боффин, - о, как низко пал он с высот блаженного неведения! -
покорно отворил дверь.
- Так! Ну, теперь можете идти и ложиться спать, - сказал Вегг,
осклабившись.
Не успела дверь затвориться, как он опять позвал в замочную скважину:
- Боф-фин!
- Да, Вегг?
На этот раз Сайлас ничего не сказал и только изобразил посредством
пантомимы, как он прищемит нос мистеру Боффину, который стоял по ту сторону
двери, нагнувшись к замочной скважине. Потом он беззвучно рассмеялся и
заковылял домой.
¶ГЛАВА IV - Тайный брак§
Однажды ранним утром, торопясь отнюдь не в контору, херувимчик-папа
поднялся с постели осторожно, тихонько, чтобы не разбудить величественной
мамы, покоившейся рядом с ним. У папы было назначено в этот день важное
свидание с обворожительной женщиной.
Однако папа и обворожительная женщина не собирались выходить из дому
вместе. Белла встала около четырех часов утра, а шляпки на ней до сих пор
почему-то не было. Она поджидала папу на лестнице - точнее, сидя на верхней
ступеньке, и, видимо, поджидала его только для того, чтобы поскорее
выпроводить из дому.
- Завтрак готов, сэр, - шепнула она папе, крепко обнимая его. - Вам
остается только поскорее все съесть и все выпить и пуститься наутек. Как ты
себя чувствуешь, папа?
- Насколько я могу судить, ничуть не лучше взломщика, который еще
новичок в деле и торопится поскорее унести ноги, покуда его не застигли на
месте преступления.
Беззвучно рассмеявшись, Белла подхватила папу под руку и на цыпочках
повела его вниз, в кухню, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы
приложить указательный палец сначала к своим розовым губкам, а потом к губам
папы, по излюбленному ею способу целовать его.
- Ну, а как ты-то себя чувствуешь, друг мой? - спросил Р. У., когда
Белла подала ему завтрак.
- Я радуюсь, папочка, что прорицатель не ошибся и что наш хороший
маленький человечек ведет себя так, как было предсказано.
- Гм! Хороший маленький человечек - только он один? - воскликнул Р. У.
Белла наложила еще одну печать на папины губы, потом опустилась на
колени рядом с ним и сказала:
- Слушайте, сэр! Если вы сегодня станете у черты вместе со мной, как вы
думаете, что вам за это будет? Что обещано в награду тому, кто покажет себя
молодцом при некоторых известных вам обстоятельствах?
- Забыл, мое сокровище, честное слово, забыл. Нет, кажется, помню! Уж
не об этих ли прелестных локонах шла у нас речь? - И он ласково провел рукой
по ее волосам.
- В самом деле, не о них ли! - воскликнула Белла, притворно надув
губки. - Вот это мне нравится! Да будет вам известно, сэр, что прорицатель с
радостью заплатил бы пять тысяч гиней (если бы это было ему по карману,
чего, увы! о нем сказать нельзя) за тот прелестный локон, который я отрезала
для вас! Вы, сэр, даже вообразить себе не можете, сколькими поцелуями он
осыпал ту жалкую (по сравнению с вашей) прядку, что я отрезала ему. И он
носит мой подарок на груди - да! Ближе к сердцу! - Белла несколько раз
кивнула: - У самого сердца. Но так и быть, вы сегодня пай-мальчик и другого
такого пай-мальчика не сыщешь во всем белом свете, и за это я награжу вас
цепочкой, сплетенной из моих волос, и надену ее вам на шею собственноручно.
Когда папа наклонил голову, она немножко прослезилась, а потом сказала,
предварительно утерев слезы о его белую жилетку и рассмеявшись над
несуразностью такого поступка:
- Теперь, папочка, я возьму тебя за руки, сложу их ладонями вместе, а
ты повторяй следом за мной: "Моя маленькая Белла..."
- Моя маленькая Белла, - повторил папа.
- Я тебя очень люблю...
- Я тебя очень люблю, моя дорогая, - сказал папа.
- От себя ничего добавлять не полагается, сэр. Ведь в церкви вы
повторяете только то, что говорит священник, так и тут: будьте добры
следовать за мной.
- "Мою дорогую" беру назад, - сказал папа.
- Вот богобоязненный мальчик! Ну, дальше: ты всегда была...
- Ты всегда была... - повторил папа.
- ...злющей...
- Неправда, - сказал папа.
- ...злющей (слышите, сэр?). Злющей, капризной, привередливой,
неблагодарной дрянью. Но будем надеяться, что теперь ты исправишься, и я
благословляю и прощаю тебя. - Тут она забыла, что папе надо повторять все
это, и кинулась ему на шею. - Папочка! Если бы кто знал, сколько я сегодня
думала о нашей первой встрече со старым мистером Гармоном - помнишь, ты мне
рассказывал, как я тогда топала ногами, ревела и колотила тебя этим
ненавистным капором! Родной мой! У меня теперь такое чувство, будто я с
самого рождения только и знала, что топать ногами, реветь и колотить тебя
своими отвратительными капорами!
- Вздор, моя дорогая! А что до капоров, то капоры у тебя всегда были
очень миленькие, потому что шли к тебе или, может, ты сама к ним шла, не
знаю, но так всегда было, сколько я тебя помню.
- Бедненький мой папа! А когда колотят капором, это больно? - покаянным
тоном спросила Белла, что не помешало ей фыркнуть, как только она
представила себе это зрелище.
- Нет, дочка. Муха и та не почувствует.
- Но я, наверно, хотела сделать тебе больно, иначе незачем было и
колотить, - сказала Белла. - Папа, а за ноги я тебя щипала?
- Так, слегка, душенька. А знаешь, не пора ли мне...
- Пора, пора! - воскликнула Белла. - Если я не перестану болтать, тебя,
чего доброго, сцапают тут. Беги, папа, беги!
Осторожно, на цыпочках, они поднялись по ступенькам, Белла так же
осторожно отомкнула запор на двери, и, получив на прощанье крепкий поцелуй,
папа вышел из дому. Отойдя на несколько шагов, он оглянулся; тогда Белла
послала ему воздушный поцелуй и выставила ножку, показывая воображаемую
черту.
Он сделал то же самое, подтвердил, что все помнит, и быстро зашагал
дальше.
Час-другой Белла задумчиво бродила по садику около дома, а потом,
поднявшись в спальню, где мирно почивала неукротимая Лавви, надела, казалось
бы простенькую, но тем не менее коварную по своему изяществу шляпку, еще
накануне сделанную ее собственными руками.
- Я пойду погулять, Лавви, - сказала она, нагибаясь и целуя сестру.
Неукротимая быстро повернулась на другой бок, пробормотала, что вставать еще
рано, и, не очнувшись как следует, снова погрузилась в сон.
Полюбуйтесь теперь на Беллу! Полюбуйтесь, как эта девушка, милее
которой не видело даже летнее солнце, легкой походкой идет по улице!
Полюбуйтесь на папу, который поджидает Беллу, спрятавшись за водокачку, по
меньшей мере в трех милях от своего родного дома! Полюбуйтесь на Беллу и
папу, когда они садятся на первый пароход, направляющийся ранним утром из
Лондона в Гринвич!
Кто-нибудь ждет их в Гринвиче? Весьма возможно. Во всяком случае,
мистер Джон Роксмит появился на пристани почти за два часа до того, как
покрытый угольной (а для него золотой) пылью маленький пароходик начал
разводить пары в Лондоне. Весьма возможно. Во всяком случае, мистер Джон
Роксмит выказал явное удовлетворение, увидев их на борту этого пароходика.
Весьма возможно. Во всяком случае, Белла, едва ступив на берег, как ни в чем
не бывало взяла мистера Джона Роксмита под руку, и они пошли с пристани в
облаке такого счастья, что оно подняло с земли одного угрюмого, как сыч,
старого инвалида * и отправило его следом за ними на разведку. Обе ноги были
деревянные у этого старого инвалида, и за минуту до того, как Белла сошла с
парохода и продела свою доверчивую руку под локоть Роксмита, единственный
смысл существования заключался для этого старого сыча в табаке, да и в нем
вечно была нехватка. Выбросило на сушу старого сыча, и сидел он, увязнув по
самый бушприт в тине, когда Белла в один миг сняла его с мели и пустила в
плаванье.
Скажи, несущийся впереди херувим-папаша, к какой цели мы держим курс
прежде всего? Таким или подобным ему вопросом задался старый сыч, с
любопытством вытянув шею и будто даже стараясь привстать на цыпочки на своих
деревяшках, лишь бы не упустить Р. У. из виду в толпе. Но, как вскоре же
выяснилось, цель в данном случае была одна-единственная: херувим-папаша
несся прямо к гринвичской церкви повидаться со своими сородичами.
Да, с сородичами, ибо старый сыч, воспринимавший чуть ли не все события
в жизни как помеху при жевании табака, который в таких случаях забивал ему
весь рот, не мог не подметить фамильного сходства между херувимами с
церковных карнизов и херувимом в белом жилете. Его деревянным лапам,
вероятно, поддавали жару смутные воспоминания о праздничных открытках в день
святого Валентина * с ангелочками, которые, будучи одеты гораздо более
легкомысленно (для нашего-то климата, славящегося своей переменчивостью!),
вели влюбленных к алтарю. Как бы там ни было, но он снялся с якоря и
пустился в погоню за нашими героями.
Итак, херувим, сияя улыбками, выступал первым, Белла и Джон Роксмит шли
позади, а старый сыч липнул к ним, как смола. Уже много, много лет лишенная
крыльев душа старого сыча только и звала, что присматривать за его
деревянными ногами, но вот Белла привезла ей на пароходе новые крылья, и
теперь она снова взмахнула ими, как встарь.
Даже попутный ветер счастья не мог придать старому сычу поворотливости,
но он догадался взять наперерез к церкви и начал отстукивать своими
деревяшками, точно колышками в криббедже *. Когда же сумрак церковного
портала поглотил тех, за кем велась погоня, победоносный старый сыч оказался
тут как тут и тоже скрылся в сумраке. Но к этому времени страх, как бы их не
застигли врасплох, достиг у херувимоподобного родителя наивысшей степени, и
если бы не две деревянные ноги, на которых передвигался старый сыч, нечистая
совесть могла бы подсказать херувиму, что это не какой-то там инвалид, а
его, Р. У., величавая супруга, переряженная, прибыла в Гринвич, в карете,
заложенной грифонами, точно злая волшебница на крестины принцессы, и теперь
наколдует что-нибудь страшное во время бракосочетания. И в самом деле, у
него были основания, чтобы на минуту побелеть как полотно и шепнуть Белле:
- Кто это там? Неужели твоя мама? - что относилось к загадочному шороху
в дальнем углу церкви, по соседству с органом, и чьим-то осторожным шагам,
которые, впрочем, тут же и утихли и больше не слышались, хотя мы-то еще
услышим о них в нашем правдивом отчете об этом венчании.
Кто ныне обручается друг другу? - Я, Джон, и я, Белла. Кто отдает
невесту в супружество? - Я, Р. У. А теперь, старый сыч, поскольку Джон и
Белла стали мужем и женой, считай обряд венчания законченным и уноси свои
деревяшки из храма. Примерно то же самое сказал и священник, обращаясь, как
положено по требнику, к прихожанам, представленным в данном случае особой
вышеупомянутого сыча.
Церковный портал, на веки вечные поглотивший Беллу Уилфер, уже не мог
освободить эту девушку и вместо нее выпустил на залитую веселым солнцем
улицу миссис Джон Роксмит. Долго, долго стоял на ступеньках старый сыч,
будто в чаду глядя вслед прелестной новобрачной, и у него было странное
чувство, что все это приснилось ему во сне.
А Белла вскоре вынула из кармана маленький конверт и прочла вслух папе
и Джону письмо, точную копию которого мы приводим здесь:
"Милая мама!
Надеюсь, ты не рассердишься на то, что я, счастливица, вышла замуж за
мистера Джона Роксмита, который горячо любит меня, и если я заслуживаю такую
любовь, то разве лишь тем, что сама люблю его всем сердцем. Я решила не
говорить о нашей свадьбе заранее, чтобы дома не вышло каких-нибудь
неприятностей. Пожалуйста, расскажи обо всем этом папочке. И передай мой
поцелуй Лавви.
Любящая тебя дочь Белла (P. S. - Роксмит)".
Вслед за тем Джон Роксмит приклеил на Беллино письмо физиономию
королевы (когда же еще ее королевское величество выглядела такой милостивой,
как в это благословенное утро!). Белла сбегала в почтовую контору и,
вернувшись, весело сказала:
- Ну, папочка, теперь ты спасен, и никто не съест тебя живьем.
Первое время папа, совесть которого была потревожена до самых глубин,
не надеялся на свое спасение, и ему то и дело мерещились величественные
матроны, притаившиеся в засаде под совершенно безобидными деревьями
гринвичского парка, или же казалось, будто некий грозный лик, повязанный
хорошо известным ему платком, сурово взирает на него из окна обсерватории,
где столпы Королевского астрономического общества ведут еженощное наблюдение
за мерцающими звездами. Но минуты бежали одна за другой, и поскольку миссис
Уилфер так и не появилась во плоти, он несколько приободрился и с весельем в
сердце и разгоревшимся аппетитом направил свои стопы к коттеджу мистера и
миссис Джон Роксмит в Блэкхизе, где их ждал завтрак.
Скромный маленький коттедж, но как в нем светло и чисто, и какой
прелестный завтрак сервирован на белоснежной скатерти! Прислуживала за
столом, порхая как летний ветерок, молодая девица - вся розовая, вся в
лентах. Девица эта поминутно заливалась румянцем (будто не Белла, а она сама
только что вышла замуж) и в то же время утверждала власть прекрасного пола
над Джоном и папой, как бы говоря им своей ликующей, восторженной суетней:
"Вот, джентльмены, что со всеми вами бывает, когда вы попадаетесь к нам на
расправу!" Эта самая молодая девица была Беллина служанка, и она вручила
своей хозяйке связку ключей от самых разнообразных сокровищ, как то: специй,
маринадов, варений, солений, и после завтрака все занялись их осмотром,
причем Белла заявила, что "папа должен отведать всего понемножечку, Джон, не
то счастья не будет", и тогда папе насовали полон рот всяких вкусных вещей,
и он не знал, что со вcем этим делать.
А потом - вот они все трое в экипаже. Чудесная поездка, чудесная
прогулка среди цветущего вереска. И вдруг - полюбуйтесь-ка! Все тот же
старый сыч сидит на лужайке, вытянув перед собой свои деревянные ноги и,
видимо, размышляя о коловращении жизни. И удивленная Белла весело говорит
ему: "А-а! Еще раз здравствуйте! Какой же вы славный старичок!" На что
старый сыч отвечает следующее: сегодня утром ему довелось присутствовать при
ее венчании, красавица моя, и если на него не рассердятся за такую смелость,
он хочет пожелать ей счастья, самого попутного из всех попутных ветров и
безоблачной погоды. И потом, крикнув на всякий случай "ура!", он
взгромоздился на свои деревяшки, снял шляпу и стал навытяжку с галантностью
настоящего моряка - надежной опоры нашей страны.
Приятно было смотреть на этого старого морского волка, когда он стоял
посреди цветущего луга и размахивал своей плоской шляпой, а ветер ерошил ему
жиденькие, седые волосы, точно Белла и впрямь пустила его в плаванье по
синим морским волнам. "Милый старенький инвалид, - сказала Белла, - я так
счастлива, что мне хочется и вас осчастливить". И старый сыч ответил ей:
"Допустите меня к ручке, прелесть моя, и ваше желание исполнится". И оно
исполнилось ко всеобщему удовлетворению, и если в тот день старый сыч не
залил за галстук, а следовательно, не оскорбил ревнителей трезвости в их
лучших чувствах, то это было отнюдь не потому, что у него не хватало средств
на выпивку.
Но гвоздем дня оказался свадебный обед, ибо, знаете, что задумали
молодожены? Они задумали устроить этот обед в той самой комнате той самой
гостиницы, где папа когда-то пировал с обворожительной женщиной! Белла села
между папой и Джоном и, уделяя им обоим внимание по возможности поровну, все
же сочла нужным напомнить папе (в отсутствие лакея), что отныне он уже не
сможет называть ее
своей обворожительной женщиной.
- Я сам это знаю, друг мой, - ответил херувим, - и с радостью
отступаюсь от тебя.
- С радостью, сэр? А я-то думала, что разобью вам сердце!
- И разбила бы, друг мой, если бы я потерял тебя навеки.
- Но ты же знаешь, что этого никогда не будет! Ведь знаешь, мой бедный
папочка? Теперь ты обзавелся новым родственником, только и всего. И этот
родственник будет любить и почитать тебя не меньше, чем я сама, потому что
он любит меня, а ты мой отец. Ведь ты знаешь это, мой миленький папочка?
Смотри! - Белла приложила пальчик сначала к своим губам, потом к папиным,
потом опять к своим и, наконец, к губам мужа. - Вот, папа. Теперь между нами
троими заключен союз!
Появление обеда помешало одному из очередных исчезновений Беллы -
помешало весьма серьезно, так как обед был подан под надзором
величественного джентльмена в черном облачении и белом галстуке, походившего
на священника гораздо больше, чем священник в том храме, и, может быть, даже
поднявшегося на более высокое место в англиканской церкви - чуть ли не на
самую колокольню. Этот священнослужитель, совещаясь вполголоса с Джоном
Роксмитом относительно пунша и вин, склонил к нему голову, будто снизойдя до
папистского обряда тайной исповеди, когда же Джон сказал что-то такое, что
не встретило его сочувствия, потемнел лицом и принял укоризненный вид - того
и гляди наложит эпитимию на грешника!
Какой это был обед! Все виды рыб, что плавают в море, бесспорно
приплыли сюда, на стол, и если среди них не удавалось обнаружить родичей тех
разноцветных рыбок, которые бормотали нечто невнятное в 1001 ночи (наподобие
наших министров, выступающих в палате общин), а потом спрыгнули со
сковороды, то это объяснялось лишь тем, что все они стали одного цвета, ибо
их запекли в тесте заодно с уклейкой. И все блюда, приправленные Блаженством
(которое не всегда имеется в Гринвиче), казались одно лучше другого, а
золотистые вина были разлиты по бутылкам еще в золотом веке и сберегли свою
игру до сегодняшнего дня.
Но самое лучшее во всем этом было то, что Белла, Джон и херувим
заключили между собой договор: ни в коем случае не выдавать, какое событие
они сегодня празднуют. Впрочем, надзирающему за обедом священнослужителю,
архиепископу Гринвичскому, все было известно, причем с такой достоверностью,
как будто он сам совершал бракосочетание. И величественный вид, с которым
его милость без всякого зова примкнул к их договору и всячески подчеркивал,
что прислугу не следует посвящать в него, придал еще большую парадность
этому пиршеству.
Среди официантов был один простоватый щупленький юнец на тонких ножках,
еще не постигший всей премудрости своего ремесла и с душой явно
романтического склада, да к тому же по уши (чтобы не сказать безнадежно)
влюбленный в какую-то девицу, не подозревающую о его достоинствах. Несмотря
на простодушие, этот наивный юноша не мог не учуять истинного положения дел,
но ограничивался при исполнении своих обязанностей тем, что с томным видом
стоял у буфета, восхищенно поглядывая на Беллу, когда ей ничего не
требовалось, и опрометью кидаясь к ней, когда она требовала что-нибудь. Но
его милость, архиепископ, то и дело вставлял своему подчиненному палки в
колеса, оттирал его локтем в самые выигрышные моменты, давал унизительные
поручения, как, например, принести растопленного масла, и когда тому
удавалось заполучить в свои руки какое-нибудь стоящее блюдо, сам завладевал
им и приказывал юнцу отойти в сторону.
- Вы уж извините этого молодого человека, сударыня, - внушительным
голосом проговорил архиепископ. - Его держат здесь на испытании, и он у нас
долго не продержится.
Это побудило Джона Роксмита заметить как бы невзначай:
- Белла, душенька, наше сегодняшнее празднество удалось лучше
прошлогодних, и мы и впредь будем справлять годовщину нашей свадьбы здесь.
На что Белла ответила, сделав в высшей степени неудачную попытку
принять вид солидной замужней женщины:
- Да, ты прав, милый.
Тут архиепископ Гринвичский солидно кашлянул, чтобы привлечь внимание
своего причта, состоявшего из трех человек, и зорко глянул на каждого по
очереди, как бы говоря:
- Призываю вас именем господа бога принять сие на веру.
Далее он собственноручно подал на стол десерт, что гости должны были
истолковать следующим образом: "Пришло время, когда мы сможем обойтись без
услуг этих ничтожеств, не удостоенных нашего доверия", - и удалился бы с
полным достоинством, если бы этому не воспрепятствовал отчаянный поступок,
мысль о котором могла родиться только в затуманенном мозгу принятого на
испытание юноши. Найдя, как на грех, в недрах гостиницы букетик флердоранжа,
он, никем не замеченный, приблизился с ним к столу и поставил его в миске
для омовения пальцев возле прибора Беллы. Архиепископ незамедлительно изгнал
и отлучил от церкви дерзновенного... но сделанного, не воротишь.
- Сударыня, - сказал архиепископ, вернувшись в комнату один, - я
полагаю, вы сочтете возможным пренебречь этой выходкой, так как она
совершена совсем молодым человеком, которого взяли на испытание и который,
разумеется, не отвечает нашим требованиям.
С этими словами он склонился в торжественном поклоне и вышел, а они все
трое расхохотались и хохотали долго и весело.
- Стоило притворяться! - воскликнула Белла. - Все равно их не
проведешь. Это, должно быть, потому, папа и Джон, что у меня такой
счастливый вид!
Тут Роксмит счел необходимым потребовать от жены очередного
исчезновения, на что она покорно согласилась, сказав приглушенным голосом из
своего тайника:
- Папа, ты помнишь, как мы с тобой толковали однажды о кораблях?
- Помню, друг мой.
- А разве не странно, папа, что ни на одном из тех кораблей не было
Джона?
- Нисколько не странно, друг мой.
- Как же так? Папа!
- А вот так, друг мой. Откуда узнаешь заранее, что есть на тех
кораблях, которые идут к нам и сейчас из неведомых морей?
Белла молчала, продолжая оставаться невидимкой, а ее отец продолжал
есть и пить до тех пор, пока не вспомнил, что ему пора домой, в Холлоуэй.
- Я не могу так сразу убежать от вас, - добавил херувим. - Просто грех
не выпить за то, чтобы мы не последний раз праздновали этот счастливый день.
- Правильно! Еще десять тысяч раз отпразднуем! - воскликнул Джон. -
Наливаю бокал моему сокровищу и себе.
- Джентльмены! - начал херувим, как истый англосакс облекая свои
чувства в форму спича и адресуясь к мальчишкам внизу, которые наперебой друг
перед другом ныряли с головой в прибрежную тину за монетами в шесть пенсов.
- Джентльмены... и Белла с Джоном, вы, разумеется, знаете, что я не
собираюсь утруждать вас своими разглагольствованиями по поводу имевшего
места события. И вам не трудно угадать, каков будет мой тост и даже какими
словами я его выражу. Джентльмены... и Белла с Джоном, это событие так меня
взволновало, что я боюсь дать волю своим чувствам. Но, джентльмены... и
Белла с Джоном, за то участие, которое мне удалось принять в нем, за то
доверие, которое вы мне оказали, за то, что вы не сочли меня лишним, хотя,
разумеется, в какой-то степени я лишний здесь, за всю вашу ласку и доброту
примите мою сердечную благодарность. Ваше здоровье, джентльмены... и Белла с
Джоном! И да позволят мне надеяться, что нынешний наш праздник не последний.
Другими словами, джентльмены... и Белла с Джоном, пусть нам будет дано
праздновать это счастливое событие еще много, много раз!
Закончив свою речь, добрейший херувим обнял дочь и побежал на пароход,
который должен был доставить его в Лондон, а пока что стоял у плавучей
пристани и старался во что бы то ни стало разнести ее вдребезги. Но
счастливая парочка не хотела расставаться с херувимом, и не пробыл он на
пароходе и двух минут, как они появились на набережной, высоко у него над
головой.
- Папочка! - крикнула Белла, зонтиком подавая ему знак, чтобы он
подошел к борту, и грациозно склоняясь над парапетом.
- Да, друг мой?
- Больно я тебя колотила своим отвратительным капором? - громким
шепотом спросила она.
- Да нет, пустяки, друг мой.
- А за ноги я тебя щипала, папа?
- Так, самую малость, моя любимица.
- Папа, ты правда все мне простил? Прости, папа, умоляю тебя! - Не то
посмеиваясь над ним, не то плача, Белла взывала к нему так мило, так весело,
так неотразимо и с такой искренностью, что херувим сделал умильную гримасу,
будто его дочка была все еще маленькой, и сказал:
- Какая ты у меня глупышка!
- Прощаешь, папа, за все, за все прощаешь?
- Да, моя радость.
- И тебе не грустно уезжать одному, папа, тебе не кажется, что мы от
тебя отступились?
- Да господь с тобой, жизнь моя! Нет, нет!
- До свидания, папочка! До свидания!
- До свидания, родная! Уведите ее, Джон, поезжайте домой.
И, опершись на руку мужа, Белла пошла вместе с ним по розовой дорожке,
которую милостиво бросило им под ноги заходящее солнце. Ах! Выпадают же на
нашу долю дни, ради которых стоит и жить и умереть! И как весело поется в
одной старинной мудрой песенке: "Любовь, любовь, одна любовь повелевает
миром!" *
Гнетущая мрачность, с которой миссис Уилфер встретила мужа по его
возвращении со свадьбы, так громко постучала в дверь херувимской совести и
так ударила в херувимские ноги, что люди менее озабоченные, чем наша
трагическая героиня, ее дочь мисс Лавиния и почтенный друг дома мистер
Джордж Самсон, видя столь шаткое состояние души и тела преступника, могли бы
заподозрить тут что-то неладное. Но поскольку мысли всех троих были целиком
поглощены свершившимся событием - замужеством Беллы, на долю перепуганного
заговорщика, к счастью, не осталось ничего, и этому удачному обстоятельству,
а никак не самому себе, он и был обязан своим спасением.
- Р. У., - обратилась к нему миссис Уилфер, величественно восседавшая в
дальнем углу комнаты. - Вы ничего не спрашиваете о своей дочери Белле!
- Да, действительно, голубушка, - сказал он с вопиющим по притворству
спокойствием. - Это серьезное упущение с моей стороны. Как наша... Вернее,
где сейчас наша Белла?
- Ее здесь нет, - провозгласила миссис Уилфер, не разнимая сложенных на
груди рук.
Херувим пролепетал что-то невнятное в смысле: "Ах, вот как!".
- Ее нет здесь! - строго и зычно повторила миссис Уилфер. - Короче
говоря, вы лишились своей дочери Беллы.
- Лишился дочери Беллы, голубушка?
- Да! Ваша дочь Белла, - миссис Уилфер говорила таким укоризненным
тоном, будто она не имела ни малейшего отношения к этой молодой особе, и
упоминала о ней лишь как о предмете роскоши, которым Р. У. обзавелся вопреки
ее советам. - Ваша дочь Белла связала свою судьбу с нищим.
- Боже правый!
- Лавиния! Покажи твоему отцу письмо его дочери Беллы, - без всякого
выражения, будто читая парламентский акт, произнесла миссис Уилфер и
взмахнула рукой. - Надеюсь, твой отец сочтет этот документ достаточным для
подтверждения моих слов. Полагаю, твоему отцу знаком почерк его дочери
Беллы. Впрочем, не знаю. Он может от всего отречься. Теперь меня ничем не
удивишь.
- Отправлено из Гринвича, помечено сегодняшним числом, - отчеканила
Неукротимая, ринувшись к отцу и сунув ему в руки это вещественное
доказательство. - Выражает надежду, что мама не рассердится, счастлива,
вышла замуж за мистера Джона Роксмита, скрыла это, чтобы дома не было
скандала, и, пожалуйста, расскажите все дорогому папочке, мне поцелуй, и
хотела бы я знать, что бы ты сказал, если бы другой член нашей семьи
поступил точно так же!
Р. У. прочитал письмо и чуть слышно пробормотал:
- Боже мой!
- Да! Теперь ничего другого не остается, как взывать к богу, -
замогильным голосом протрубила миссис Уилфер. Поощренный ею, Р. У. снова
повторил свое "боже мой!", но результат этого повторения получился несколько
неожиданный, так как язвительная супруга заметила с крайним раздражением:
- Это мы уже слышали!
- Да, признаюсь...Но, по-моему, голубушка, - после неловкого молчания
робко сказал херувим, складывая письмо, - по-моему, нам надо примириться с
этим. Ты не будешь возражать, голубушка, если я напомню тебе, что, строго
говоря, мистер Джон Роксмит (насколько мне известны его обстоятельства)
далеко не нищий.
- Ах так? - ужасающе вежливым тоном вопросила миссис Уилфер. - Вы в
этом уверены? Следовательно, у мистера Джона Роксмита имеются обширные
поместья? Вот не подозревала! Спасибо, что вы сообщили мне об этом.
- Я тебе ничего такого не сообщал, - неуверенно ответил херувим.
- Благодарю вас, - сказала миссис Уилфер. - Значит, я
лжесвидетельствую? Ну что ж! Если моя собственная дочь дерзит мне, так от
мужа ничего иного и ждать не приходится. И то и другое в равной мере
противоестественно. Все одно к одному. Прекрасно! (Легкая дрожь,
свидетельствующая о покорности судьбе, и устрашающая улыбка на устах.)
Но тут, увлекая за собой упирающегося мистера Самсона, в бой вступила
Неукротимая.
- Мама! - крикнула эта юная девица. - С вашей стороны было бы гораздо
лучше, если бы вы держались ближе к делу, а не толковали о том, будто кто-то
кому-то дерзит, - ведь это невообразимая чепуха!
- Что-о? - воскликнула миссис Уилфер, насупив свои черные брови.
- Не-воо-брази-мая че-пу-ха! - повторила Лавви. - И Джордж Самсон
понимает это не хуже меня.
Миссис Уилфер так и окаменела, устремив негодующий взгляд на
злосчастного Джорджа, который не знал, кому он обязан оказывать поддержку -
предмету своей любви или мамаше предмета, и поэтому не мог поддержать даже
самого себя.
- Дело заключается вот в чем, - продолжала Лавви. - Белла поступила не
по-родственному и могла все испортить мне с Джорджем и с семьей Джорджа,
потому что она сбежала из дому и обвенчалась совершенно неприличным,
постыдным образом, - наверно, в присутствии какой-нибудь церковной
старушонки вместо подружек. А ей следовало бы довериться мне, посвятить меня
во все и сказать: "Лавви, если ты, невзирая на помолвку с Джорджем, захочешь
удостоить нас своим присутствием, Лавви, я прошу тебя быть в церкви, только
ничего не говори папе и маме". И, конечно, я бы ничего не сказала!
- Ты бы ничего не сказала? Неблагодарная! - возопила миссис Уилфер. -
Змея!
- Помилуйте! Сударыня! Клянусь честью, так нельзя! - запротестовал
мистер Самсон, укоризненно потряхивая головой. - При всем моем уважении к
вам, сударыня, так нельзя! Помилуйте! Человек - по благородству чувств
истинный джентльмен - обручается с девушкой, и вдруг - змеи! Хотя эти змеи и
исходят от одного из членов семьи, но знаете ли... Я взываю к вашим лучшим
чувствам, сударыня! - несколько вяло заключил он.
Взгляд, которым миссис Уилфер подарила мистера Самсона за любезное
участие в разговоре, был таков, что мисс Лавиния ударилась в слезы и,
кинувшись на защиту своего Джорджа, повисла у него на шее.
- И это называется мать! - пронзительно вскрикнула Лавви. - Какая же
это мать, если она хочет изничтожить Джорджа! Но я не дам тебя изничтожить,
Джордж! Скорее умру!
Мистер Джордж рвался из объятий своей возлюбленной и, продолжая
укоризненно потряхивать головой, говорил:
- Заверяю вас в своем глубочайшем уважении, сударыня, но "змеи", знаете
ли, не делают вам чести!
- Я не дам тебя изничтожить, Джордж! - кричала мисс Лавиния. - Сначала
пусть мама погубит меня и пусть тогда радуется! О-о! О-о! Для того ли я
увлекла Джорджа, для того ли он покинул родной дом, чтобы терпеть такое!
Милый Джордж, ты свободен! Оставь меня, ненаглядный, наедине с моей матерью
и с моей судьбой! Передай поклон твоей тете, Джордж, и пусть она не
проклинает змею, которая пересекла твой жизненный путь и отравила тебе
существование! О-о! О-о! - Юная девица, только-только достигшая того
возраста, когда можно закатывать истерики и еще ни разу в жизни не падавшая
в обморок, проделала все, что в таких случаях требуется от дебютантки, в
высшей степени успешно. Склонившись над бесчувственным телом своей
возлюбленной, мистер Самсон потерял всякую способность соображать и
обратился к миссис Уилфер с некоторой непоследовательностью в выражении
своих чувств:
- Демон! Со всем моим почтением к вам... Полюбуйтесь на дело рук ваших!
Взирая на все происходящее, херувим беспомощно потирал подбородок, но,
в общем, был склонен приветствовать отклонение от основной темы - в надежде,
что всепоглощающие свойства истерики поглотят и се. Так оно и получилось.
Как только Неукротимая мало-мальски пришла в себя и спросила сдавленным
голосом: "Милый Джордж, ты жив? - и далее: - Дорогой Джордж, что случилось?
Где мама?" - мистер Самсон, бормоча слова утешения, поднял с полу
распростертое тело своей возлюбленной и подал его миссис Уилфер как некое
освежающее яство. Миссис Уилфер с достоинством вкусила от него, поцеловав
дочку в лоб (будто глотая устрицу), после чего мисс Лавиния нетвердыми
шагами вернулась под крылышко мистера Самсона.
- Милый Джордж, я, кажется, наделала глупостей... но у меня до сих пор
кружится голова, не отпускай моей руки, Джордж, - сказала она и потом еще
долго приводила его в замешательство, неожиданно издавая странный звук -
нечто среднее между всхлипыванием и шипением бутылки с содовой, - который,
казалось, того и гляди разорвет по швам корсаж ее платья.
В числе самых разительных следствий этого истерического припадка было
то, что он произвел необъяснимое действие на возвышенные чувства мисс
Лавинии, миссис Уилфер и мистера Джорджа Самсона и не распространился только
на Р. У., как на человека постороннего и крайне черствого. Мисс Лавиния,
скромно потупив глазки, наслаждалась выпавшим на ее долю успехом, миссис
Уилфер имела вид благостный и всепрощающий, мистер Самсон точно очистился от
скверны и познал свет истины. В таком настроении они вернулись к основной
теме.
- Милый Джордж, - с меланхолической улыбкой проговорила Лавви. - После
того, что произошло, мама, наверно, скажет папе, чтобы он сказал Белле, что
мы будем рады видеть ее с мужем.
Мистер Самсон вполне согласился с ней и пробормотал вполголоса, что он
глубоко уважает миссис Уилфер и что он должен ее уважать и всегда будет
уважать. Особенно после того, что произошло.
- Я никогда не позволю себе, - глухим голосом протянула миссис Уилфер
из своего угла, - идти наперекор чувствам моей родной дочери и чувствам
юноши... (последнее слово пришлось не по вкусу мистеру Самсону)... юноши,
который стал избранником ее девического сердца. Может быть, я и чувствую...
нет, знаю! что меня ввели в заблуждение, меня обманули. Может быть, я и
чувствую... нет, знаю! что мною пренебрегли, со мною не посчитались. Может
быть, я и чувствую... нет, знаю! что, поборов в себе отвращение к мистеру и
миссис Боффин, удостоив их приема в этом доме, а вашу дочь Беллу, - тут она
повернулась к мужу, - своим согласием на переезд к ним, я старалась помочь
вашей дочери Белле, - снова вполоборота к мужу, - занять положение в свете,
пусть даже ценой столь низменного и не делающего нам чести знакомства! Но
теперь мне ясно, что, сочетавшись браком с мистером Роксмитом, ваша дочь
Белла, - снова поворачиваясь к мужу, - стала супругой нищего, как бы
некоторые ни старались его выгородить. И она не осчастливила свою семью
таким замужеством. Впрочем, я не намерена распространяться о своих чувствах
и поэтому умолкаю.
Мистер Самсон пробормотал, что ничего другого и не следовало ожидать от
той, которая всегда служила примером для членов своей семьи и никогда не
пятнала ее позором. Тем более служила и тем менее пятнала (несколько туманно
пояснил он), если вспомнить все, что произошло. Кроме того, он позволит себе
присовокупить, что какова мать, такова и младшая дочь, и ему никогда не
забыть тех сильных чувств, которые пробудило в нем поведение их обеих.
Напоследок мистер Самсон выразил уверенность, что на всем белом свете не
найдется человека, который отважится... на что именно, так и осталось
невыясненным, ибо тут он окончательно сбился, и мисс Лавиния одернула его.
- Итак, Р. У., - сказала миссис Уилфер, возвращаясь к предыдущей теме и
снова поворачиваясь к своему повелителю, - пусть ваша дочь Белла придет
сюда, когда ей будет угодно, и ее примут здесь. Примут и вашу дочь Беллу и
ее... - короткая пауза и страдальческая гримаса, будто эта пауза
понадобилась на то, чтобы принять лекарство... - и ее мужа.
- А я, папа, - сказала мисс Лавиния, - прошу тебя, не говори Белле,
сколько всего мне пришлось вытерпеть. Пользы от этого будет мало, а она,
пожалуй, начнет корить себя.
- Душенька! - воскликнул мистер Самсон. - Она должна знать все!
- Нет, Джордж, - жертвенным тоном проговорила мисс Лавиния. - Нет,
милый Джордж, предадим это забвению.
Мистер Самсон усмотрел в таком ответе "излишнее благородство".
- Благородство никогда не бывает излишним, мой милый Джордж, -
возразила Лавиния. - И еще, папа, прошу тебя вот о чем: постарайся не
говорить Белле о моей помолвке с Джорджем. Как бы это не напомнило ей, что
она загубила себя. И надеюсь, папа, ты не станешь также говорить в
присутствии Беллы о видах Джорджа на будущее. Не то она подумает, что мы
попрекаем ее их бедностью. Нет, я никогда, никогда не забуду, кто из нас
младшая сестра, и никогда, никогда не позволю себе подчеркивать разницу
между нами, чтобы не ущемлять ее самолюбия.
Мистер Самсон выразил уверенность, что так ведут себя только ангелы.
Мисс Лавви ответила проникновенным голосом:
- Нет, милый Джордж, я только человек.
Миссис Уилфер, со своей стороны, еще больше подчеркнула драматичность
момента, устремив на мужа глаза, похожие на два черных вопросительных знака,
сурово осведомляющиеся: "Заглянул ли ты себе в душу? Чиста ли твоя совесть?
Можешь ли ты сказать, положа руку на сердце, что стоишь такой истерической
дочери? О том, стоишь ли ты такой жены, я уж не спрашиваю, что говорить обо
мне! Но способен ли ты прочувствовать и оценить высокий смысл семейной
сцены, при которой тебе случилось присутствовать?" Этот допрос привел Р. У.
в сильнейшее замешательство, тем более что он все еще находился под
некоторым воздействием винных паров, да к тому же волновался, как бы не
выдать неосторожным словом своего преступного соучастия в известном событии.
Но поскольку семейная сцена близилась к концу, и к концу более или менее
благополучному, он погрузился в спасительную дремоту, чем крайне возмутил
свою супругу.
- Неужели мысли о вашей дочери Белле не мешают вам спать? -
презрительно осведомилась она.
И выслушала кроткий ответ:
- Да как будто не мешают, друг мой.
- Тогда, - сказала исполненная негодования миссис Уилфер, - я бы
посоветовала вам пощадить мои чувства и удалиться в спальню.
- Благодарю тебя, друг мой, - ответил он. - Пожалуй, ты права, лучшего
места для меня сейчас не придумаешь. - И с радостью удалился.
Недели через две после этого супруга нищего (под руку с нищим)
пожаловала в Холлоуэй к чаю, по приглашению, переданному через отца. И
смелость, с какой жена нищего пошла штурмом на неприступные позиции
самоотверженной мисс Лавви и в мгновение разнесла их в пух и прах, послужила
ей залогом победы.
- Мамочка! - воскликнула Белла, с сияющим лицом вбегая в комнату. -
Здравствуй, мамочка! - И кинулась ей на шею. - Здравствуй, милая Лавви! Как
ты поживаешь, и как поживает Джордж Самсон, как его дела, когда вы
поженитесь и скоро ли вы разбогатеете? Лавви, ты сейчас же, немедленно обо
всем этом мне расскажешь! Джон, голубчик, поцелуй маму и Лавви, и тогда все
у нас будет просто и хорошо.
Миссис Уилфер тщилась уничтожить ее взглядом, но безуспешно. Мисс
Лавиния тщилась уничтожить ее взглядом, но безуспешно. Не испытывая,
по-видимому, ни малейших угрызений совести, Белла без всяких церемоний сняла
шляпку и села к столу разливать чай.
- Мамочка и Лавви, я знаю, вы обе пьете с сахаром. А ты, папа (мой
добрый, миленький папа), пьешь без молока. Джон любит с молоком. Раньше я
тоже пила без молока, а теперь с молоком, как Джон. Милый, ты поцеловал маму
и Лавви? Ах, поцеловал? Вот и хорошо, Джон!
Я просто не видела, как ты это сделал, потому и спросила. Будь добр,
Джон, нарежь хлеба и намажь его маслом. Мама любит в два ломтика. А теперь,
мамочка и Лавви, признайтесь мне по-честному, ведь когда пришло мое письмо,
вы подумали на минутку - только на минутку! - что я дрянная девчонка?
Не дав миссис Уилфер взмахнуть перчатками, супруга нищего снова
защебетала, все так же весело и ласково:
- Вы, наверно, очень рассердились на меня, мамочка и Лавви, и я,
конечно, ничего другого не заслужила. Но ваша Белла была всегда такая
безрассудная, черствая и всегда вам внушала своим поведением, что она
способна выйти замуж только по расчету, а не по любви! Я побоялась, что вы
мне не поверите! Ведь вы же не знали, какой мой Джон добрый и чему он меня
научил! Вот я и пошла на хитрость - мне было стыдно перед вами и боязно, что
мы не поймем друг друга и только рассоримся, о чем сами потом пожалеем, и я
сказала Джону: "Если ты согласен справить нашу свадьбу тихо, скромно, давай
так и сделаем". И он согласился, и мы обвенчались в Гринвичской церкви, где
никого не было... - Тут глаза у Беллы разгорелись еще ярче. - Да, никого,
если не считать одного незнакомца, который оказался там совершенно
случайно... да еще половинки инвалида. И как хорошо, мамочка и Лавви, что мы
не рассорились и нам ни о чем не придется жалеть! Не рассорились и сидим
сейчас такие дружные за чаем!
Вскочив из-за стола, она расцеловала мать и сестру, вернулась на место
(сделав по дороге небольшой крюк, чтобы обнять мужа) и заговорила снова:
- А теперь, мамочка и Лавви, вам, наверно, захочется узнать, как мы
живем и на что мы живем. Так вот, слушайте! Поселились мы в Блэкхизе, в
чудеснейшем кукольном домике, прелестно обставленном, и держим очень
расторопную служанку, хорошенькую-прехорошенькую. Хозяйство ведем экономно,
толково, во всем придерживаемся строгого порядка, живем на сто пятьдесят
фунтов в год, следовательно, у нас есть все что нужно, и даже больше чем
нужно. И наконец, если вы захотите спросить меня по секрету, - ведь,
наверно, захотите? - как я отношусь к своему мужу, придется мне сказать вам,
что я... почти люблю его.
- А если вы захотите спросить меня по секрету, - ведь, наверно,
захотите? - как я отношусь к своей жене, - с улыбкой проговорил Роксмит,
незаметно для Беллы став за ее стулом, - придется мне... - Но тут Белла
сорвалась с места и зажала ему рот ладонью.
- Ни слова больше, сэр! Джон, милый, не надо! Правда, не надо! Обо мне
еще рано судить. Я - куколка из кукольного дома, хочу стать чем-то большим
для тебя.
- Милая! Какая же ты куколка!
- Да, мне еще так далеко до того, чем я хочу стать! Проведи меня через
любое испытание, через любую беду, Джон, и только после этого скажи им, как
ты относишься ко мне!
- Хорошо, дорогая, - согласился Джон. - Обещаю тебе это.
- Какой ты добрый, Джон! Но сейчас ты не скажешь обо мне ни слова, да?
- Сейчас, - повторил Джон, с восхищением глядя на нее, - я не скажу о
тебе ни слова.
В знак благодарности она прижалась смеющимся личиком к его груди и
прошептала, искоса поглядывая на остальных:
- Я признаюсь вам еще вот в чем, мои дорогие папа, мама и Лавви: Джон
не знает и не подозревает даже, что я... люблю его!
Миссис Уилфер и та не устояла перед своей замужней дочкой и со
свойственной ей величавостью дала понять (правда, самым отдаленным образом),
что если бы Р. У. того заслуживал, она тоже спустилась бы со своего
пьедестала пленять супруга. В противоположность матери, мисс Лавиния
усомнилась в разумности такого обращения с мужьями, опасаясь, что, в случае
с Джорджем Самсоном, оно может оказать разлагающее влияние на этого молодого
джентльмена. Что же касается Р. У., то он считал себя отцом самой
обворожительной женщины на свете, а Роксмита счастливейшим из смертных,
против чего Роксмит вряд ли стал бы возражать.
Молодожены откланялись рано, чтобы не торопясь дойти пешком до
пристани, где им надо было садиться на гринвичский пароход. Сначала они шли,
весело переговариваясь между собой, но потом Джон о чем-то задумался, и это
не ускользнуло от внимания Беллы.
- Джон, милый, что случилось?
- Ничего, моя любимая.
- Может быть, ты поделишься со мной своими мыслями? - сказала она,
заглядывая ему в лицо.
- Да они не такие уж интересные, друг мой. Я думаю вот о чем: тебе не
хочется, чтобы твой муж был богат?
- Чтобы ты был богатый, Джон? - переспросила Белла, чуть отстраняясь от
него.
- Да, богатый. Например, такой, как мистер Боффин. Неужели ты не хотела
бы этого?
- Знаешь, милый, даже пробовать страшно! Разве богатство пошло на благо
мистеру Боффину? И разве мне пошло на благо то, что я, хоть и немножко, но
все-таки попользовалась его деньгами?
- Не всех же деньги портят, сокровище мое.
- Большинство портят, - сказала Белла, в раздумье подняв брови.
- Будем надеяться, что и это неверно. Предположим, у тебя много денег,
ведь с ними можно сделать столько добра людям!
- Предположим, сэр! - шутливо повторила Белла. - И предположим, что мне
не захочется делать людям добро? Предположим, сэр, что эту возможность можно
обратить себе во вред?
Смеясь и пожимая ей руку, он спросил:
- Ну, а предположим, тебе дана такая возможность. Ты обратишь ее во
вред себе?
- Не знаю, - ответила Белла, задумчиво покачав головой. - Надеюсь, что
нет. Думаю, что нет. Но когда человек небогат, ничего не стоит так думать и
питать такие надежды.
- Почему не сказать прямо, дорогая: "Когда человек беден"? - спросил
он, пристально глядя на нее.
- Беден? Но разве я бедна? Джон, милый, неужели ты думаешь, что я
считаю нас бедняками?
- Да, друг мой.
- Джон!
- Пойми меня, любимая. У меня есть ты - самое большое сокровище из всех
сокровищ мира. Но я думаю и о тебе и за тебя. Вот в этом простеньком платье
ты когда-то пленила мое сердце, и на мой взгляд никакое другое так не пойдет
к тебе, не сделает тебя еще стройнее, еще красивее! Но вот сегодня ты
любовалась дорогими нарядами, и мне, естественно, хочется, чтобы они были у
тебя.
- Это очень мило с твоей стороны, Джон. Меня так трогает твоя
заботливость, что я готова расплакаться. Но наряды мне не нужны.
- Мы с тобой идем пешком по грязным улицам, - продолжал он. - Я так
люблю твои маленькие ножки и с болью в сердце вижу, как слякоть пачкает
башмачки, в которые они обуты. И мне, естественно, хочется, чтобы ты ездила
в коляске.
- С твоей стороны очень мило так о них отзываться, - сказала Белла,
глядя вниз на те самые ножки, о которых шла речь. - И, слыша твои похвалы, я
жалею, что башмаки у меня на номер больше, чем следует. Но уверяю тебя,
коляска мне не нужна.
- Но если бы мы ее завели, ты бы обрадовалась этому?
- Обрадовалась бы не столько самой коляске, сколько тому, что ты завел
ее ради меня. Джон, дорогой мой, твои желания обладают не меньшей силой, чем
желания волшебниц в сказках, - стоит тебе их выговорить, и они мигом
сбываются. Пожелай мне всего, что можно пожелать любимой женщине, и я как
будто на самом деле получу все твои дары, Джон. Так они во сто крат дороже
моему сердцу.
Такой разговор не нарушил их счастья, и дом, в который они вернулись,
не перестал быть для них уютным домом. Хозяйственные таланты Беллы
развивались не по дням, а по часам. Все амуры и грации пребывали у нее в
услужении (по крайней мере так казалось Джону) и помогали ей создавать уют в
ее гнездышке.
Семейная жизнь Беллы текла тихо и мирно. Весь день она была дома одна,
потому что ее муж уходил в Сити сразу после раннего завтрака и возвращался
оттуда поздно, только к обеду. Он говорил Белле, что служит в фирме,
торгующей колониальными товарами, и поскольку такого объяснения для нее было
совершенно достаточно, она, не вдаваясь в подробности, представляла себе эту
фирму как вместилище чая, риса, волшебно пахнущих шелков, резных шкатулочек
и нарисованных на прозрачном фарфоре фигурок с узкими раскосыми глазами, в
туфлях, подшитых подметками чуть ли не тройной толщины, и с косицами,
заплетенными так туго, что головы у них запрокидывались назад. Она всегда
провожала мужа до железнодорожной станции и всегда ходила встречать его;
кокетливости в ней поубавилось (впрочем, ненамного), да и платье, хоть и
скромное, отличалось таким изяществом, точно у нее только и было забот, что
о нарядах. Но когда Джон уезжал в Сити, она снимала это изящное платье,
надевала вместо него простенький капот, подвязывала передник, откидывала
обеими руками волосы со лба, точно готовясь разыграть сцену сумасшествия, и
приступала к исполнению своих хозяйственных обязанностей. Тут все шло в ход
- и весы, и мешалка, и кухонный нож, и терка, и пыльная тряпка, и мыло, и
садовые ножницы, и совок, и грабли, и прочие подобные орудия, и иголка с
ниткой, и щетка, и веревка для сушки одежды, и главное - книга! Ибо миссис
Д. Р., которая в бытность свою мисс Б. У. не утруждала себя хлопотами по
дому, теперь была вынуждена то и дело обращаться за указанием и помощью к
книге живота, именуемой "Советы британской хозяйки", и просиживала за ней
часами, поставив локти на стол и подперев кулачками голову, точно
волшебница, запутавшаяся в хитросплетениях черной магии. Происходило это
главным образом потому, что "британская хозяйка", будучи истой британкой по
духу, не обладала даром изъясняться на английском языке и в ряде случаев
могла с одинаковым успехом излагать свои поучения на каком-нибудь
камчадальском наречии. В такие критические минуты Белла, не выдержав,
говорила вслух: "Вот нелепая старушенция! Как прикажете ее понимать? Она,
наверно, писала это в нетрезвом виде!" И, разразившись таким примечанием на
полях, снова начинала штудировать "Хозяйку", сосредоточенно сжав губы,
отчего у нее сразу проступали ямочки на щеках.
Иной раз невозмутимость "британской хозяйки" прямо-таки выводила миссис
Джон Роксмит из себя. Например, она говорила: "Возьмите жаровню..." - точно
генерал, приказывающий солдату взять в плен татарина, или же небрежным тоном
приказывала: "Добавьте горсть..." - чего-нибудь такого, чего днем с огнем не
сыщешь. Наталкиваясь на такие чудовищные проявления безрассудства со стороны
"британской хозяйки", Белла захлопывала "Советы", ударяла ими по столу и
восклицала:
- Вот безмозглая курица! Ну, как она думает, где я это достану?
Была и еще одна область знаний, которой миссис Джон Роксмит уделяла
внимание ежедневно. Она читала газеты, чтобы быть в курсе событий и
обсуждать их с Джоном по вечерам, когда он возвращался домой. Ей так
хотелось стать равной ему во всем, что она с не меньшим рвением принялась бы
за изучение алгебры и Эвклидовой геометрии, если бы сердце Джона разрывалось
между тягой к этим наукам и любовью к жене. Она впитывала в себя все
биржевые новости и по вечерам, с сияющим личиком, сообщала Джону о товарах,
которые поднялись в цене, и о том, на сколько увеличился золотой запас в
Английском банке, а потом, вдруг забыв о необходимости сохранять серьезный,
умный вид, принималась хохотать сама над собой и целовала его, приговаривая:
- Это все потому, что я люблю тебя, Джон!
Для человека из деловых кругов Сити Джон проявлял удивительное
равнодушие к тому, поднимаются или падают в цене те или иные товары и на
сколько увеличился золотой запас в Английском банке. Но о жене он пекся
больше всего на свете - на его взгляд, это сокровище никогда не падало в
цене и было дороже всего золота, какое только есть на белом свете. А Белла с
ее живым умом и женской чуткостью, к тому же вдохновленная любовью, делала
поразительные успехи на новом для нее поприще и не могла преуспеть только в
том, чтобы день ото дня становиться милее своему Джону. Так утверждал сам
Джон, и в доказательство правоты своих слов он приводил неотразимый довод,
что милее той Беллы, которая несколько месяцев назад стала его женой, быть
невозможно, как ни старайся.
- Ты у меня такая живая, веселая! - с любовью сказал он ей однажды. -
Будто яркий огонек горит у нас в доме!
- Это правда, Джон?
- Ты еще сомневаешься? Да нет! Ты ярче, ты лучше всякого огонька!
- А знаешь, Джон... - она дотронулась до пуговицы на его сюртуке, -
бывают минуты, когда мне кажется... Только не смейся надо мной, прошу тебя!
Ничто в мире не могло бы его рассмешить после такой просьбы.
- Бывают минуты, когда мне кажется, что я вдруг становлюсь...
серьезной, Джон.
- Может, ты скучаешь, сидя тут одна-одинешенька весь день, моя любимая?
- Нет, что ты, Джон! Время бежит так быстро, что у меня не остается ни
одной свободной минутки.
- Откуда же она, эта серьезность? И когда она на тебя нападает?
- Когда я смеюсь, - ответила Белла и, смеясь, положила ему голову на
плечо. - Вы, сэр, не поверите, но сейчас я тоже серьезная. - И она снова
засмеялась, и из глаз у нее что-то капнуло ему на руку.
- Тебе хочется быть богатой, моя любимая? - ласково спросил Джон.
- Богатой? Джон! Как ты смеешь задавать мне такие глупые вопросы?
- Тебе чего-нибудь не хватает, мое сокровище?
- Не хватает? Нет! - твердо ответила Белла. И вдруг, точно
спохватившись, проговорила сквозь смех и капель из глаз: - Да, не хватает!
Мне не хватает миссис Боффин.
- Я тоже очень жалею о разлуке с ней. Но кто знает, может это
ненадолго? Может, все сложится так, что ты будешь встречаться с ней
изредка... мы оба будем встречаться. - Белла почему-то не проявила интереса
к такому, казалось бы, важному для нее разговору и продолжала рассеянно
теребить все ту же пуговицу на сюртуке мужа. Но от этого занятия ее оторвал
папа, который пришел провести с ними вечерок.
В доме Беллы у папы было раз и навсегда отведенное ему кресло и раз и
навсегда отведенный ему уголок, и хотя мы не собираемся бросать тень на его
семейную жизнь, все же надо сказать, что у своей дочки он чувствовал себя
как нигде в мире. Когда Белла и папа сходились вместе, смотреть на них было
и приятно и забавно, но в тот вечер мужу Беллы показалось, что она превзошла
самое себя в фантастических проказах с отцом.
- Хвалю нашего умного мальчика за то, что он прибежал с уроков прямо к
нам, хоть мы его и не ждали, - сказала Белла. - Ну, как дела в школе, никто
тебя не обижал?
- Ты знаешь, моя родная, что я учусь сразу в двух школах, - ответил
херувим, усаживаясь в свое кресло и с улыбкой потирая руки. - Первая - это
учебное заведение на Минсинг-лейн. Вторая - академия твоей матушки. Какую же
школу ты имеешь в виду?
- Обе, - сказала Белла.
- Ах, обе! Ну, что ж, по правде говоря, в обеих мне сегодня немного
досталось, но это в порядке вещей. Путь к знаниям тернист, и что такое наша
жизнь, как не ежедневный урок!
- Скажи, глупышка, что же с тобой будет, когда ты вызубришь все свои
уроки наизусть?
- Тогда, друг мой, - после короткого раздумья ответил херувим, -
наверно, пора будет помирать.
- Злой мальчишка! - воскликнула Белла. - Нахохлился и говорит о таких
страшных вещах!
- Разве я нахохлился, дочка? - возразил ей Р. У. - Смотри, какой я
веселый! - И его лицо подтвердило эти слова.
- Ну, если не ты, значит я нахохлилась, - сказала Белла. - Но обещаю,
что этого больше не будет. Джон, милый, надо угостить ужином нашего малыша.
- Сейчас угостим, мое сокровище.
- Вон как весь испачкался в школе, - продолжала Белла и, поглядев на
руки отца, наградила его легким шлепком. - Смотреть тошно! У-у, неряха!
- Да, друг мой, - сказал он. - Я только что хотел попросить у тебя
разрешения умыться, а ты меня опередила.
- За мной, сэр! - скомандовала Белла, беря его за лакцаны пиджака. -
Идите за мной, и я вас умою. Вам самому это нельзя доверять. Сюда, сюда,
сэр!
Херувима отвели в маленькую комнатку с умывальником, где Белла намылила
и натерла ему лицо, намылила и натерла руки, сполоснула водой и накинулась
на него с полотенцем, так что под конец этой операции он стал красный, как
свекла, особенно уши. - Теперь вас надо причесать щеткой и гребешком, сэр, -
деловито распоряжалась Белла. - Джон, свечку поближе. Закройте глаза, сэр, а
я возьму вас за подбородок. Ну, будьте паинькой!
Отец повиновался ей с величайшей охотой, и она начала вытворять с его
волосами бог знает что: пригладила их щеткой, расчесала на пробор, потом
стала закручивать отдельные пряди на пальцах, откидываясь назад, на грудь
Джону, чтобы полюбоваться своей работой издали. Джон обнимал ее свободной
рукой и старался удержать около себя, а херувим терпеливо ждал, когда,
наконец, его отпустят.
- Ну вот! - сказала Белла, сделав несколько заключительных штрихов. -
Теперь ты более или менее похож на приличного ребенка. Надень курточку, и
пойдем ужинать.
Херувим облачился в пиджачок, проследовал в свой уголок и уселся там,
совсем как тот самодовольный паренек, который ел пирожок и похвалялся своим
благонравием *, Белла собственноручно постелила на стол скатерть, принесла
на подносе ужин и, спохватившись, "как бы мальчуган не запачкался",
аккуратно завязала ему салфетку под подбородком.
Пока херувим ужинал, она сидела рядом с ним, то поучая его, что
воспитанным деткам не полагается держать вилку в кулаке, то нарезая ему
мясо, то подливая вина. Однако, несмотря на ее обычную эксцентричность в
обращении с добряком отцом, который позволял дочке делать из себя игрушку,
что-то новое чувствовалось в ней в тот вечер. Она была все так же весела и
шаловлива, так же мило дурачилась, держалась по-прежнему просто, но,
приглядываясь к ней, Джон Роксмит думал: нет ли за ее недавним признанием
чего-то большего, чем ему показалось сначала, не кроется ли за ее шутками
какой-то серьезной мысли.
Дальнейшее только подтвердило его догадки: дав отцу раскурить трубку,
поставив перед ним стакан грога, она села на низенький стульчик,
облокотившись мужу о колено, и притихла. Так притихла, что, когда отец встал
с кресла, собравшись уходить, она с испугом оглянулась, точно забыв о его
присутствии.
- Ты проводишь папу, Джон?
- Да, милая. А ты?
- Я так давно не писала Лиззи Хэксем - с тех самых пор, как призналась
ей, что у меня есть возлюбленный, настоящий возлюбленный! А последние дни я
все думаю: надо написать ей. Пусть знает, как она была права, когда
предсказывала мне, глядя на угли в жаровне, что я пойду за любимым человеком
в огонь и в воду. Сегодня у меня как раз подходящее настроение, Джон.
- Ты, наверно, устала?
- Нет, Джон, нисколько. Просто мне хочется написать Лиззи. Спокойной
ночи, папа. Спокойной ночи, мой милый добрый папа!
Оставшись одна, Белла принялась за письмо к Лиззи Хэксем. Письмо
получилось длинное, и она едва успела пробежать его, как Джон вернулся
домой.
- Вы пришли вовремя, сэр, - сказала ему Белла. - Сейчас вам придется
выслушать от жены ее первую проповедь. Впрочем, местом действия будет не
наша супружеская спальня, а гостиная. Садитесь в кресло, а я - дайте мне
только запечатать конверт - сяду на жесткий стул, хотя сидеть на нем в позе
кающегося грешника следовало бы вам. Подождите, скоро я за вас примусь!
Письмо было сложено и запечатано, адрес надписан, перышко вытерто,
средний пальчик вытерт, бювар заперт на ключ и спрятан в стол, - и все это в
высшей степени методично, степенно - под стать "британской хозяйке",
которая, впрочем, не испортила бы впечатления от своей деловитости
серебристым смехом, как это сделала Белла.
Усадив мужа в кресло, она села на стул и повела такую речь:
- Начнем с самого начала, сэр. Как ваше имя?
Трудно было бы задать ему вопрос, с большей меткостью нацеленный на его
тайну! Но он не выдал своей растерянности, не выдал и своей тайны и ответил:
- Джон Роксмит, моя дорогая.
- Отлично! Кто дал вам это имя?
Все больше укрепляясь в подозрении, что ему не удалось сохранить свою
тайну, он ответил полувопросительно:
- Вероятно, мой крестный отец и моя крестная мать?
- Неплохо. Но и только, потому что ваш ответ прозвучал несколько
неуверенно, - сказала Белла. - Впрочем, катехизис вы, по-видимому, знаете,
поэтому от остальных вопросов вас можно освободить. Дальше пойдет прямо из
головы. Джон, милый, почему ты опять спросил меня, хочется ли мне быть
богатой?
Снова его тайна! Он смотрел на жену, жена смотрела на него, поставив
локти ему на колени, и казалось, тайны между ними больше нет, - она была
почти раскрыта.
Не зная, что ответить, он не нашел ничего лучшего, как обнять ее.
- Короче говоря, Джон, - сказала Белла, - вот на какой текст я
приготовила проповедь: мне ничего не надо, и я хочу, чтобы ты поверил этому.
- В таком случае, твою проповедь можно считать законченной, потому что
я верю тебе.
- Нет, постой, Джон. - Белла замолчала, видимо не решаясь продолжить. -
Это было только, "во-первых". А потом будет страшное "во-вторых", и страшное
"в-третьих", как я пугала себя, когда была малюсенькой грешницей и слушала
церковные проповеди.
- Меня ничем не испугаешь, любовь моя.
- Джон, милый, а ты можешь поручиться... Можешь сказать от всего
сердца...
- ...которое не в моей власти, - вставил Джон.
- Нет, Джон, ключ от него у тебя. Так вот, ты ручаешься, что в глубине,
в самой глубине твоего сердца, которое ты отдал мне, так же как я отдала
тебе свое... не осталось воспоминания о моем прежнем корыстолюбии?
- Если б у меня в памяти не осталось никаких следов о том времени, -
прошептал он, коснувшись губами ее губ, - разве я мог бы так любить тебя?
Разве в календаре моей жизни появился бы красный листок? И, глядя на твое
милое личико, слушая твой милый голосок, разве я помнил бы свою отважную
защитницу? Неужели тот мой вопрос, любимая, настроил тебя на серьезный лад?
- Нет, Джон, виной этому не твой вопрос и не мои мысли о миссис Боффин,
хотя я очень люблю ее. Дай мне поплакать, Джон. Плакать от счастья так
приятно, так сладко!
И она заплакала, прижавшись к нему, а потом, не отрывая лица от его
груди, негромко рассмеялась и прошептала:
- Теперь, Джон, я могу сказать тебе, что следует "в-третьих".
- Слушаю. Что бы там ни последовало.
- Я думаю, Джон, - продолжала Белла, - что ты думаешь, что я думаю...
- Стой, стой, дитя мое! - весело воскликнул он.
- Да, правда! - все еще смеясь, сказала Белла. - Это похоже на
грамматическое упражнение. Но без него, пожалуй, не обойдешься. Хорошо,
попробую еще раз. Я думаю, Джон, что ты думаешь, что я думаю, что денег у
нас вполне достаточно и что мы ни в чем не нуждаемся.
- Это святая истина, Белла.
- Но если наши доходы вдруг уменьшатся и нам придется немного
ограничивать себя, ты не перестанешь верить, что я всем довольна?
- Не перестану, душа моя.
- Спасибо, Джон, большое, большое тебе спасибо! И я могу быть уверена,
что ты... - она запнулась. -...что ты тоже будешь всем доволен, Джон? Но как
же иначе! Если я за себя ручаюсь, то за тебя и подавно можно поручиться,
потому что ты сильнее, мужественнее, рассудительнее и великодушнее меня!
- Довольно! - сказал ее муж. - Слышать этого не желаю, хотя во всем
остальном ты права. А теперь, моя дорогая, позволь мне поделиться с тобой
одной новостью, которую я собираюсь рассказать тебе весь вечер. Знаешь, у
меня есть все основания полагать, что наши доходы не станут меньше, чем они
есть.
Казалось бы, такая новость должна была заинтересовать ее, а она снова
занялась обследованием пуговицы на сюртуке мужа, точно не расслышав его
слов.
- Наконец-то мы добрались до сути дела! - воскликнул Джон, стараясь
подбодрить жену. - Признавайся, что настроило тебя на серьезный лад - то,
что было, "во-первых", "во-вторых" и "в-третьих"?
- Нет, милый, - ответила она, все крутя пуговицу и покачивая головой, -
совсем не это.
- Господи! Смилуйся над моей женой! У нее еще есть про запас
"в-четвертых"! -воскликнул Джон.
- Меня немножко тревожило то, что было, "во-первых", и то, что было,
"во-вторых", - сказала Белла, не оставляя пуговицы в покое. - Но причина
моей серьезности глубже, сокровеннее, Джон...
И когда он наклонился к ней, она подняла голову, прикрыла ему глаза
правой рукой и не отняла ее.
- Помнишь, Джон, как папа говорил в день нашей свадьбы о кораблях, что
могут приплыть к нам из неведомой морской дали?
- Как же мне этого не помнить, дорогая?
- К нашим берегам... плывет по океану корабль... и он привезет нам с
тобой... ребенка, Джон.
¶ГЛАВА VI - Помогите!§
К вечеру, когда работа на бумажной фабрике кончилась, все тропинки и
дороги по соседству с ней запестрели людьми, возвращающимися домой после
трудового дня. Мужчины, женщины, дети шли группами по нескольку человек, и
легкий ветерок, игравший их одеждой, не мог пожаловаться на нехватку здесь
цветных платьев и ярких шарфов. Веселые голоса и смех, раздававшиеся в
вечернем воздухе, ласкали слух не менее приятно, чем яркие краски людской
одежды ласкали зрение. На переднем плане этой живой картины ребятишки
бросали камни в неподвижную речную гладь, отражающую закатное небо, и
следили, как по ней разбегаются зыбкие круги. И такими же кругами ширилась
даль в розовом свете вечерней зари, - вон дороги, по которым рабочие
возвращаются домой, а там серебристая река, за рекой темная зелень хлебов,
таких густых и высоких, что люди в полях будто плывут по волнам; еще дальше
- придорожная живая изгородь и деревья, за ними ветряные мельницы на холмах,
а на горизонте - небо сливается с землей, словно перестала существовать
бесконечность пространства, отделяющая человека от небесной выси.
Был субботний вечер, а субботними вечерами сельским собакам, которые
всегда выказывают гораздо больше интереса к людским делам, чем к своим
собственным, особенно не сидится на месте. Они сновали и у пивной, и у
мелочной лавочки, и у мясной, проявляя совершенно ненасытную
любознательность. Особенный интерес, проявляемый ими к пивной, где на
съестное рассчитывать не приходилось, свидетельствовал об испорченности,
подспудно таящейся в собачьей натуре, а поскольку собакам несвойственно
находить вкус в пиве и табаке (прямых доказательств, что пес миссис Хабберд
* действительно любил побаловаться трубкой, не имеется), следовательно
влекли их туда просто пристрастие к обществу забулдыг. Мало того, в пивной
пиликала скрипка, такая мерзкая скрипка, что один поджарый, голенастый
щенок, наделенный лучшим слухом, чем его собратья, то и дело забегал за угол
и негромко подвывал там. Тем не менее после каждой такой отлучки он
возвращался к пивной с упорством закоренелого пьяницы.
Страшно сказать, но в этой деревушке было даже нечто вроде ярмарки!
Десяток-другой злосчастных имбирных пряников, которые тщетно старались
избавить от себя продавца в разных местах нашей страны и уже посыпали свою
скорбную главу изрядным количеством пыли вместо пепла, взывали к покупателям
из-под шаткого навеса. Так же вели себя и орехи, которые отправились в
изгнание из Барселоны в незапамятные времена, но по сей день так плохо
изъяснялись по-английски, что утверждали, будто четырнадцати штук вполне
достаточно, чтобы именоваться фунтом. Любителей картинок на исторические
темы привлекал раек, начавший свою деятельность показом битвы под Ватерлоо и
с той поры подменявший ею все сражения последующих лет, для чего требовалось
только переделать нос герцогу Веллингтону. В нескольких шагах от райка
красовался огромный портрет великанши в платье необъятной ширины и с большим
декольте - в том самом, в каком она представлялась ко двору, а рядом - сама
великанша, которую, вероятно, питали главным образом надеждой на то, что
когда-нибудь ей удастся полакомиться свиными отбивными, так как ее товаркой
по ремеслу была ученая свинья. Все это являло собой возмутительное зрелище,
и подобные зрелища были, есть и будут возмутительными, потому что они
отвечают потребностям грубых дровосеков и водовозов - жителей нашей Англии.
Нечего им отвлекаться от своего ревматизма такими забавами! Пусть
разнообразят его лихорадкой и тифом или вариациями ревматических болей по
количеству имеющихся у них суставов - чем угодно, только не забавами на свой
вкус и лад!
Разноголосица, рождающаяся в этом злачном месте и уносимая ветром
вдаль, еще больше подчеркивала спокойствие летнего вечера там, куда она
долетала, смягченная расстоянием. Так по крайней мере казалось Юджину
Рэйберну, который ходил по берегу реки, заложив руки за спину.
Он ходил медленно, размеренными шагами, и выражение лица у него было
сосредоточенное, как у человека, который чего-то ждет. Он ходил взад и
вперед между двумя вехами - ивой на одном конце и водяными лилиями на
другом, и у каждой из этих вех останавливался и пристально смотрел все в
одном и том же направлении.
- Как здесь тихо, - сказал он.
Да, здесь было тихо. У реки паслись овцы, и Юджин подумал, что ему
никогда не приходилось замечать, как они хрупают, пощипывая траву. Он
замедлил шаги и от нечего делать стал смотреть на них.
- Вы, наверно, безмозглые животные. Но если вам удается проводить дни
своей жизни более или менее сносно, по вашему разумению, то мне не мешало бы
призанять у вас ума, хотя я человек, а вы всего-навсего баранина.
Шорох на лугу, позади живой изгороди, привлек к себе его внимание.
- Это же что такое? - сказал он и, не спеша подойдя к калитке,
посмотрел поверх нее. - Может, какой-нибудь ревнивец с бумажной фабрики?
Охотникам в здешних местах делать нечего. Тут больше рыбку ловят.
Луг недавно скосили; на буром покосе еще виднелись следы - там, где
прошлась коса, - и неглубокие колеи. Проследив, куда они ведут, Юджин увидел
недавно сметанный стог сена.
Допустим, он подошел бы к этому стогу и заглянул за него? Но если то,
что должно было случиться, случилось, стоит ли ломать себе голову над таким
вопросом? Да кроме того, заглянув за стог, он увидел бы там всего лишь
матроса с баржи, который лежал, уткнувшись лицом в землю.
"Просто птица села на ветку", - подумал Юджин и, вернувшись назад,
опять стал прохаживаться по тому же маршруту.
- Если бы я не полагался на ее слово, - сказал он, и пятый раз подойдя
к иве, - пришлось бы думать, что она опять ускользнула от меня. Но она
обещала и, пообещав, не обманет.
Повернув назад от того места, где росли водяные лилии, он увидел ее и
пошел ей навстречу.
- А я все убеждал себя, Лиззи, что вы обязательно придете, хоть и с
опозданием.
- Я шла не торопясь и остановилась поговорить кое с кем по дороге,
чтобы никто не догадался, куда я иду, мистер Рэйберн.
- Разве здешние юноши... и здешние девы так любят посплетничать? -
спросил он и, взяв руку Лиззи, продел ее себе под локоть.
Она покорно пошла рядом с ним, потупив глаза. Он поднес продетую под
локоть руку к губам, но она тихонько отняла ее.
- Мистер Рэйберн, прошу вас, не касайтесь меня, идите рядом, - так как
его рука украдкой обняла ее за талию.
Она остановилась и умоляюще посмотрела на него.
- Ну хорошо, Лиззи, хорошо! - засмеялся он, хотя ему было совсем не
смешно. - Не огорчайтесь, не корите меня.
- Я не хочу укорять вас, но как же мне не огорчаться! Мистер Рэйберн,
уезжайте отсюда, уезжайте завтра с утра!
- Лиззи, Лиззи, Лиззи! - взмолился он. - Такое требование хуже всяких
упреков! Я не могу уехать отсюда.
- Почему?
- Боже мой! Да потому, что вы меня не пускаете! - со своей обычной
откровенностью воскликнул Юджин. - Это не укор, нет! Я вовсе не жалуюсь, что
вы держите меня здесь. Но ведь это так н есть, так и есть!
- Мистер Рэйберн, я хочу поговорить с вами, и поговорить серьезно,
только прошу вас, идите рядом и не касайтесь меня. - Так как его рука снова
украдкой легла ей на талию.
- Ради вас я готов на все, что в пределах человеческих возможностей,
Лиззи, - с шутливой галантностью ответил он и сложил руки на груди. -
Полюбуйтесь! Наполеон Бонапарт на острове святой Елены!
- Третьего дня, остановив меня у фабрики, - начала Лиззи, своим
умоляющим взглядом будоража все лучшее в его душе, - вы сказали, что эта
встреча для вас неожиданна и что вы приехали сюда на рыбную ловлю. Это
правда?
- Нет, - спокойно ответил Юджин, - это чистая ложь. Я приехал сюда
только потому, что знал, где вас надо искать.
- А вы не догадываетесь, мистер Рэйберн, почему я уехала из Лондона?
- Увы, Лиззи! Вы уехали из Лондона, чтобы отделаться от меня, -
прямодушно сказал он. - Это нелестно для моего самолюбия, но, увы, это так.
- Да, это так.
- Откуда в вас такая жестокость?
- Ах, мистер Рэйберн! - воскликнула она и вдруг расплакалась. - Вам ли
обвинять меня в жестокости! Ах, мистер Рэйберн, мистер Рэйберн! Разве не
жестоко с вашей стороны, что вы приехали сюда!
- Заклинаю вас, ради всего, что есть хорошего в мире... не, ради меня,
так как, видит бог, во мне ничего хорошего нет! Заклинаю вас - не плачьте!
- Как мне не плакать, если между нами лежит пропасть! Как мне не
плакать, если ваш приезд сюда позорит меня! - сказала Лиззи, закрывая лицо
руками.
Юджин смотрел на нее с непритворным раскаянием, с нежностью и грустью.
Но эти чувства, хоть и сильные, все же были не настолько сильны, чтобы он
пожертвовал собой и пощадил ее.
- Лиззи! Я никогда не думал, что есть на свете женщина, которая сможет
так взволновать меня, сказав так мало. Но не судите обо мне слишком сурово.
Вы не знаете, что я испытываю. Вы не знаете, что ваш образ преследует меня,
не дает мне ни минуты покоя. Вы не знаете, что проклятое легкомыслие,
которое суется ко мне со своими услугами во всех случаях жизни, теперь
потеряло власть надо мной. Вы поразили его насмерть, и бывают минуты, когда
мне хочется, чтобы такая же участь постигла и меня.
Лиззи не ждала таких пылких излияний, и они, естественно, зажгли в ее
сердце искорки женской гордости и счастья. Как радостно было почувствовать,
что он - хоть этого и не должно быть, - он любит ее и что она имеет такую
власть над ним!
- Вам больно смотреть на мои муки, мистер Рэйберн, а мне больно
смотреть на ваши. Я не упрекаю вас. Поверьте, не упрекаю! Вам не
почувствовать всего этого так, как я чувствую, потому что мы с вами совсем
разные и по-разному смотрим на жизнь. Вы поступали так, не задумываясь. Но
теперь я умоляю вас, подумайте как следует!
- О чем? - с горечью спросил Юджин.
- Подумайте обо мне.
- Лиззи! Посоветуйте мне лучше, как не думать о вас, и тогда все пойдет
по-иному.
- Нет, вы меня не поняли. Подумайте о том, что я занимаю совсем другое
место в жизни, я не ровня вам. Вспомните, что мне не у кого искать защиты,
что я могу положиться только на ваше благородство. Отнеситесь с уважением к
моему доброму имени. Если вы чувствуете ко мне хоть малую долю того, что
могли бы чувствовать, будь я знатной леди, оставьте за мной право
рассчитывать на вашу порядочность. Я простая работница, мне далеко до вас и
до вашей семьи. Каким джентльменом вы себя выкажете, если отнесетесь ко мне
так, будто я отдалена от вас королевским титулом!
Подлым человеком был бы Юджин, если бы эта мольба не тронула его. И,
полный раскаяния, он робко спросил:
- Неужели я причинил вам такое зло, Лиззи?
- Нет, нет! Все можно поправить. Я говорю не о прошлом, мистер Рэйберн,
а о настоящем и будущем. Не потому ли мы с вами стоим сейчас здесь, что вы
вот уже два дня неотступно преследуете меня на виду у всех? Не для того ли,
чтобы избавиться от ваших преследований, я согласилась прийти сюда, на
свидание с вами?
- Опять нелестно для моего самолюбия, - угрюмо проговорил Юджин. - Но
так оно и есть. Вы правы!
- Тогда я прошу, молю, заклинаю вас, мистер Рэйберн, уезжайте отсюда!
Подумайте, что мне придется сделать, если вы не уедете!
Он помолчал минуту-другую н потом спросил:
- Что? Что вам придется сделать из-за меня, Лиззи?
- Бежать отсюда. Я живу здесь спокойно, получила хорошую работу, меня
все уважают. А из-за вас мне придется бросить здешние места, как я бросила
Лондон, и снова искать себе, пристанища, и снова скрываться.
- Лиззи, неужели вы решили бежать от... простите, что я называю вещи
своими именами... бежать от человека, который любит вас?
- Да, - ответила она не задумываясь, хотя голос у нее дрогнул. - Я
решила бежать от этого человека. Несколько дней назад здесь умерла одна
бедная женщина. Она была на десятки лет старше меня. Я случайно нашла ее
умирающей под открытым небом, на мокрой земле. Вы, наверно, слышали о ней?
- Да, кажется, слышал, - ответил он. - Ее фамилия Хигден?
- Ее фамилия Хигден. Слабая, дряхлая, она до последней минуты осталась
верна себе, и в свою последнюю, предсмертную минуту взяла с меня слово, что
ее воля будет исполнена. Я найду силы поступить так же. Мистер Рэйберн, если
у вас хватит жестокости - но этого не может быть! - если у вас хватит
жестокости преследовать меня всюду, куда бы я ни скрылась, я умру, но не
уступлю вам.
Юджин не отрывал глаз от ее молодого прекрасного лица, и восхищение,
гнев, укоризна слились воедино в его молодом прекрасном лице, и Лиззи,
втайне отдавшая ему свое переполненное любовью сердце, не выдержала этого
взгляда. Она изо всех сил старалась сдержать себя, но он видел, что
решимость ее тает. И когда от ее решимости не осталось и следа, когда Юджин
впервые понял, как сильна его власть над этой девушкой, она пошатнулась, и
он едва успел подхватить ее.
- Лиззи! Побудьте так хоть минуту! Ответьте на мой вопрос. Если бы я не
был отдален от вас своим положением, как вы говорите, если бы между нами не
лежала пропасть, неужели вы стали бы настаивать на моем отъезде?
- Не знаю, не знаю! Не спрашивайте меня, мистер Рэйберн. Пустите... я
пойду.
- Лиззи! Клянусь вам, я не стану вас удерживать. Клянусь, вы уйдете
отсюда одна! Я не пойду за вами, не буду больше преследовать вас - только
ответьте мне!
- Какого ответа вы от меня ждете, мистер Рэйберн? Разве я могу знать,
как бы я поступила, если бы вы были не тем, что есть.
- Если бы я был не тем, чем кажусь вам, - сказал Юджин, искусно
подменив ее слова, - неужели вы ненавидели бы меня?
- Ах, мистер Рэйберн! - умоляюще, сквозь слезы проговорила она. - Вы
слишком хорошо меня знаете, чтобы так думать обо мне.
- Если бы я был не тем, чем кажусь вам, Лиззи, неужели вы остались бы
по-прежнему безразличной ко мне?
- Ах, мистер Рэйберн! - снова ответила она. - Повторяю, вы слишком
хорошо меня знаете.
В этой беспомощно поникшей у него на руках девушке было что-то такое,
что говорило: сжалься над ней, не требуй, чтобы она открыла тебе свое
сердце. Но он не сжалился и заставил ее признаться.
- Если, зная вас, Лиззи, я действительно не смогу поверить, что вы
ненавидите меня, горемыку, или что вы безразличны к моей судьбе, дайте мне
услышать еще больше, прежде чем мы расстанемся. Скажите, как бы вы
поступили, если бы считали меня равным вам во всем?
- Это невозможно, мистер Рэйберн! Разве я могу представить вас равным
себе? Если бы это было возможно, тогда вы бы перестали быть самим собой.
Тогда я не могла бы вспоминать тот поздний вечер, когда впервые увидела вас
и вышла из комнаты, не вынеся вашего пристального взгляда. Или ту ночь и
утро, когда вы сказали мне, что мой отец умер. Или те вечера, когда вы
навешали меня в моем новом пристанище. И то, как вы поняли, что я никогда
ничему не училась, и помогли мне исправить эту мою беду. И то, как я
благоговела перед вами, дивилась и думала сначала, какой вы хороший, добрый,
что заботитесь обо мне.
- Думали так только сначала, Лиззи? А что вы думали потом? Что я дурной
человек?
- Нет, я этого не говорю. Я этого не думаю. Прошла первая радость,
прошло первое удивление, что меня заметил человек, так непохожий на всех,
кого я знала раньше, и тогда мне стало ясно: не надо нам было встречаться.
- Почему?
- Потому что я вам не ровня, - чуть слышно ответила она. - Потому что
все это безнадежно и ни к чему не приведет. Пощадите меня.
- А обо мне, Лиззи, вы подумали? - с укоризной спросил он.
- Нет, мистер Рэйберн. До сегодняшнего вечера не думала.
- Позвольте узнать, почему?
- До сегодняшнего вечера я не подозревала, что надо подумать и о вас.
Но если это надо, если вы сказали мне правду о себе и если жизнь не сулит
нам ничего, кроме разлуки, тогда да спасет вас господь, да смилуется он над
вами!
Душевная чистота, с которой она открыла в этих словах частицу своей
любви и своей боли, на миг проникла ему в сердце. Он обнял ее, словно она
умерла и в смерти стала для него святыней, и поцеловал в лоб, как целуют
умерших.
- Я обещал оставить вас одну. Позвольте хотя бы издали следовать за
вами. Уже стемнело... вы так взволнованы.
- Я привыкла ходить одна по вечерам. Прошу вас, не провожайте меня.
- Хорошо, попытаюсь... Даю слово сделать все, что в моих силах, Лиззи,
но других обещаний сегодня не ждите.
- Мистер Рэйберн, пожалейте и меня и себя и уезжайте отсюда завтра
утром.
- Попытаюсь.
Юджин сказал это с необычной для него серьезностью. Она подала ему
руку, быстро отняла ее и зашагала вдоль берега реки.
- Неужели Мортимер поверил бы этому? - пробормотал он, оставшись один.
- А я сам верю?
Оба вопроса относились к тому обстоятельству, что на руке, которой он
прикрывал глаза, были слезы. "Вот нелепость! Если бы кто увидел меня
сейчас!" - тут же мелькнуло у него в голове. А следующую мысль родило
недовольство той, кто была причиной этих слез: "Но все-таки моя власть над
ней бесспорна, что бы она там ни говорила".
Подумав это, он вспомнил ее лицо, когда она опустила голову, не
выдержав его взгляда. И как и в первый раз, тревога почудилась ему в ее
мольбах и в слабости, которую ей не удалось преодолеть.
- Она любит меня! А такая сильная натура должна быть сильной и в любви.
Она не может отдаваться одному чувству всецело, другому наполовину, а в
третьем проявлять малодушие. Нам с ней придется быть верными себе до конца.
Если моя натура поминутно взыскивает с меня, ей тоже не избежать этого.
Продолжая разбираться в самом себе, он думал: "А если жениться на ней?
Если пойти на такую нелепость, как переписка с МПР по этому вопросу? Узнав о
моей женитьбе, МПР, безусловно, призовет на помощь все свои умственные
способности. Какими же доводами он вооружится против меня, законника? "Тебе
претила женитьба ради денег и ради положения в свете, так как перед тобой
маячил страшный призрак - скука. А ты не боишься заскучать, если женитьба не
принесет тебе ни денег, ни положения в свете? Ты отвечаешь за себя?" И
законник, несмотря на все свое адвокатское красноречие, в глубине души
должен будет признать: "Правильно рассуждаете, МПР! Я за себя не отвечаю".
Призвав на помощь свое обычное легкомыслие, Юджин вдруг почувствовал
всю недостойность и пошлость такого тона там, где речь идет о Лиззи.
- Да... - продолжал он через минуту. - Хотел бы я видеть человека
(Мортимер исключается), который взялся бы убеждать меня, что это чувство к
красивой и достойной девушке, против моей воли родившееся во мне, не
настоящее и что я не останусь верен ему. Повидать такого человека, который
сказал бы мне все это и вдобавок попытался бы развенчать ее в моих глазах,
хорошо было бы именно сегодня, так как сегодня я особенно злюсь на некоего
Рэйберна - личность малопривлекательную, а если уж злиться, то лучше на
кого-нибудь другого. "Юджин, Юджин, Юджин! Нехорошее дело ты задумал!" - вот
что вызванивают колокола Мортимера Лайтвуда, и сегодня в них слышится что-то
уж очень печальное.
Он медленно зашагал вдоль берега, продолжая отчитывать себя:
- Скажи, чудовище, почему ты ставишь на одну доску невесту, которую
тебе деловито подыскал твой отец, и ту девушку, которую ты нашел сам и к
которой тебя влечет все больше и больше? Осел! Это называется у тебя
логикой?
И снова его мысли вернулись к той минуте, когда он впервые почувствовал
свою власть над ней и когда она открыла ему сердце. Не уезжать отсюда,
испытать ее еще раз - таково было опрометчивое решение, к которому он
пришел. Но вот опять: "Юджин! Юджин! Юджин! Нехорошее дело ты задумал!" И в
ответ на это:
- Дорого бы я дал, чтобы заставить Лайтвуда умолкнуть! Его звон
смахивает на погребальный.
Подняв голову, он увидел, что молодой месяц уже высоко стоит над
деревьями и звезды начинают мерцать в небе, меняющем желтовато-красные тона
заката на спокойную синеву летней ночи. Тропинка все еще вела его вдоль
берега. Он круто повернул назад и увидел перед собой человека, который так
близко шел следом за ним, что ему пришлось отступить в сторону, чтобы
избежать столкновения. Человек нес на плече не то сломанное весло, не то
багор, не то кол и, точно не заметив его, прошел мимо.
- Эй, приятель! - крикнул Юджин ему вдогонку. - Ты что, ослеп?
Тот ничего не ответил и молча продолжал свой путь.
Юджин Рэйберн пошел дальше, заложив руки за спину и думая свою думу. Он
миновал стадо овец, миновал калитку - сюда уже доносились звуки с
деревенской улицы, и подошел к мосту. Деревня, гостиница, где он
остановился, и бумажная фабрика были по эту сторону реки. Вспомнив, однако,
что на том берегу есть уединенная заводь с густой кромкой камыша, и чувствуя
потребность в тишине и одиночестве, он перешел мост и отправился дальше,
поглядывая то на звезды, которые точно кто-то зажигал в небе, то на воду,
где они вспыхивали глубоко-глубоко одна за другой. Его взгляд скользнул по
мосткам причала под ивой и по небольшой лодке, привязанной к сваям,
торчавшим из воды. Тень в этом месте лежала такая черная, что он задержал
шаги, вглядываясь в темноту, потом снова пошел дальше.
Журчанье воды рождало ответное беспокойство в его нелегких раздумьях.
Он с радостью дал бы им уснуть, а они не затихали, подобно речному потоку,
и, подхваченные сильным течением, неслись к одной цели. Тускло поблескивая в
лунном свете, струйки воды то и дело меняли узор, начинали лепетать
по-новому, и подобно им, непрошеные дурные мысли мелькали у Юджина в голове.
- О женитьбе на ней нечего и думать, - произнес он вслух. - Отказаться
от нее тоже нельзя. Вот положение!
Мост остался далеко позади. Прежде чем повернуть, он подошел к самому
берегу и посмотрел на отраженное в реке ночное небо. И вдруг, одновременно с
оглушительным треском, ночное небо в реке словно раскололось, в воздухе
вспыхнули огненные зигзаги, и звезды вместе с месяцем рухнули вниз, на
землю.
Что это, его убило молнией? С этой не до конца осознанной мыслью он
рванулся назад под градом слепящих, гибельных ударов и, кинувшись на своего
противника, схватил его за косынку на шее - красную косынку, если только ее
не окрасила в этот цвет кровь, хлынувшая из ран.
Юджин был силен, подвижен, увертлив, но удары то ли парализовали его,
то ли перебили ему руки, и он мог только цепляться за убийцу, запрокинув
голову назад и ничего не видя перед собой, кроме ходившего ходуном неба.
Навалившись на своего противника, он упал вместе с ним на землю... еще один
сокрушительный удар, всплеск воды, и все было кончено.
Лиззи Хэксем тоже захотелось уйти подальше от субботнею шума и веселья
на кривой деревенской улочке и побродить одной у реки, пока не высохнут
слезы и можно будет вернуться домой, не отвечая на вопросы, почему она такая
бледная и грустная. Вечерняя тишина и безмятежность этих мест целебным
бальзамом проливались ей в сердце, не пробуждая в нем ни упреков, ни горьких
помыслов. На душе у нее стало спокойнее. И она тоже повернула в обратный
путь, и тут до ее слуха донеслись странные звуки.
Вздрогнув, она замерла на месте и прислушалась - точно бьют кого-то.
Сердце у нее сжалось от страха - звуки ударов жестоко и грубо нарушали
ночною тишину. И пока она стояла, не зная, что делать, все смолкло. Потом
послышался чей-то слабый стон и всплеск воды.
Былой опыт, былая смелость мгновенно вдохновили ее. Зная, что тут никто
не откликнется, она не стала звать на помощь и кинулась туда, откуда донесся
стон и всплеск.
"Это где-то между мною и мостом", - подумала она, но первое впечатление
было обманчиво, так как в ночном безмолвии звуки далеко разносились по воде.
Наконец, почти у самого моста, она выбежала на зеленую лужайку, где в
истоптанной, помятой траве валялись обломки весла и клочья одежды.
Нагнувшись, она увидела кровь. Проследив взглядом, куда вели эти капли и
пятна, она увидела, что вода у самого берега тоже окрашена красным.
Проследив взглядом дальше, она увидела залитое кровью лицо, обращенное к
месяцу и уносимое течением вниз по реке.
Хвала тебе, милосердное небо, за те, прежние годы! И сделай так,
всемогущий, чтобы твоя дивная сила обратила их к добру! Кто бы это ни был -
мужчина или женщина, помоги мне, создатель, вырвать погибающего у смерти
моими слабыми руками и вернуть это плывущее над водой лицо тому, кому оно
дорого!
Безмолвная мольба ни на единый миг не задержала Лиззи. Все это
пронеслось у нее в мозгу, когда она бежала к мосткам под ивой, где к сваям,
торчащим из воды, была привязана лодка, - бежала что есть сил и все же не
теряя самообладания, так как только самообладание и могло помочь ей сейчас.
Уверенное, привычное движение руки, уверенный, привычный шаг, сразу
найденное равновесие, и вот она уже в лодке. Острый наметанный глаз даже в
густой тьме выискал за перекладиной у кирпичной садовой ограды два весла.
Еще секунда, узел развязан, веревка брошена на скамью, лодка стрелой
выносится на свет месяца, и вот она уже гребет вниз по течению так, как вряд
ли приходилось грести по английским рекам другой женщине.
Не сбавляя скорости, она смотрела через плечо в поисках окровавленного
лица, всплывшего над водой. Лодка миновала место схватки - вон оно, слева за
кормой, справа - конец деревенской улицы, сбегающей с откоса почти в самую
реку, - и когда звуки, доносившиеся оттуда, стихли, она стала грести
медленнее, всюду, всюду ища плывущее над водой окровавленное лицо.
Потом она пустила лодку по течению и перестала грести, боясь, как бы не
обогнать окровавленное лицо, если оно ушло под воду. Непривычный глаз
никогда бы не увидел при свете месяца того, что увидела, наконец, она,
сделав еще два-три взмаха веслами. Она увидела, как утопающий поднялся на
поверхность, бессильно повел руками по воде и, повинуясь инстинкту, лег на
спину. И тут его лицо снова мелькнуло перед ней в неярком свете месяца!
Твердо глядя вперед, твердо зная, что надо делать, она продолжала
следить за ним, и когда он приблизился, привычным движением вынула весла из
уключин и ползком перебралась на корму. В первый раз рука изменила ей, и
тело отнесло течением в сторону. Вторая попытка - и окровавленные волосы уже
не выскользнули у нее из пальцев.
Человек был без чувств, а может, и мертв; он был изуродован, и на воде
вокруг него виднелись темно-красные разводы. Втащить бесчувственное тело в
лодку ей было не под силу. Она нагнулась над кормой с веревкой в руках, и
тут реку и речные берега огласил душераздирающий крик.
Но, точно одержимая сверхъестественной волей и силой, она крепко
привязала тело к корме, опустилась на скамейку и исступленно заработала
веслами, правя к мелководью, откуда можно будет подтащить лодку к берегу.
Исступленно, и все же не теряя рассудка: ей было ясно, что если она
потеряет власть над собой, тогда все пропало.
Она подвела лодку к отмели, спрыгнула в воду, отвязала веревку, собрав
все свои силы - подняла его на руки и опустила на дно лодки. Он был весь
изранен, и, оторвав подол у платья, она перебинтовала ему голову, чтобы
остановить кровь, прежде чем нести его в гостиницу, ближайшее место, где
могут оказать помощь - если жизнь в нем еще теплится. Покончив с этим в
мгновение ока, она поцеловала его в обезображенный лоб, вся трепеща, подняла
глаза к звездам и благословила его и простила ему, "если было за что
прощать". И только тут она подумала о себе, вернее о том, как он сейчас
нуждается в ней.
Благодарю тебя, милосердное небо, за выучку прежних лет, за то, что я
смогла без минутной задержки спустить лодку на воду и теперь гребу против
течения! И помоги мне, господи, сохранить ему жизнь ради той, кто полюбит
его, хотя сильнее, чем я, несчастная, любить его никто не сможет!
Она гребла изо всех сил, гребла исступленно и все же не теряя рассудка,
и не сводила глаз с того, кто лежал на дне лодки. Она положила его так,
чтобы видеть это изуродованное лицо. Родная мать прикрыла бы его - так оно
было изуродовано, но ее взгляд ничто не могло отвратить.
Лодка коснулась носом гостиничной лужайки, покато сбегавшей к реке. В
окнах гостиницы горел свет, но у дверей никого не было. Она привязала лодку
и, снова собрав все свои силы, подняла безжизненное тело на руки и, не
передохнув ни минуты, внесла его в гостиницу.
Пока бегали за докторами, она сидела около него, поддерживая ему
голову. В былые времена ей приходилось слышать рассказы о том, как у
потерявшего сознание поднимают руку и сразу же опускают ее, если человек
мертв. Она с ужасом ждала той минуты, когда доктор возьмет эту перебитую,
окровавленную руку и не задержит ее в своей.
Пришел первый доктор и, прежде чем приступить к осмотру, спросил:
- Кто принес его сюда?
- Я, сэр, - ответила Лиззи; и все, кто был в комнате, посмотрели на
нее.
- Вы, милая? Да вам не только не донести, а и не поднять его!
- В другое время, может, и не донесла бы, сэр, а тут хватило сил.
Доктор поглядел на нее внимательно и с состраданием. А потом,
нахмурившись, ощупал пациенту голову и переломанные руки и взял его за
кисть.
Неужели он уронит ее?
Доктор, видимо, колебался. Он не задержал руки в своей, а осторожно
опустил ее, взял свечу, осмотрел раны на голове еще внимательней, проверил
зрачки. Потом поставил свечу на стол и снова взял пациента за руку. В
комнату вошел второй доктор, они пошептались о чем-то, и тогда тот, второй,
взял пациента за руку. Он тоже не уронил ее, но с минуту подержал в своей и
осторожно опустил.
- Позаботьтесь об этой несчастной девушке, - сказал первый доктор. -
Она почти в забытьи. Ничего не видит, не слышит... И слава богу! Унесите ее
отсюда, не приводя в чувство. Ах, бедняжка, бедняжка! Какое же у нее
мужественное сердце! Боюсь только, что она отдала его мертвецу. Помогите ей,
чем можно.
¶ГЛАВА VII - Лучше быть Авелем, чем Каином§
Над шлюзом Плэшуотерской плотины занималось утро. В небе еще мерцали
звезды, а на востоке уже проступал тусклый свет - предвестник того, что ночь
уходит. Месяц спрятался, и по обоим берегам реки стлался туман, сквозь
который виднелись деревья - вернее, призраки деревьев, и вода - вернее,
призрак воды. Призрачными казались и бледные звезды и сама земля, а холодный
отсвет на востоке, не озаренный, не согретый потухшим небесным светильником,
можно было уподобить невидящему взгляду мертвеца.
Не такое ли сравнение невольно напрашивалось матросу с баржи, который
стоял один у ворот шлюза? Во всяком случае, Брэдли Хэдстон смотрел в ту
сторону, когда прохладный ветер пронесся над его головой и улетел прочь,
успев шепнуть что-то такое, от чего призрачные деревья и вода дрогнули...
или ответили угрозой? - ведь чего только не подскажет человеку воображение!
Брэдли подошел к сторожке и толкнул дверь. Она была заперта изнутри.
- Боится он меня, что ли? - пробормотал он, постучавшись.
Плут Райдергуд вмиг проснулся, отодвинул засов на двери и впустил его.
- Что это, Третий Хозяин! Я уж боялся, что вы совсем сгинули. Две ночи
пропадали. Ну, думаю, улизнул он от меня! Совсем было решился пропечатать в
газетах - мол, разыскиваю человека.
Брэдли так изменился в лице, услышав это, что Райдергуд счел за благо
смягчить свой намек лестью.
- Да нет, сударь, на вас это не похоже, - продолжал он, с тупым видом
мотая головой. - Этой мыслишкой я только вначале, шутки ради, позабавился. А
потом говорю себе: "Он человек честный". Вот так слово в слово и сказал. "У
него, говорю, честности на двоих хватит".
Примечательно, что Райдергуд ни о чем не спрашивал Брэдли. Впервые он
посмотрел ему в лицо, когда отворял дверь, теперь посмотрел еще раз (правда,
украдкой) и решил обойтись без расспросов.
- Вы, сударь, пожалуй, еще часиков на сорок уснете, прежде чем
попросите позавтракать, - сказал он, когда его гость, сев на стул, подпер
подбородок рукой в уставился глазами в пол. И вот еще одно примечательное
обстоятельство: разговаривая с Брэдли, Райдергуд без всякой надобности
переставлял с места на место свою убогую мебель, лишь бы не смотреть на
него.
- Да, пожалуй, мне надо выспаться, - сказал Брэдли, не меняя позы.
- Вот и я то же самое вам советую, сударь, - подхватил Райдергуд. - А в
горле у вас не пересохло?
- Да. Надо чего-нибудь выпить, - безразличным тоном проговорил Брэдли.
Мистер Райдергуд поставил на стол бутылку джина и, сходив с кувшином за
водой, налил своему гостю в стакан и того и другого. Потом он снял одеяло с
кровати, встряхнул его, снова постелил, и Брэдли лег спать не раздеваясь.
Образно выразившись, что он "сведет счеты со сном" в деревянном кресле,
мистер Райдергуд устроился, как и прежде, у окна, и, как и прежде, все
смотрел в упор на своего гостя, пока тот не заснул. Тогда он поднялся,
подошел к кровати и стал тщательно осматривать его с головы до ног, на сей
раз вблизи и при ярком дневном свете. И, осмотрев, отправился к шлюзу
обдумать все как следует.
- Один рукав ниже локтя располосован, другой лопнул по шву в пройме.
Видно, кто-то в него вцепился, и вцепился что есть силы - прямо-таки повис
на нем, потому что ворот у рубашки оторван. По траве валялся и в воде
побывал. И вся одежда в пятнах, а что это за пятна и откуда они взялись, я
тоже знаю. Ура!
Брэдли все спал и спал. После полудня с верховьев реки к шлюзу подошла
баржа. До нее тут проходили и другие баржи и вверх и вниз по реке, но сторож
у шлюза окликнул только эту, справившись, нет ли каких новостей. Видимо,
время у него было рассчитано точно. Матросы с баржи что-то рассказали ему,
но в двух-трех словах, без всякой охоты.
Между тем временем, когда Брэдли лег и когда он встал, прошло
двенадцать часов.
- Меня не проведешь, голубчик! - пробормотал Райдергуд, обращаясь не к
появившемуся в дверях сторожки учителю, а к шлюзу. - Так я и поверил, что
можно столько спать!
Брэдли подошел к деревянному вороту, где сидел Райдергуд, и спросил,
который час. Тот ответил, что около трех.
- Когда вас сменяют?
- Послезавтра, сударь.
- Не раньше?
- Вот ни на столечко не раньше, сударь.
Оба, видимо, придавали какое-то особое значение этому обстоятельству.
Райдергуд ответил с явным удовольствием и повторил свой ответ еще раз,
растягивая слова и подчеркивая их отрицательным покачиванием головы:
- Вот ни-на-сто-лечко не раньше, сударь.
- Я говорил вам, что уйду сегодня? - спросил Брэдли.
- Нет, сударь, - весело и любезно ответил Райдергуд, - не говорили.
Может, хотели сказать, да запамятовали. Иначе с чего бы вас сомнение взяло?
- Дождусь захода солнца и уйду, - сказал Брэдли.
- Тем более надо подзаправиться. Пойдемте, Третий Хозяин, я вас угощу.
Так как мистер Райдергуд обходился в своем хозяйстве без скатерти, на
сервировку ему потребовалось не больше минуты - долго ли поставить на стол
вместительный противень с тремя четвертями огромного мясного пирога и
достать два карманных ножа, глиняную кружку и большую темную бутылку с
пивом.
Оба принялись за еду, причем Райдергуд ел и пил с большим аппетитом,
чем его гость. За неимением посуды честный человек вырезал из толстой корки
пирога два треугольника и положил их - внутренней стороной кверху - один
перед собой, другой перед Брэдли. На эти гарелки он навалил мясную начинку,
придав таким образом дополнительный интерес трапезе, так как участники ее
вслед за мясным блюдом принялись поедать и самые блюда, да к тому же имели
удовольствие гоняться по дощатому столу за сгустками подливки и отправлять
их в рот с помощью ножа, если только они не соскальзывали с лезвия.
Брэдли Хэдстон проявил такую поразительную неловкость в манипуляциях с
ножом, что Плут не мог не заметить этого.
- Осторожнее, Третий Хозяин! - крикнул он. - Обрежетесь!
Но предостережение запоздало, так как в эту самую минуту Брэдли
располосовал себе руку. А то, что получилось дальше, было совсем уж
некстати: попросив Райдергуда перевязать рану и став рядом с ним вплотную,
Брэдли так сильно дернул рукой от боли, что забрызгал ему кровью всю куртку.
Как только трапеза подошла к концу и остатки тарелок вместе с остатками
подливки были положены в то, что осталось от пирога, служившего удобным
вместилищем для всякого рода запасов, Райдергуд налил пива в кружку и
надолго приложился к ней. А потом взглянул Брэдли в лицо, и взгляд у него
был недобрый.
- Третий Хозяин! - хриплым голосом сказал он, нагибаясь через стол и
трогая учителя за руку. - Новость-то вас опередила.
- Что за новость?
- Как вы думаете, - Райдергуд пренебрежительно мотнул головой, точно
отбрасывая всякую необходимость в дальнейшем притворстве, - кто вытащил тело
из воды? Отгадайте!
- Я не мастер отгадывать.
- Она вытащила. Ур-ра! Вот вы как ему удружили! Она вытащила!
Судорога, исказившая лицо Брэдли, и ярость, которой вдруг зажглись его
глаза, показали, каким страшным ударом была для него эта весть. Но он ничего
не сказал - ни единого слова; только улыбнулся кривой улыбкой, подошел к
окну и став спиной к Райдергуду, облокотился об оконную раму. Райдергуд
проследил за ним взглядом. Райдергуд усмехнулся, доказав этой усмешкой, что
догадливости у него куда больше, чем у Брэдли.
- Я столько времени не спал, - сказал учитель. - Пойду опять лягу, если
вы не возражаете.
- Сделайте милость, Третий Хозяин, - последовал радушный ответ. Но
учитель лег, не дожидаясь ответа, и пролежал почти до самого захода солнца.
А когда он вышел из сторожки, Райдергуд сидел на траве у бечевника.
- Если нам с вами понадобится еще одна встреча, - сказал Брэдли, - я
приду сюда. Спокойной ночи!
- Ну что ж, спокойной ночи, если она, по-вашему, будет спокойная, -
ответил Райдергуд, поворачиваясь к нему спиной. Но как только учитель
зашагал прочь, он с усмешкой посмотрел ему вслед и добавил вполголоса: - Я
бы тебя так не отпустил, когда бы не ждал сменщика с минуты на минуту. Да
все равно больше мили не пройдешь - догоню.
Собственно говоря, сменщик Райдергуда должен был начать дежурство после
захода солнца, но не миновало и четверти часа, как он неторопливой походкой
подошел к сторожке. Не дожидаясь конца своей смены, да еще выговорив у
товарища часок-другой с обещанием отдежурить за него в следующий раз,
Райдергуд тут же отправился вдогонку за Брэдли Хэдстоном.
Выслеживать он умел лучше, чем Брэдли. Соглядатайство, вынюхивание,
слежка - были делом его жизни, изученным вдоль и поперек. Отойдя от плотины,
он так припустил, что догнал Брэдли еще до второго шлюза - догнал настолько,
насколько считал нужным. Брэдли то и дело оглядывался на ходу, но не замечал
своего преследователя. Тот умел пользоваться всеми преимуществами местности,
знал, когда нужно спрятаться в кусты, за изгородь, когда нырнуть в канаву,
когда залечь в траву, и пускался на тысячи уловок, которые даже не пришли бы
на ум обреченному Брэдли.
Впрочем, Райдергуду пришлось оставить свои уловки и замереть на месте,
когда учитель свернул к опушке небольшого леска, заросшей крапивой,
вереском, ежевикой, заваленной полусгнившими стволами деревьев, и начал то
вскакивать на эти стволы, то прыгать с них на землю, точно шаловливый
мальчишка, - но не по-мальчишески бездумно, а с какой-то определенной целью.
- Что это ты затеял? - пробормотал Райдергуд и выглянул из канавы, чуть
раздвинув обеими руками кусты живой изгороди. И вскоре Брэдли самым
неожиданным образом пояснил ему свое странное поведение. - Святой Георгий
заодно с драконом! - воскликнул Райдергуд. - Да он никак купаться
собирается!
Брэдли снова проделал тот же путь, прыгая по срубленным деревьям,
вернулся к реке и начал раздеваться. На секунду можно было заподозрить, что
он готовится совершить самоубийство и хочет придать ему вид несчастного
случая. - Но если ты такое задумал, зачем у тебя узелок под мышкой, что,
наверно, был припрятан между деревьями? - сказал Райдергуд. Тем не менее у
него отлегло от сердца, когда купальщик, нырнув в воду и сделав два-три
взмаха руками, вылез на берег. - А то знаешь ли, - прочувствованно добавил
Райдергуд, - жалко мне расставаться с тобой, не вытянув из тебя еще малую
толику денег.
Перебравшись в другую канаву, откуда было удобнее наблюдать за Брэдли,
и проделав маленькую щелочку в живой изгороди, незаметную даже для самого
зоркого глаза, Плут Райдергуд увидел, что купальщик стал одеваться. И тут
мало-помалу взору его открылось чудо: когда Брэдли, наконец, выпрямился, в
полном облачении, в нем не осталось ничего от прежнего матроса с баржи!
- Ага! - пробормотал Райдергуд. - Опять нарядился как в первый вечер!
Понятно! Ну, теперь ты от меня не отделаешься! Хитер, нечего сказать! Однако
найдутся и похитрее тебя!
Одевшись, купальщик опустился на колени и стал шарить в траве, собирая
что-то, потом выпрямился с узелком под мышкой. Настороженно оглядевшись по
сторонам, он подошел к самому берегу и легким движением закинул узелок
далеко в воду. Райдергуд выждал, покуда купальщик обогнет излучину реки и
скроется у него из виду, и только тогда вылез из канавы.
- Что же мне теперь делать? - рассуждал Плут. - Идти за тобой или
отпустить на время, а самому заняться рыбной ловлей? - Погруженный в эти
размышления, он на всякий случай шел следом за Брэдли и вскоре снова увидел
его. - Сейчас отпустить, а потом вызвать тебя сюда или самому к тебе
явиться? Ведь если отложить рыбную ловлю, пожалуй другие кое-что поймают.
Нет! Я тебя отпущу, а сам пойду рыбку удить. - Придя к такому решению, он
прекратил слежку и повернул назад.
Несчастный, которого Райдергуд отпустил - правда, ненадолго, - шел к
Лондону. Он подозрительно вслушивался в каждый звук, подозрительно
вглядывался в каждого встречного, но над ним, как это часто бывает с
душегубцами, властвовали колдовские чары, мешавшие ему увидеть истинную
опасность, которая таилась в его жизни и могла погубить ее. Брэдли много
думал о Райдергуде - вернее, мысли о нем не выходили у него из головы с их
первой ночной встречи, но в этих мыслях Райдергуду отводилось место не
преследователя, а совсем иное, и Брэдли прилагал столько усилий, чтобы
приспособить ему это место и втиснуть его туда, что о другом даже помыслить
не мог. И тут опять действовали колдовские чары, от которых не избавиться
душегубцу. Есть пятьдесят дверей, куда может проникнуть разоблачение. С
величайшим трудом и величайшей хитростью он запирает на двойной замок, на
задвижки сорок девять из них и не видит, что пятидесятая стоит распахнутая
настежь.
Над Брэдли тяготело еще одно проклятие: навязчивая идея, изнурительная
и изнуряющая хуже всяких угрызений совести. Угрызения совести ему были
неведомы, но преступнику, который держит этого мстителя в узде, все же не
избежать другой медленной пытки: он непрестанно повторяет мысленно свое
злодеяние и раз от разу тщится совершить его все лучше и лучше. В
защитительных речах, в так называемых исповедях убийц, неотступная тень этой
пытки лежит на каждом их лживом слове. Если все было так, как мне
приписывают, мыслимо ли, чтобы я совершил такую-то и такую-то ошибку? Если
все было так, как мне приписывают, неужели я упустил бы из виду эту явную
улику, которую ложно выставляет против меня злонамеренный свидетель? Такая
навязчивая идея, выискивающая одно за другим слабые места в содеянном, чтобы
укрепить их, когда уже ничего изменить нельзя, усугубляет злодеяние тем, что
оно совершается тысячу раз вместо одного. И эта же направленность мысли,
точно дразня озлобленную, не знающую раскаяния натуру, карает преступника
тягчайшей карой, непрестанно напоминая ему о том, что было.
Брэдли шел в Лондон в оковах своей ненависти и жажды мести и
придумывал, как бы он мог утолить и то другое - утолить лучше, чем это у
него получилось. Орудие можно было найти более верное, место и час - более
подходящие. Нанести человеку удар сзади, в темноте, на берегу реки - не так
уж плохо, но следовало сразу лишить его возможности сопротивляться, а он
повернулся и сам кинулся на своего противника. И вот, чтобы поскорее
прекратить борьбу и покончить с этим, пока кто-нибудь не подоспел на помощь,
пришлось второпях столкнуть его, еще живого, в реку. Случись все заново, он
сделал бы по-другому. Скажем, окунул бы его с головой в воду и подержал там
подольше. Скажем, нанес бы первый удар так, чтобы наверняка убить. Скажем,
выстрелил бы в него. Скажем, удушил бы. Скажем, так, скажем, этак. Скажем
как угодно, лишь бы избавиться от этих неотступных мыслей, потому что они ни
к чему не приведут.
Учение в школе началось на следующий день. Школьники не заметили
никакой или почти никакой перемены в учителе, так как выражение лица у него
всегда было сосредоточенно хмурое. А он весь урок делал и переделывал свое
черное дело. Стоя перед доской с куском мела в руке, он вспоминал то место и
думал: если бы выше или ниже по реке, может там глубже и берег круче? Ему
хотелось нарисовать это мелом на доске. Он проделывал все сызнова, каждый
раз стараясь сделать лучше, и за молитвой, и за устным счетом, и за опросом
учеников - весь день, с первого до последнего урока.
Чарли Хэксем сам стал теперь учителем, но в другой школе, под началом
другого. Был вечер. Брэдли ходил взад и вперед по своему садику под
устремленным на него из-за спущенной шторы бдительным оком кроткой маленькой
мисс Пичер, которая только успела подумать, не предложить ли ему свой
флакончик с нюхательными солями от головной боли, как вдруг ее верная
приспешница Мэри-Энн подняла руку.
- Да, Мэри-Энн?
- Разрешите, мисс Пичер? Молодой мистер Хэксем идет в гости к мистеру
Хэдстону.
- Прекрасно, Мэри-Энн.
Мэри-Энн опять подняла руку.
- Говори, Мэри-Энн.
- Мистер Хэдстон поманил пальцем молодого мистера Хэксема и вошел в
дом, не дожидаясь его, а теперь, мисс Пичер,
он тоже вошел и затворил за
собой дверь.
- Отлично, Мэри-Энн.
Мэри-Энн снова протелеграфировала поднятой рукой.
- Ну, что еще, Мэри-Энн?
- Мисс Пичер, им, наверно, темно и неуютно со спущенными занавесками.
- О вкусах не спорят, - сказала мисс Пичер и, положив руку на корсаж
своего скромного платья, подавила грустный вздох. - О вкусах не спорят,
Мэри-Энн.
Отворив дверь в комнату, Чарли увидел в ее желтоватом сумраке своего
старого друга и остановился на пороге.
- Входи, Хэксем, входи.
Чарли шагнул вперед - пожать протянутую ему руку и снова остановился.
Налитые кровью, опухшие глаза учителя с усилием встретили его испытующий
взгляд.
- Мистер Хэдстон, что случилось?
- Случилось? Где?
- Мистер Хэдстон, вы слышали?.. Про этого... про мистера Юджина
Рэйберна? Говорят, его убили?
- Значит, умер! - воскликнул Брэдли.
Он облизнул губы, осмотрелся по сторонам, перевел взгляд на своего
бывшего ученика, не спускавшего с него глаз, и потупился.
- Я слышал об этом злодеянии, - сказал Брэдли, не в силах унять дрожь в
губах, - но не знал, чем оно кончилось.
- Где вы были, - понизив голос, сказал мальчик и сделал шаг вперед, -
где вы были, когда это произошло? Нет! Стойте! Я ни о чем не спрашиваю. Не
отвечайте на мой вопрос. Если вы заставите меня выслушать свое признание,
мистер Хэдстон, я не умолчу ни об одном вашем слове. Подумайте!
Остерегитесь! Я все выдам, я выдам вас! Да! Выдам!
Тяжко было несчастному выслушать это отречение. Предельное, полное
одиночество наложило на него свою тень.
- Говорить надо мне, а вы молчите, - продолжал юноша. - Если вы скажете
хоть слово, это вас погубит. Я покажу вам ваше себялюбие, мистер Хэдстон, -
ваше безудержное, неукротимое себялюбие, чтобы вы поняли, почему я не хочу и
не могу больше иметь с вами дело.
Брэдли взглянул на Чарли Хэксема так, будто это был школьник, который
отвечал урок, давно знакомый и смертельно надоевший учителю. Но что он мог
сказать теперь своему бывшему ученику?
- Если вы причастны... я не уточняю меры вашей причастности... к этому
убийству, - продолжал юноша. - Если вам известно о нем... что бы то ни
было... Если известно, кто его совершил... на большее я не намекаю... вы
причинили мне такой вред, которого простить нельзя. Мы с вами вместе были у
него в Тэмпле, где я высказал ему свое мнение о нем и под свою
ответственность высказался и о вас. Мы с вами вместе следили за ним, вместе
надеялись, что моя сестра опомнится и оставит его. Мы действовали заодно, и
я всячески способствовал вашему намерению жениться на моей сестре. И теперь,
преследуя свои цели, вы навлекли на меня подозрение? Такова-то ваша
благодарность мне, мистер Хэдстон?
Брэдли сидел, глядя прямо перед собой, в пустоту. Как только Хэксем
умолкал, он обращал к нему взгляд, точно понукая его поскорее ответить урок,
и дело с концом. И как только юноша снова начинал говорить, лицо Брэдли
снова превращалось в застывшую маску.
- Я буду с вами откровенен, мистер Хэдстон, - продолжал Чарли Хэксем,
угрожающе мотнув головой. - Сейчас не время притворяться, будто я не знаю
того, что знаю... кроме некоторых обстоятельств, о которых вам лучше
молчать. Так вот, слушайте! Если вы были хорошим учителем, я был хорошим
учеником. Такой ученик делал вам честь и, завоевывая доброе имя себе, в той
же мере завоевывал его и своему учителю. Так вот, поскольку мы ни в чем не
уступаем друг другу, я хочу показать, как вы меня отблагодарили за мое
содействие вам во всем, что касалось сестры. Вы скомпрометировали меня, так
как нас видели вместе, когда мы сталкивались с этим мистером Юджином
Рэйберном. Вот ваша благодарность. Если мое доброе имя и мое решение
прекратить с вами всякую связь помогут мне выпутаться, вашей заслуги тут не
будет, мистер Хэдстон, я припишу ее только себе. Вы моей признательности не
заслужите.
Юноша замолчал, и Брэдли снова перевел на него взгляд.
- Не думайте, мистер Хэдстон, что это все. Я выскажусь до конца, а
каков будет конец, вы уже слышали. Мое прошлое вам известно. Вы знаете, что
у меня было немало помех в жизни. Вы слышали мои рассказы об отце, о доме,
который, к сожалению, был не таким почтенным, как мне бы хотелось. Я, если
можно так выразиться, вырвался из него, мой отец умер, и, казалось бы, после
его смерти путь к благопристойной жизни был открыт передо мной. Так нет! Тут
на моем пути становится сестра!
Он говорил заносчиво, и краска не заливала ему щек, как будто память о
прошлом ничего для него не значила. И удивляться тут нечему, потому что
сердце у этого юноши были черствое, пустое. Что может увидеть эгоист и в
прошлом и в настоящем, кроме своего эгоизма?
- Я много бы дал, мистер Хэдстон, чтобы вы и в глаза не видели моей
сестры. Но ваше знакомство состоялось, и сожалеть об этом бесполезно. Я
делился с вами своими мыслями о ней. Я описывал вам ее характер,
рассказывал, какие нелепые доводы она выставляла против моего стремления
выбиться в люди вместе с ней. Вы влюбились в мою сестру, и я всячески
поощрял вас в этом. Но склонить ее на свою сторону нам не удалось, и мы
столкнулись с этим Рэйберном. Так что же вы сделали теперь? Вы только
подтвердили, что моя сестра была права, невзлюбив вас с первой встречи, а я
не прав! Зачем вы это сделали? Почему? Потому что всему виной ваш эгоизм,
мистер Хэдстон! Потому что, отдаваясь своим страстям, вы думали только о
собственном благе, а меня у вас и в мыслях не было!
Непоколебимая, холодная убежденность, с которой юноша занял эту
позицию, могла родиться только в натуре, страдающей тем же самым пороком.
- Удивительно, как складывается моя жизнь! - продолжал он сквозь слезы.
- Сколько я ни стараюсь выбиться в люди, на каждом шагу какая-нибудь помеха,
хотя винить самого себя мне не в чем! Мало того, что было, - теперь на мое
доброе имя ляжет тень из-за сестры, которая наверняка будет замешана в эту
историю, если мои подозрения правильны. И чем хуже все для вас сложится, тем
труднее мне будет добиться, чтобы мое имя не связывали с вашим.
Утерев глаза и тяжело вздохнув над своими злоключениями, он повернулся
и пошел к двери.
- Но все равно, я добьюсь положения в обществе и никому не позволю
тащить меня назад. С сестрой покончено, с вами тоже. Если я настолько мало
для нее значу, что ей ничего не стоит подрывать мою репутацию, пусть идет
своим путем, а я пойду своим. Виды на будущее у меня отличные, и я
воспользуюсь ими один. Мистер Хэдстон, я не буду взывать к вашей совести,
так как мне неизвестно, что ее отягчает. Но что бы это ни было, надеюсь, вы
поймете необходимость прекратить всякое знакомство со мной и найдете
утешение в том, что обелите всех, кроме себя. Через несколько лет я стану на
место теперешнего старшего учителя в нашей школе. Учительница у нас женщина
незамужняя, и хотя по годам она старше меня, я, может быть, женюсь на ней со
временем. Таковы мои планы... если вам хоть сколько-нибудь интересно знать,
какими путями я рассчитываю добиться приличного положения в обществе. И
наконец, если у вас есть чувство вины передо мной и желание хоть чем-то
искупить ее, подумайте о том, каким почтенным человеком вы могли бы стать
сами и как вы исковеркали свою жизнь.
Пусть никого не удивляет, что несчастный принял это отступничество так
близко к сердцу. Как знать! Может быть, в его сердце теплилось чувство к
юноше, которому был отдан не один год нелегкого труда? Как знать! Может
быть, общение с натурой более яркой, более одаренной, чем его собственная,
скрасило ему эти годы? Может быть, сходство между братом и сестрой - и в
чертах лица и в голосе - нанесло последний удар человеку, и без того
поверженному в непроглядный мрак? То ли, другое ли послужило причиной или
все вместе, - но когда юноша ушел, он опустил свою обреченную голову,
повалился на пол и, стиснув ладонями горящие виски, замер так, в невыразимой
муке, которую не облегчала ни единая слеза.
Плут Райдергуд провел весь тот день на реке. Накануне вечером он
прилежно удил рыбу, но наступившие сумерки помешали рыбной ловле. Следующий
день выдался более удачный, и рыбак вернулся в сторожку у Плэшуотерской
плотины с уловом, завязанным в узелок.
Кукольная шьея перестала ходить в контору "Пабси и Ко" на Сэнт-Мэри-Экс
с того самого дня, когда случайное стечение обстоятельств обнаружило перед
ней (как она полагала) скаредную и лицемерную душу мистера Райи. Сидя за
работой у себя дома, мисс Дженни часто возмущалась повадками и фокусами
этого почтенного мошенника; свои скромные покупки она делала теперь в другом
месте и вообще вела уединенный образ жизни. После долгих раздумий она решила
не предостерегать Лиззи Хэксем, в полной уверенности, что та и сама не
замедлит узнать истинную цену старику. Поэтому в переписке с подругой она
избегала этой темы, а больше распространялась о проступках своего непутевого
ребенка, который день ото дня вел себя все хуже и хуже.
- Ах ты дрянной старый мальчишка! - выговаривала ему мисс Рен, грозя
пальцем. - Дождешься, что я сбегу из дому! Непременно дождешься! Тогда такая
трясучка тебя возьмет, что развалишься на куски, а подбирать будет некому.
Слыша, какую страшную кончину ему предрекают, дрянной старый мальчишка
начинал стонать и хныкать, трясясь всем телом, и впадал в такое уныние, что
в конце концов трясущейся походкой выходил из дому и трясущейся рукой вливал
в себя в первом же кабачке очередную порцию рома на три пенни. Но в каком бы
виде ни было это расслабленное чучело, в мертвецки пьяном или мертвецки
трезвом, ибо теперь у него, у трезвого, еле-еле держалась душа в теле, -
совесть все время напоминала ему, что оно предало свою проницательную
родительницу за давно уже выпитые шестьдесят порций рома по три пенни каждая
и что рано или поздно его выведут на чистую воду. Учтя все эти
обстоятельства и прибавив физическую немощность мистера Швея к состоянию его
духа, следует признать, что ложе, на котором он покоился, было усыпано
отнюдь не розами, а только оставшимися от них шипами и сухими ветками.
Однажды днем мисс Рен в полном одиночестве сидела за работой, отворив
для прохлады входную дверь, и напевала грустную песенку таким тихим,
тоненьким голоском, точно это был голосок куклы, которую она наряжала,
сетующей на непрочность и мягкость воска, - и вдруг, чей взгляд она поймала
на себе? - взгляд мистера Фледжби, стоявшего на тротуаре у распахнутой
настежь двери!
- Я так и подумал, что это вы, - сказал Фледжби, поднимаясь на обе
ступеньки.
- Да неужели? - воскликнула мисс Рен. - А я так подумала, что это вы,
молодой человек. Вот совпадение! И вы не обознались, и я не обозналась.
Какие мы с вами умники!
- Ну, тогда здравствуйте, как поживаете? - сказал Фледжби.
- Да все по-прежнему, сэр, - ответила мисс Рен. - Чего ждать несчастной
матери, если она совсем с панталыку сбилась со своим непокорным детищем.
Фледжби вытаращил свои крохотные глазки, так что они вполне могли сойти
за нормальные человеческие глаза, и поглядел по сторонам в поисках малютки,
о котором, видимо, шла речь.
- Впрочем, вы бездетный, - продолжала мисс Рен. - Что вам толковать о
семейных делах! Чему я обязана такой любезности и чести?
- Моему желанию познакомиться с вами поближе, - ответил Фледжби.
Мисс Рен, собиравшаяся перекусить нитку, подняла голову и лукаво
посмотрела на него.
- Мы с вами что-то совсем перестали встречаться, - сказал Фледжби. -
Ведь правда?
- Правда, - ответила, как отрубила, мисс Рен.
- Так вот, я и решил навестить вас, - продолжал Фледжби, - и поговорить
с вами об одном нашем пройдошливом дружке, сыне народа Израилева.
- Значит, это он сказал вам, где я живу? Он сказал? - спросила мисс
Рен.
- Да... я у него выведал, - запинаясь, пробормотал Фледжби.
- Выходит, вы часто с ним видаетесь, - настороженно проговорила мисс
Рен. - Видаетесь, несмотря ни на что.
- Да, видаюсь, - сказал Фледжби. - Несмотря ни на что.
- И не перестали, - швея наклонилась к кукле, над которой работали ее
искусные пальцы, - не перестали взывать к его чувствам?
- Нет, не перестал, - ответил Фледжби, мотнув головой.
- Гм! Взывать взываете, а держитесь за него по-прежнему, - сказала мисс
Рен, не отрываясь от работы.
- Вот именно, держусь, - подтвердил Фледжби.
Мисс Рен продолжала с сосредоточенным видом водить иголкой и после
долгого молчания спросила:
- Вы в армии служите?
- Нет, не совсем, - ответил польщенный Фледжби.
- Во флоте?
- Н-нет. - Фледжби придавал своим отрицательный ответам такой смысл,
точно он, не будучи положительно ни в том, ни в другом роде войск, служит
как бы и тут и там.
- Так кто же вы? - допытывалась мисс Рен.
- Джентльмен, вот кто! - сказал Фледжби.
- А-а! - протянула Дженни и с видом полного удовлетворения поджала
губы. - Понимаю. Значит, вот почему вы можете взывать к его чувствам - у вас
свободного времени много. Какой же вы, наверно, душевный и добрый
джентльмен!
Мистер Фледжби почувствовал, что он слишком близко подъехал к доске с
надписью: "Тонкий лед! Опасно!" - и решил попробовать другую дорожку.
- Давайте поговорим о том, кто хитрее всех хитрецов, - сказал он. - Что
он мудрит с вашей красивой подружкой? У него, наверно, есть какая-то цель.
Как, по-вашему, какая?
- Не могу вам сказать, сэр, - хладнокровно ответила мисс Рен.
- Он не хочет говорить, куда она уехала, - продолжал Фледжби, - а мне
вдруг вздумалось повидать ее. И я знаю, что он знает, куда она уехала.
- Не могу вам сказать, сэр, - повторила мисс Рен.
- А вы сами-то знаете, где она? - отважился спросить Фледжби.
- Ничего не могу вам сказать, сэр, - ответила мисс Рен.
Забавный острый подбородок так резко вздернулся, что галантный
джентльмен растерялся, не зная, как ему вести дальше свою часть этого
увлекательного диалога. Помолчав минуту-другую, он сказал:
- Мисс Дженни!.. Если не ошибаюсь, вас так зовут?
- Ошибиться мудрено, сэр, - последовал невозмутимый ответ, - потому что
вы узнали мое имя из самого достоверного источника - от меня самой.
- Мисс Дженни! Вместо того чтобы возноситься ввысь и помирать, давайте
спустимся с небес на землю. Оно, знаете ли, выгоднее, уверяю вас. - Для
пущего соблазна Фледжби подмигнул швее. - Гораздо выгоднее.
- Может быть... - Мисс Дженни откинула голову и, прижав ножницы к
губам, держа куклу на вытянутой руке, оглядела критически это произведение
искусства, точно ее интересовало именно оно, а не разговор с Фледжби. -
Может быть, вы, молодой человек, выскажетесь более вразумительно, а то я
что-то ничего не разберу... Прибавим вам, душенька, голубого на отделку. -
Обратившись с последним замечанием к своей прелестной клиентке, мисс Рен
отрезала узкую ленточку от лежавшего перед ней лоскутка и продела в иглу
голубую шелковинку.
- Так вот... - сказал Фледжби. - Вы меня слушаете?
- Слушаю, сэр, - ответила мисс Рен, хотя по выражению ее лица этого
никак нельзя было заключить. - На отделку голубенького, душенька.
- Значит... - продолжал Фледжби, несколько обескураженный
обстоятельствами, при которых ему приходилось вести разговор. - Если вы меня
слушаете...
(- Голубенькое, милая барышня, - оживленно проговорила мисс Рен, -
больше всего пойдет к нежному цвету вашего лица и к льняным локонам.)
- Так вот, слушайте, - снова начал Фледжби. - Для вас будет прямая
выгода. Я как-нибудь устрою, чтобы у Пабси и Ко вам отпускали лоскуты и
обрезки по своей цене, а то и вовсе даром.
"Ага! - подумала швея. Как вы там ни утаивайте, Глазки-щелочки, а я
вижу, что Пабси и Ко вам подвластны. Ах, Щелочки, Щелочки, до чего же вы
ловкие!"
- Я полагаю, - продолжал Фледжби, - что вам мисс Дженни, прямой расчет
получать даром чуть не весь материал?
- Правильно полагаете, - ответила швея, подтверждая свои слова кивками
головы. - Заработать мне всегда прямой расчет.
- Вот теперь вы говорите дело! - одобрительно воскликнул Фледжби. - Вот
теперь вы спустились на землю и ожили. И знаете, я даже возьму на себя
смелость сказать следующее: вы так сдружились с Иудой, что вашей тесной
дружбе должен был прийти конец. В этой продувной бестии не трудно
разобраться, когда узнаешь его, Иуду, поближе, - заключил Фледжби,
подмигивая.
- Должна вам признаться, - сказала швея, не поднимая глаз от работы, -
что мы с ним больше не дружим.
- Я знаю, что вы с ним больше не дружите, - сказал Фледжби. - Знаю. И
мне хочется отомстить Иуде, чтобы не все шло, как ему, хитрецу, угодно. В
большинстве случаев он своего добивается всеми правдами и неправдами, но,
черт возьми! нельзя же допускать, чтобы все шло так, как ему, хитрецу,
угодно. Это уж слишком! - воскликнул мистер Фледжби, выказывая должную
степень негодования, точно он выступал в защиту Добродетели на суде.
- А я-то чем могу помочь, чтобы не все шло так, как ему угодно? -
спросила швея.
- Я сказал: как ему, хитрецу, угодно, - поправил ее Фледжби.
- Ну, как ему, хитрецу, угодно.
- Сейчас я вам объясню, - сказал Фледжби. - Судя по этому вопросу, вы
ожили - молодчина! Впрочем, от такой умницы другого и ожидать нельзя. Так
вот, честно говоря...
- Что-о? - воскликнула мисс Дженни.
- Я сказал: честно говоря, - пояснил мистер Фледжби, несколько сбитый с
толку.
- А!
- Мне бы очень хотелось расстроить его козни против вашей красивой
подружки. Это все неспроста! Он, Иуда, что-то задумал. Верьте моему слову,
это неспроста. У него есть какой-то замысел, и, разумеется, темный замысел.
И каков бы ни был его замысел, он, Иуда замыслил... - при своих скромных
ораторских способностях мистер Фледжби не смог избежать тавтологии... - он
замыслил скрыть от меня, где она теперь живет. И вот я спрашиваю вас, потому
что вам все известно: куда он ее спровадил? Только и всего, больше никаких
вопросов. Разве это много, учитывая, что ваша услуга будет оплачена?
Мисс Дженни Рен не перебивала Фледжби и слушала его, опустив глаза на
рабочий столик, держа иглу в неподвижной руке. Когда же он кончил, она с
удвоенной быстротой принялась за шитье и, поведя на него глазами и
подбородком, спросила:
- Где вы живете?
- Олбени, Пикадилли.
- Когда вас можно застать?
- Когда угодно.
- К завтраку? - осведомилась Дженни, по своему обыкновению коротко.
- Самое подходящее время, - сказал Фледжби.
- Я зайду к вам завтра, молодой человек. Вот эти две леди, - показывая
на кукол, - должны явиться на Бонд-стрит ровно в десять часов утра. Я
доставлю их туда, а потом приеду к вам. - Как-то странно усмехнувшись, мисс
Дженни мотнула головой на свой костыль - вот, мол, он, мой экипаж.
- Молодчина! Совсем ожили! - воскликнул Фледжби, поднимаясь со стула.
- Только помните: я ничего не обещаю, - сказала кукольная швея и ткнула
в воздух иголкой - раз, два, точно выкалывая Фледжби оба глаза.
- Понятно, понятно! - сказал он. - Сначала договоримся о лоскутах и
обрезках. Да будьте спокойны, не прогадаете. До свидания, мисс Дженни.
- До свидания, молодой человек.
Представительная фигура мистера Фледжби исчезла за дверью, а маленькая
швея снова принялась за работу - отрежет, примерит, пришьет, отрежет,
пришьет, примерит, - не переставая размышлять вслух.
- Туман, туман, тумак. Ничего не понимаю. Щелочки и волк заодно? Или
Щелочки и волк друг против друга? Ничего не понимаю. Бедная моя Лиззи,
неужели оба они строят против тебя козни, каждый на свой лад? Ничего не
понимаю. Может быть, Щелочки - Это Пабси, а волк - Ко? Ничего не понимаю.
Пабси держит сторону Ко, Ко держит сторону Пабси? Пабси надувает Ко, Ко
надувает Пабси? Ничего не понимаю. Щелочки сказали: "Честно говоря"? Э-э,
нет! Как ни верти, все равно он лгун. Пока это единственное, что мне
понятно. Тем не менее, молодой человек, ложитесь спать у себя в Олбени, на
Пикадилли и вот вам - получайте на сон грядущий. - С этими словами маленькая
швея опять выколола мистеру Фледжби оба глаза, да в придачу захлестнула
петлю из нитки и, ловко продев в нее иголку, как бы затянула ему удавку на
шее.
Трудно описать страдания, которые испытывал в тот вечер мистер Швей,
когда его маленькая родительница в глубокой задумчивости сидела за работой и
когда малейшее ее движение, взгляд внушали ему мысль, что ей все известно. К
тому же она то и дело покачивала головой, глядя, как ее негодный старый
мальчишка поеживается и трясется всем телом. Явление, именуемое в
просторечии "трясучкой", овладело им .в полной мере, так же, как и то, что
именуется в просторечии "чертиками", и он изрядно мучился в тот вечер, тем
более что к этим мукам примешивались угрызения совести, заставлявшие его
время от времени произносить со стоном: "Шестьдесят по три пенни". Поскольку
в этой кургузой фразе можно было услышать не покаянную исповедь, а скорее
заказ официанту, достойный самого Гаргантюа, пьянчуге приходилось терпеть
дополнительные неприятности, потому что кукольная швея покрикивала на свое
детище резче обычного и осыпала его горькими упреками.
Если мистер Швей мучился в тот вечер, то не меньшие мучения
претерпевала из-за него и кукольная швея. Однако на следующее утро она
встала рано, поехала на Бонд-стрит и к назначенному часу доставила обеих
заказчиц куда следовало, после чего направила свой экипаж к Олбени. Подъехав
к дому, где квартировал мистер Фледжби, она увидела там леди в дорожном
платье, которая держала в руках - как это ни странно - мужскую шляпу.
- Вы к кому? - строго спросила ее леди.
- Наверх, к мистеру Фледжби.
- Сейчас к нему нельзя. У него в гостях один джентльмен. Я дожидаюсь
этого джентльмена. Он скоро кончит свои дела с мистером Фледжби, и тогда вы
можете подняться. А пока джентльмен не вышел, вам придется подождать здесь.
Из предосторожности леди загородила собой лестницу, видимо намереваясь
силой помешать швее, если та вздумает ослушаться. И так как при ее
дородности ей ничего не стоило бы сделать это, швея осталась на месте.
- К чему вы прислушиваетесь? - спросила леди.
- Я не прислушиваюсь, - ответила швея.
- Разве что-нибудь слышно? - опять спросила леди, изменив форму
вопроса.
- Фыркает кто-то? - сказала швея, с недоумением глядя на нее.
- Может быть, мистер Фледжби принимает душ? - улыбаясь, сказала леди.
- И еще будто выбивают ковер.
- Наверно, это ковер мистера Фледжби, - ответила улыбающаяся леди.
Мисс Рен понимала толк в улыбках, так как ей приходилось часто видеть
их на лицах своих молоденьких Заказчиц, хоть и в миниатюре. Но такую, какой
улыбалась леди, стоявшая у лестницы, она видела впервые в жизни. Когда леди
улыбалась, ноздри у нее раздувались и вздрагивали, а брови и губы, наоборот,
морщились. В этой улыбке чувствовалась радость, но настолько свирепая, что
мисс Рен подумала: "Чем так улыбаться, лучше вовсе не радоваться".
- Ну! - сказала леди, пристально глядя на нее. - А теперь?
- Может, там что-нибудь случилось? - воскликнула швея.
- Где? - осведомилась леди.
- Я не знаю где, - ответила мисс Рен, озираясь по сторонам. - Но я
никогда не слышала таких странных звуков. Как, по-вашему, звать на помощь?
- По-моему, не звать, - сказала леди, многозначительно сдвинув брови, и
подступила еще ближе к мисс Рен.
Почувствовав намек в этих словах, швея сразу же отказалась от своего
намерения и уставилась в упор на леди, так же, как и та на нее. Странные
звуки по-прежнему доносились сверху, и леди тоже прислушивалась к ним, но с
полным спокойствием, без тени изумления.
Вскоре где-то хлопнула дверь - одна, другая, и вслед затем по лестнице,
весь взмыленный, еле переводя дух, сбежал джентльмен с бакенбардами.
- Все сделано, Альфред? - спросила его леди.
- Сделано, и весьма основательно, - ответил джентльмен, принимая от нее
шляпу.
- Теперь можете подняться к мистеру Фледжби, - сказала леди и с
надменным видом зашагала прочь.
- И можете захватить с собой вот эти три палочки, - вежливо добавил
джентльмен. - Кроме того, будьте добры передать ему, что их посылает мистер
Альфред Лэмл вместе со своим прощальным приветом перед отъездом из Англии.
Мистер Альфред Лэмл. Попрошу вас запомнить.
Три расщепленных на концах палочки оказались частями сломанной трости,
весьма увесистой и гибкой. Еще ничего не понимая, мисс Дженни взяла их,
джентльмен повторил, осклабившись: "Будьте так добры - от мистера Альфреда
Лэмла. С прощальным приветом, перед отъездом из Англии", - подхватил леди
под руку и не спеша зашагал с ней по тротуару, а мисс Дженни, опираясь на
свой костыль, стала подниматься на второй этаж.
- Лэмл, Лэмл, Лэмл, - твердила она, с трудом одолевая ступеньку за
ступенькой. - Где я слышала это имя? Лэмл, Лэмл? А, знаю! На Сент-Мэри-Экс!
Смышленые глазки кукольной швеи так и сверкнули при этом важном
открытии, когда она позвонила к Фледжби. Ответа на ее звонок не последовало,
хотя из-за двери по-прежнему неслись все те же в высшей степени загадочные
звуки - не то чиханье, не то фырканье.
- Господи помилуй! У Щелочек удушье! - воскликнула мисс Дженни.
Дернув колокольчик еще раз и снова не получив никакого ответа, она
толкнулась в наружную дверь, которая тут же и приотворилась. Она распахнула
ее и, никого не видя в тамбуре, а только слыша все то же фырканье, решила
отворить внутреннюю дверь. И тогда глазам ее предстало ошеломляющее зрелище:
мистер Фледжби в нижней рубашке, в турецких шальварах и феске катался по
ковру, отфыркиваясь что было сил.
- О господи! - сдавленным голосом крикнул он. - О боже! Держи вора!
Дышать нечем! Пожар! О боже! Дайте воды! Воды дайте! Затворите дверь!
Убивают! Боже мой, боже! - и пошел опять кататься и фыркать пуще прежнего.
Бросившись в соседнюю комнату, мисс Дженни принесла оттуда стакан воды,
подала его Фледжби, и он, кашляя, отфыркиваясь, хрипя, сделал один глоток,
после чего в изнеможении припал головой к ее плечу!
- О господи! - простонал он и забился точно в припадке. - Соль с
нюхательным табаком... Нос, рот, горло - все забито! Уф! Ой, ой!
Кха-кха-кха! - Тут несчастный так закудахтал и так выпучил глаза, будто к
нему вдруг прицепились все те смертельные недуги, от которых гибнут куры. -
О господи! На мне живого места нет! - завопил Фледжби, повалившись навзничь
и дрыгая ногами, что заставило швею отступить к стене. - Ой, больно!
Примочку к спине, к рукам, к ногам! Уф! Опять в горле першит, не могу
откашляться! Кха-кха! Ой-ой-ой, больно! - Мистер Фледжби вскинулся всем
телом, упал навзничь и давай опять кататься по ковру.
Кукольная швея наблюдала за всем этим издали, но когда Фледжби
откатился в дальний угол и задрал кверху ноги в турецких шлепанцах, она
решила прежде всего избавить страдальца от соли и нюхательного табаку и,
подав ему воды, хлопнула его по спине. Однако это последнее средство,
видимо, не увенчалось успехом, так как мистер Фледжби взвизгнул и закричал
во весь голос:
- Силы небесные! Тише! У меня вся спина исполосована!
Тем не менее кашель и кудахтанье мало-помалу прекратились, если не
считать двух-трех легких приступов, и когда мисс Дженни подставила ему
кресло, он повалился в него, являя собой весьма печальное зрелище: глаза
красные, слезящиеся, нос и губы вспухшие, щеки и лоб все в багровых
ссадинах.
- Что это вам вздумалось нанюхаться табаку с солью, молодой человек? -
осведомилась мисс Дженни.
- Ничего я не нанюхался, - последовал унылый ответ. - Мне набили полон
рот этой дряни.
- Кто набил? - спросила мисс Дженни.
- Он, - ответил Фледжби. - Убийца. Лэмл. И в рот и в нос... Ой-ой-ой!
А-а-а! Уф!.. Чтобы я не мог кричать, а потом накинулся на меня.
- Вот с этим? - спросила мисс Дженни, показывая; ему обломки трости.
- Да, с этой самой штукой, - сказал Фледжби, сразу узнав оружие Лэмла.
- Он сломал ее о мою спину. Ой, больно! Но как она к вам-то попала?
- Когда он сбежал по лестнице к той леди, которая стояла внизу с его
шляпой... - начала мисс Дженни.
- О-о! - простонал мистер Фледжби, извиваясь всем телом. - Она держала
его шляпу? Ну конечно! Как это я сразу не догадался, что без нее тут не
обошлось!
- Он сбежал по лестнице к той леди, которая не пустила меня наверх, и
велел мне отнести вам вот эти обломки и сказал: "От мистера Альфреда Лэмла
вместе с прощальным приветом перед отъездом из Англии". - Мисс Дженни
передала поручение с таким удовольствием и так язвительно вскинула на
мистера Фледжби глаза и вздернула подбородок, что это могло бы только
усилить его муки; но он, к счастью, ничего не заметил, так как держался
обеими руками за голову и кряхтел от боли.
- Сбегать за полисменом? - спросила мисс Дженни, метнувшись к двери.
- Стойте! Не надо, - крикнул Фледжби. - Пожалуйста, не надо. Зачем
поднимать шум? Будьте любезны, заприте дверь. Ой, больно!
В доказательство того, до какой степени ему больно, мистер Фледжби
вывалился из кресла и прокатился по всему ковру.
- Теперь, когда дверь заперта... - мистер Фледжби с трудом принял
сидячее положение; феска у него съехала на ухо, полосы на лице побагровели
еще больше, - ...будьте так добры, посмотрите, что у меня там на спине и на
плечах. Наверно, живого места нет. Ведь я даже не успел надеть халат, когда
этот мерзавец ворвался в комнату. Разрежьте рубашку у ворота. Ножницы вон
там, на столе. О-о!-взвыл он, снова хватаясь руками за голову. - Ой, больно!
- Вот здесь? - спросила мисс Дженни, дотрагиваясь ему до спины.
- Да-да! - простонал Фледжби, раскачиваясь всем телом взад и вперед. -
И здесь, и тут, и везде!
Не теряя ни минуты, маленькая швея разрезала рубашку на мистере Фледжби
и обнажила результаты самой безжалостной порки, какую он когда-либо
заслужил.
- Не удивительно, что вам больно, молодой человек! - воскликнула мисс
Дженни и, злорадно потерев руки у него за спиной, наставила ему сзади рожки.
- Может, уксусные примочки сделать? - спросил страдалец, не переставая
раскачиваться. - Как вы думаете, уксусные примочки помогают в таких случаях?
- Да, - с беззвучным смешком ответила мисс Дженни. - В таких случаях
лучше всего протравить уксусом.
Мистер Фледжби чуть не испустил дух от слова "протравить" и громко
застонал.
- Кухня тут же, на втором этаже. Вощанку найдете в шкафу, а бутылка с
уксусом на полке. Смилуйтесь, сделайте пластырей сколько нужно, приложите к
ранам. И чем скорее, тем лучше.
- Раз, два... гм!.. пять, шесть. Шесть штук понадобится, не меньше.
- Шесть? - весь корчась, простонал мистер Фледжби. - А мне кажется, и
шестидесяти будет мало, так у меня все зудит.
Мисс Дженни удалилась на кухню с ножницами в руках, нашла там уксус,
нашла вощанку, со знанием дела нарезала ее на шесть больших кусков и смочила
каждый уксусом. Когда пластыри, готовые, лежали на столе и она уже хотела
собрать их, в голову ей вдруг пришла новая мысль.
- А что, - сказала мисс Дженни, беззвучно рассмеявшись, - что, если
добавить сюда немножко перцу? Самую малость. По-моему, повадки и фокусы
этого молодого человека заслуживают того, чтобы его друзья не поскупились на
перец.
Несчастливая звезда мистера Фледжби указала мисс Дженни перечницу на
очаге. Взобравшись на стул, она дотянулась до нее и старательно наперчила
все шесть пластырей. Потом вернулась к мистеру Фледжби и прилепила их ему на
спину и на плечи, заставляя его каждый раз громко выть от боли.
- Ну-с, вот, молодой человек, - сказала кукольная швея. - Надеюсь, вам
сразу полегчало?
Увы! Вместо утвердительного ответа мистер Фледжби закричал:
- Ой, больно!
Мисс Дженни накинула ему на плечи турецкий халат, нахлобучила феску на
глаза, будто потушив свечу колпачком, и подвела к кровати, куда он и
взобрался со стенаниями.
- О нашем с вами дельце, молодой человек, мы сегодня говорить не будем,
потому что я бегу - мне каждая минута дорога, - сказала мисс Дженни. - Ну,
полегчало вам?
- Какое полегчало! - крикнул Фледжби. - О господи! Ой, больно!
Оглянувшись напоследок с порога, мисс Дженни увидела, что мистер
Фледжби ныряет и резвится в постели, точно дельфин в своей родной стихии.
Она притворила за собой дверь спальни и все прочие двери, спустилась вниз,
вышла из Олбени на шумный перекресток, села в омнибус, идущий на
Сент-Мэри-Экс, и всю дорогу разглядывала из окна нарядных дам на улицах. А
те и не подозревали, что служат манекенами для наметки и примерки кукольных
платьев.
Выйдя из омнибуса на углу Сент-Мэри-Экс и положившись далее на
собственные ноги и костыль, кукольная швея зашагала к конторе "Пабси и Ко".
Вот она - залитая солнцем и тихая снаружи, тихая и сумрачная внутри.
Прижавшись к косяку входной двери, мисс Дженни увидела со своего
наблюдательного поста Райю, который сидел в очках за столом и что-то писал.
- Бу-у! - крикнула она, высовывая голову из-за косяка. - Господин Волк
дома?
Старик снял очки и плавным движением положил их на стол.
- Дженни? А я думал, ты от меня отреклась.
- Да, от коварного волка из лесной чащи я отреклась, - ответила она, -
но моя крестная, кажется, вернулась домой? Впрочем, это еще надо проверить,
ведь она часто меняется обличьем с волком. И поэтому мне хочется задать вам
один-два вопроса, установить раз и навсегда, кто же вы на самом-то деле -
крестная или волк? Можно?
- Можно, Дженни, можно. - Но Райя посмотрел на дверь, видимо опасаясь
неурочного появления своего патрона.
- Если вы боитесь лисы, - сказала мисс Дженни, - то на ближайшие дни
отложите всякое попечение об этом звере. Он не скоро вылезет на свет божий.
- Как это понимать, дитя мое?
- Сейчас объясню, крестная, - ответила мисс Рен, садясь рядом со старым
евреем. - Лиса получила хорошую взбучку, и каждая косточка у нее так болит,
ноет и мозжит, как не болела, не ныла и не мозжила ни у одной лисы в мире. -
И тут мисс Дженни поведала, что случилось в Олбени, правда умолчав о перце.
- А теперь, крестная, - продолжала она, - мне очень хочется разузнать,
что тут у вас делалось с тех пор, как я убежала от волка. Потому что в моей
черепушке катается одна догадка величиной с маленький камушек. Ну-с,
во-первых: кто вы такой - сразу Пабси и Ко или кто-нибудь один из них?
Старик покачал головой.
- Во-вторых: Фледжби и есть Пабси и Ко?
Старик нехотя склонил голову.
- Моя догадка, - воскликнула мисс Рен, - стала величиной с апельсин! Но
пока она не разрослась еще больше, добро пожаловать, моя милая крестная! Как
я рада, что вы вернулись!
Сразу став серьезной, девочка обняла старика за шею и поцеловала его.
- Смиренно прошу у вас прощения, крестная. И очень жалею, что у нас так
получилось. Напрасно я вам не верила. Но что я должна была думать, когда вы
не сказали ни слова в свою защиту? Это меня никак не оправдывает, но что я
должна была делать, когда вы слушали его и молчали, как убитый? Выглядело
все это очень дурно, ведь правда?
- Дурно, Дженни, очень дурно, - взволнованно заговорил старик. - И вот
как это отозвалось в моем сердце: я возненавидел самого себя. Возненавидел
потому, что почувствовал, как ненавидишь меня ты и старичок должник. Но
этого мало, и это еще не самое худшее. То, о чем я раздумывал тогда, сидя у
себя в садике на крыше, касалось не только меня одного. Мне стало ясно, что
я опозорил свою древнюю веру и свой древний народ. Я понял - понял впервые,
что, безропотно подставляя шею под ярмо, я тем самым навязываю его и всем
моим братьям. Ведь в христианских странах к евреям относятся не так, как к
другим народам. Люди говорят: "Это плохой грек, но есть и хорошие греки. Это
плохой турок, но есть и хорошие турки". А на евреев смотрят совсем по-иному.
Плохих среди нас найти не трудно - среди какого народа их нет? Но христиане
равняют самого плохого еврея с самым хорошим, самого презренного с самым
достойным и говорят: "Все евреи одинаковы". То, что мне приходилось делать
здесь, - я делал только из благодарности за прошлое, не гонясь за наживой, и
будь я христианином, никто бы не пострадал от этого, кроме меня самого. Но я
еврей, и мои поступки пятнают любого другого еврея - кем бы он ни был, в
какой бы стране он ни жил. Это правда - жестокая правда. И надо, чтобы
каждый из нас считался с ней. Но мне ли поучать других, когда я сам так
поздно все понял!
Кукольная швея сидела, держа старика за руку и не сводя с него
задумчивого взгляда.
- Вот о чем я размышлял в тот вечер у себя в садике на крыше. И,
вспоминая раз за разом тяжелую сцену в конторе, я убеждался, что старичок
джентльмен сразу поверил той выдумке только потому, что я еврей, и ты, дитя
мое, сразу поверила той выдумке только потому, что я еврей, да и самая
выдумка могла родиться в уме того, кто пустил ее в ход, только потому, что я
еврей. Вот что значила для меня встреча с вами тремя, вот что я увидел с
такой ясностью, будто мне показали все это в театре. И тогда в голове у меня
промелькнула мысль: "Ты должен уйти отсюда". Но, милая моя Дженни, -
спохватился Райя, - я же обещал ответить на твои вопросы, а сам не даю тебе
сказать ни слова!
- Напротив, крестная! Моя догадка теперь величиной с тыкву, а они,
знаете, какие большие бывают? Вы решили отказаться от своей должности? Вам
осталось добавить только это? - допытывалась мисс Дженни, пристально глядя
на него.
- Я написал письмо хозяину... Да. Примерно об этом.
- А что вам ответили Вопли-Сопли-Вздохи-Охи-и-Рубцы? - спросила мисс
Реп, с наслаждением выговаривая этот почетный титул и вспоминая про перец.
- Он обязал меня прослужить еще несколько месяцев - это его право.
Завтра срок истекает. А я решил объясниться с моей Золушкой, только когда он
истечет - ни на день раньше.
- Моя догадка так разрослась, - воскликнула мисс Реп, сжимая виски
руками, - что голова у меня того и гляди лопнет! Послушайте, крестная!
Сейчас я вам все объясню. Щелочки (они же Вздохи-Охи-и-Рубцы) страшно на вас
злы за то, что вы уходите. Щелочки прикидывают, как бы вам отомстить.
Щелочки вспоминают про Лиззи. Щелочки говорят самим себе: "Надо разузнать,
куда он спровадил эту девушку, и открыть тайну, которой он так дорожит".
Может быть, Щелочки еще думают: "Да вдобавок и приволокнусь за ней". В этом
я, правда, не уверена, но за все прочее ручаюсь головой. И вот, Щелочки
приходят ко мне, а я иду к Щелочкам. Так все и было. И теперь, когда мы
вывели его на чистую воду, - кукольная швея с такой силой затрясла кулачком
перед глазами, что у нее все тело напряглось, - теперь я вижу, как я
сплоховала! Вот досада-то! Мне бы кайенского перца или красного, мелко
нарубленного, ему подбавить!
Поскольку смысл этих сожалений остался не совсем понятным мистеру Райе,
он стал расспрашивать мисс Дженни об увечьях, полученных Фледжби, и собрался
было идти ухаживать за этим побитым щенком.
- Ах, крестная, крестная! - вознегодовала мисс Рен. - С вами всякое
терпение потеряешь! Можно подумать, что вы решили стать добрым
самаритянином! Надо же быть таким непоследовательным!
- Дженни, милая, - мягко начал старик. - В обычае нашего народа
помогать...
- Да ну вас с вашим народом! - перебила его мисс Рен, вздернув голову.
- Если ваш народ ничего лучше не придумает, как помогать Щелочкам, напрасно
его вывели из Египта. И кроме того, - добавила она, - Щелочки вашей помощи
не примут. Их стыд гложет. Боятся огласки и, боже упаси, как бы вы не
узнали.
Они все еще продолжали свой спор, когда за стеклянной дверью появился
чей-то темный силуэт, и в контору вошел посыльный с конвертом, адресованным
весьма бесцеремонно: "Райе".
- Велено дождаться ответа, - сказал он.
Письмо было написано карандашом, вкривь и вкось.
"Райя!
Счета сдал и убирайся. Повесь замок на контору, сам уходи, а ключи
передай с посыльным. Убирайся. Неблагодарный пес. Пошел вон".
Ф.".
При виде этих каракуль мисс Рен возликовала, так как ей стало ясно, что
муки и стоны Щелочек не прекратились. Отойдя в угол, она хихикала и
потешалась над посланием мистера Фледжби (к великому недоумению посыльного),
а старик тем временем складывал свои скудные пожитки в черный саквояж. Когда
же сборы были закончены, ставни на окнах заперты, жалюзи на витрине спущены,
они все трое вышли на крыльцо. Старик передал мисс Дженни саквояж, повесил
замок на дверь, вручил ключ посыльному, и тот немедленно удалился с ним.
- Ну-с, крестная, - сказала мисс Рен, когда, оставшись наедине, они с
минуту молча смотрели друг на друга, - вот вас и вышвырнули на улицу.
- Выходит, что так, Дженни, и, по правде говоря, довольно неожиданно.
- Куда же вы пойдете искать счастья? - спросила мисс Рен.
Улыбнувшись, старик как потерянный огляделся по сторонам, и это не
укрылось от глаз мисс Дженни.
- Да, дитя мое, - сказал он. - Вопрос весьма кстати, хотя задать такой
вопрос проще, чем ответить на него. Но я помню отзывчивость и
доброжелательство тех, кто дал работу Лиззи, и, пожалуй, пойду туда сам.
- Пешком? - отчеканила мисс Рен.
- А мой посох? - сказал Райя.
Но именно этот посох да еще необычная внешность старика и вызывали
сомнения у кукольной швеи.
- А знаете, крестная, - сказала она. - По-моему, вам лучше всего пойти
ко мне, по крайней мере на первое время. У меня дома никого нет, кроме моего
дрянного мальчишки, а комната Лиззи пустует. - Уверившись, что он никого не
обременит своим присутствием, старик охотно согласился, и эта странная пара
снова отправилась в путь.
Что касается дрянного мальчишки, которому было строго-настрого
приказано дожидаться родительницы, то он, разумеется, ушел из дому, и,
будучи в полном расстройстве всех своих умственных способностей, ушел не
просто так, а по делу, вернее, по двум делам, - первое: потребовать в любом
питейном заведении на три пенни рома - бесплатно, на что, как ему казалось,
он имел полное право, и второе: похныкать у мистера Юджина Рэйберна и
посмотреть, не проистекут ли из этого кое-какие выгоды. Подстрекаемый
важностью своих двух дел, в основе которых лежало то единственное, что
занимало теперь его мысли, а именно - ром, несчастный пропойца ковылял по
улицам и забрел на Ковент-Гарденский рынок, где и сделал привал на
ступеньках какой-то лавки, чтобы претерпеть здесь очередной приступ
трясучки, сопровождаемый появлением чертиков.
Ковент-Гарденский рынок был совсем не по пути мистеру Швею, но это
место притягивало его к себе, как и всех самых отпетых пьяниц, подобно ему
напивающихся в одиночку. Трудно сказать, что, они ищут здесь, - хочется ли
им потонуть в ночной жизни рынка, или в джине и пиве, льющихся рекой в
компаниях возчиков и торговцев, или смешаться с затоптанными в грязь
отбросами овощей, которые до такой степени похожи на их тряпье, что, может
статься, Ковент-Гарденский рынок служит им чем-то вроде огромного гардероба?
Так или иначе, но ни в каком другом месте вы не увидите столько пьянчуг в
подворотнях или на приступках у лавок. А уж таких женщин, спящих пьяным сном
при дневном свете, вам нигде не встретить, хоть обыщите весь Лондон. Эта
затрапезная, потерявшая всякий цвет, точно гнилой капустный лист, одежда,
эти лица, похожие на порченый апельсин, это человеческое месиво показывается
солнечным лучам только здесь. Влекущая сила рынка притянула сюда мистера
Швея, и он одолел чертиков и приступ трясучки на ступеньках лавки, где
незадолго до него валялась какая-то пьяная женщина.
Эти же места всегда кишат маленькими дикарями, которые шныряют повсюду
и растаскивают - бог знает по каким норам, потому что жилья у них нет, -
разбитые ящики из-под апельсинов и прочий хлам, и когда им приходится
улепетывать от полисменов, их босые ноги глухо шлепают по мостовой (не
потому ли эти звуки не доходят до ушей власть предержащих?), тогда как, будь
они в сапогах, каждая такая погоня сопровождалась бы оглушительным грохотом.
Босоногая команда сбежалась со всех сторон к мистеру Швею полюбоваться
таким завлекательным, к тому же бесплатным зрелищем, как трясучка, и стала
скакать вокруг него, дразнить, забрасывать его комьями грязи. И удивительно
ли, что, когда он вылез из своего ненадежного убежища и отделался от свиты
оборванцев, вид у него был еще более плачевный. Но худшее ждало мистера Швея
впереди; он зашел в харчевню, ухитрился получить в толкотне у стойки стакан
рома, попробовал улизнуть не заплатив, но его схватили за шиворот, обыскали,
убедились, что платить ему нечем, и, чтобы впредь было неповадно, окатили
помоями. Это вызвало у мистера Швея новый приступ трясучки, после чего он
счел, что сейчас самое время нанести визит одному знакомому адвокату, и
побрел в Тэмпл.
В адвокатской конторе сидел один юный Вред. Усмотрев в таком клиенте
некоторое несоответствие с надеждами его патрона на расширение дел, этот
скромный юноша вступил со Швеем в мирные переговоры и в конце концов
предложил ему шиллинг на обратную дорогу. Мистер Швей деньги принял, но
потратил их на два стакана рому, на дне которых он увидел заговор против
своей жизни, а следующие две порции по три пенса повергли ого в безудержное
раскаяние. Вернувшись с этим грузом в Тэмпл, он еще во дворе попался на
глаза бдительному Вреду, и тот немедленно заперся изнутри, предоставив
несчастному изливать свою ярость на дубовую дверь.
Чем больше дверь сопротивлялась, тем опаснее и неотвратимее становился
коварный заговор против жизни Швея. В отряде полиции, прибывшей на место
происшествия, он узнал заговорщиков и стал отбиваться от них, крича хриплым
голосом, судорожно взмахивая руками, роняя пену с губ. Как водится в таких
случаях, послали за бесхитростным приспособлением, именуемым у заговорщиков
носилками; мистера Швея уложили на них, привязали ремнями, после чего он
превратился в безобидную кучу тряпья, которая сразу лишилась и голоса и
сознания, а скоро должна была лишиться и жизни. И как раз в ту минуту, когда
четверо полисменов вынесли свое бесхитростное приспособление на улицу, мимо
ворот Тэмпла проходили бедная кукольная швея и ее старый друг.
- Скорее, крестная, - воскликнула мисс Дженни. - Посмотрим, кого это
несут.
Проворный костыль проявил свое обычное проворство, но как оно было
некстати сейчас!
- Джентльмены, джентльмены! Это мой, мой!
- Твой? - удивился старший полисмен и остановил носильщиков.
- Да, добрые джентльмены, это мой ребенок! Он без спросу убежал из
дому. Бедный мой сынок! Ты не узнаешь, не узнаешь меня! Что же мне делать! -
кричала маленькая швея, в отчаянии ломая руки. - Что мне делать, когда мое
родное детище не узнает меня!
Старший полисмен с недоумением (вполне законным) посмотрел на Райю. И
когда кукольная швея нагнулась над неподвижным телом, тщетно пытаясь
добиться от него хоть знака, старик успел шепнуть:
- Ее отец... Пьяница.
Полисмены опустили свою ношу посреди улицы, Райя отвел старшего в
сторону и спросил:
- Он умирает?
- Да нет! - ответил тот, но, взглянув на мистера Швея, заколебался и
приказал носильщикам нести его к ближайшему лекарю.
Туда несчастного и принесли, и окна у лекаря сейчас же затемнили
зеваки, чьи лица приняли самые причудливые очертания, виднеясь сквозь
пузатые бутыли красного, зеленого и синего цвета. На того, кто несколько
минут назад бушевал, как дикий зверь, а теперь лежал тихо, падал призрачный
свет, уже ненужный ему, и непонятная, загадочная надпись падала на его лицо
с большой цветной бутыли, словно смерть ставила на нем свою печать: "Мое".
Медицинское заключение было сделано с точностью и знанием дела, что не
часто случается даже в суде. "Его надо прикрыть. Пошлите за чем-нибудь
таким. Все кончено".
"За чем-нибудь таким" послали, тело прикрыли и понесли по улицам, пугая
прохожих. За носилками шла кукольная швея, пряча лицо в складки еврейского
лапсердака, держась за него правой рукой, а левой управляясь с костылем.
Подошли к дому, и так как лестница наверх была очень узкая, тело оставили
внизу, отодвинув в угол маленький рабочий столик. Мистер Швей лежал теперь,
окруженный куклами, которые стеклянными глазами смотрели в его стеклянные
глаза.
Не одну кокетку пришлось нарядить кукольной швее, прежде чем в ее
кармане появились деньги на траур по мистеру Швею. Старик Райя, помогавший
ей чем мог, долго не понимал, отдает ли она себе отчет в том, что покойный
был ее отец.
- Если б мой бедный сынок получил лучшее воспитание, - говорила она, -
у него и жизнь была бы лучше. Это я не в упрек себе. По-моему, за мной
никакой вины нет.
- Конечно, Дженни, ты ни в чем не виновата.
- Спасибо вам, крестная. От ваших слов на душе легче становится. Но
если бы вы знали, как трудно вырастить ребенка, когда весь день работаешь,
работаешь, работаешь. После того как он получил расчет, мне трудно было
удержать его возле себя. Такой беспокойный стал, раздражительный!
Волей-неволей приходилось отпускать его на улицу, А что хорошего на улице,
что хорошего, когда ребенок без присмотра - отбился от рук, и конец. С
детьми это часто случается.
"Часто, слишком часто, даже вот с такими детьми!" - подумал старик.
- У меня с раннего детства спина болит и ноги не слушаются, а не будь
этого, кто знает, какая бы я сама выросла? - продолжала швея. - Что мне
оставалось делать? - только работать, ведь играть я не могла. А мой
несчастный ребенок мог играть, и испортил себе жизнь.
- Не только себе, Дженни.
- Как знать, крестная. Он, бедняга, очень мучился, часто болел. А я
бранила его на чем свет стоит. - Она покачала головой и смахнула слезу. - Не
знаю, может быть, он и мне испортил жизнь. Если, правда, испортил, не будем
сейчас вспоминать об этом.
- Ты хорошая девочка, терпеливая!
- Ну уж терпением я похвалиться не могу, - отвечала она, пожимая
плечами. - Терпеливый человек не стал бы браниться. Правда, я надеялась, что
это ему на пользу. Ведь на мне. на матери, лежала ответственность за
ребенка. Пробовала я взять его уговорами - не помогает, лаской - не
помогает, проборкой - и проборка не помогала. На что только не пойдешь,
когда на руках у тебя такой питомец! Если всего не испробовать, тогда нечего
попусту рассуждать о материнском долге.
В таких разговорах - большей частью спокойных - прилежная маленькая
швея провела за работой день и ночь, и к утру они со стариком нарядили
столько кукол, сколько требовалось, чтобы в доме и на кухне, куда теперь
перенесли рабочий столик, появились траурные материи и другие не менее
печальные вещи, которые полагаются в таких случаях.
- Ну-с, - сказала мисс Дженни, - этих румяных барышень я нарядила,
теперь надо и к своей зеленой физиономии что-нибудь подобрать. - Это
относилось к платью, которое она примеряла на себя. - Когда шьешь на свою
собственную персону, - продолжала мисс Дженни, взобравшись на стул и глядясь
в зеркало, - не с кого брать деньги за работу, и это плохо. Зато не надо
ходить на примерку, и это хорошо. Гм! Что ж, недурно! Если бы он (еще
неизвестно, какой он будет) увидел меня сейчас, ему не пришлось бы
раскаиваться в своем выборе.
Девочка позаботилась о похоронах сама, и когда несложные приготовления
были закончены, сказала Райе: - Я поеду одна, в своем обычном экипаже,
крестная, а вы, пожалуйста, постерегите дом, пока меня не будет. Я недолго,
это ведь недалеко. А потом мы с вами попьем чаю и обсудим, как нам быть
дальше. Скромный домик я купила напоследок своему несчастному ребенку, но он
меня не осудит, он поймет... А если нельзя на это надеяться, - всхлипнув и
утерев слезы, - тогда не все ли ему равно? В заупокойной молитве сказано: ни
с чем мы приходим в этот мир. Значит, нам нечего уносить из него с собой.
Хорошо, что мне не по карману брать напрокат у гробовщика то, что в таких
случаях полагается, и будто контрабандой переправлять все это следом за моим
ребенком на тот свет. Ничего бы у меня не получилось и пришлось бы тащить
все обратно. Нет! Я лучше сама себя потащу, пока могу, потому что когда в
конце концов и меня туда занесут, то уж обратно не вернешься. Мистера Швея
опять понесли по улицам, и это были как бы его вторые похороны. Четверо
краснощеких верзил взвалили гроб на плечи и в развалку пошли с ним к
кладбищу, а возглавил это шествие еще один цветущий верзила, который
старался придать своей походке величественность, будто выпечатывал каждым
шагом: "Смирно! Смерть идет!" - и от важности не узнавал своих близких
знакомых на улицах. И все же многие прохожие с участием смотрели на девочку,
которая одна провожала гроб, ковыляя за ним с костылем.
Но вот беспокойного ребенка опустили в землю и похоронили на сей раз
окончательно, и величественный верзила величественно зашагал впереди
одинокой маленькой швеи, точно человеку в ее положении подобало начисто
забыть дорогу домой. Умиротворив таким образом свирепых фурий, именуемых
обычаями, он отправился восвояси.
- Чтобы окончательно успокоиться, крестная, мне надо немножко
поплакать, - сказала девочка, входя в дом. - Ведь я, как-никак, ребенка
похоронила.
Плакала мисс Дженни дольше, чем можно было ожидать. Но вот слезам ее
пришел конец, она вышла из темного угла, умылась и приготовила чай.
- Ничего, если я буду делать выкройку, пока мы с вами чаевничаем? -
ласково спросила она своего старого друга.
- Милая моя Золушка! - воскликнул он. - Когда же ты наконец отдохнешь?
- Ну-у! Выкройки делать это не работа, - сказала мисс Дженни, уже
кромсая ножницами бумагу. - Мне хочется выкроить один фасон, пока я его не
забыла.
- Сегодня что-нибудь увидела? - спросил Райя.
- Да, крестная. Совсем недавно. Это стихарь - то, что носят наши
священники, - пояснила мисс Дженни, вспомнив, что Райя другого
вероисповедания.
- Зачем он тебе?
- Ах, крестная! - воскликнула кукольная швея, - Нас, мастериц, кормят
изобретательность и вкус, и поэтому мы должны глядеть в оба. Кроме того, как
вам известно, у меня сейчас большие расходы. Вот мне и пришло в голову, пока
я плакала над могилой моего бедного сыночка, что в наших портняжных делах не
мешало бы и священников пустить в ход.
- Как же ты их пустишь в ход? - спросил старик.
- Не для похорон, не бойтесь! - мотнув головой, успокоила его мисс
Дженни. - Я знаю, что покупатели не любят расстраиваться. Мои молоденькие
подружки редко носят траур - всамделишный траур, зато, когда им надо
являться ко двору в траурные дни, они задирают нос от гордости. Но вы только
представьте себе, дорогая моя крестная! Кукла-священник - черные
напомаженные волосы, бакенбарды - сочетает браком молоденькую парочку! - Это
совсем другое дело. Вот увидите, я не я буду, если они трое не покрасуются у
алтаря в лавке на Бонд-стрит.
Чаепитие не успело подойти к концу, когда она с присущей ей сноровкой
нарядила куклу в церковное облачение из светло-коричневой бумаги и уже
показывала ее несведущему в таких делах старику еврею, как вдруг в наружную
дверь постучали. Райя пошел отпереть и, вернувшись, степенно и учтиво (что
всегда получалось у него естественно) пропустил в комнату джентльмена.
Кукольная швея видела этого джентльмена впервые, но стоило ей
встретиться с ним взглядом, как она почему-то сразу вспомнила мистера Юджина
Рэйберна.
- Прошу прощения, - сказал джентльмен. - Вы и есть кукольная швея?
- Да, я кукольная швея, сэр.
- Подруга Лиззи Хэксем?
- Да, сэр, - ответила мисс Дженни, сразу насторожившись. - Я подруга
Лиззи Хэксем.
- Вот записка от нее, где она умоляет вас выполнить просьбу подателя
сего, мистера Мортимера Лайтвуда. Мистер Райя, к счастью, знает, что я и
есть Мортимер Лайтвуд, и подтвердит вам это.
Райя утвердительно склонил голову.
- Прошу вас, прочитайте, что вам пишут.
- Такая коротенькая! - удивленно проговорила Дженни, подняв глаза от
записки.
- Писать подробнее не было времени. Мы дорожили каждой минутой. Мой
самый близкий друг, мистер Юджин Рэйберн, при смерти.
Дженни всплеснула руками и жалобно вскрикнула.
- Да, при смерти, - взволнованно повторил Лайтвуд. - Он лежит
неподалеку отсюда и умирает от ран, нанесенных ему рукой негодяя, который
напал на него в темноте. Я приехал к вам прямо от него. Он почти не приходит
в себя. В те короткие минуты, когда сознание возвращалось к нему полностью
или частично, мне удалось разобрать, что он просит привезти вас, просит,
чтобы вы были около него. Не полагаясь на собственную понятливость, я позвал
Лиззи послушать эти невнятные слова. И мы оба уверились, что он требует вас.
Не разжимая стиснутых рук, кукольная швея испуганно смотрела то на
Лайтвуда, то на старика.
- Если вы задержитесь, он умрет, так и не дождавшись исполнения своей
просьбы... своей последней воли, доверенной мне... Мы с ним ближе, чем
братья... Я... я не могу больше говорить.
Не прошло и нескольких минут, как черный капор и костыль приступили к
исполнению своих обязанностей, добрый еврей остался полным хозяином в доме,
а кукольная швея, сидя в дилижансе рядом с Мортимером Лайтвудом, выехала из
города.
¶ГЛАВА X - Купольная швея отгадывает слово§
Тихая комната со спущенными шторами; река за окном течет к необъятному
океану; на кровати - беспомощное тело; оно лежит навзничь, все
забинтованное, перевязанное; неподвижные руки в лубках вытянуты вдоль бедер.
Только второй день жила здесь маленькая швея, но эти два дня вытеснили у нее
все прежние воспоминания.
Со времени ее приезда он почти не шевельнулся. Лежал то с закрытыми, то
с открытыми глазами. Открытые, они, не мигая, бессмысленно смотрели в одну
точку, и лишь изредка лоб над ними бороздили морщинки не то гнева, не то
удивления. Тогда Мортимер Лайтвуд заговаривал с ним, и он, случалось,
настолько приходил в себя, что пытался назвать друга по имени. Но сознание
тут же меркло, и на кровати снова лежало лишь искалеченное тело Юджина, а
дух Юджина отлетал от него.
Они снабдили Дженни всем, нужным для ее работы, поставили ей маленький
столик в ногах его кровати. Кукольная швея сидела там, и их не оставляла
надежда, что ее фигурка, ее пышные волосы, падающие на спинку стула,
привлекут его внимание. С той же целью она начинала напевать чуть слышным
голоском, как только он открывал глаза и на лбу у него, словно зыбь по воде,
пробегали те чуть заметные морщинки. Но пока что он ничего не замечал. "Они"
- это были врач, Лиззи, проводившая здесь все свое свободное время, и
Лайтвуд, который не отходил от него ни на шаг.
Так прошло два дня, прошел и третий. И на четвертый день он вдруг
прошептал что-то.
- Юджин, милый, о чем ты?
- Мортимер, она...
- Что?
- ...ты пошлешь за ней?
- Друг мой, она здесь.
Не ощущая пробела во времени, он думал, что они продолжают все тот же
разговор.
Маленькая швея стала в ногах кровати, напевая свою песенку, и весело
закивала ему головой.
- Дженни! Протянуть вам руку я не могу, - сказал Юджин и усмехнулся
почти как прежде. - Но я очень рад вас видеть.
Мортимер повторил ей его слова, потому что их можно было разобрать
только по губам, нагнувшись к нему. Вскоре он заговорил снова:
- Спроси ее, видела ли она детей?
Мортимер не понял его, и Дженни сама сообразила, о чем речь, только
после того как он добавил:
- Спроси ее, как пахнут цветы.
- А! Знаю, знаю! - воскликнула кукольная швея. - Теперь все поняла!
Тогда Лайтвуд быстро уступил ей место, и, с просветленным лицом
склонившись над Юджином, она сказала:
- Вы говорите о тех детях, которые спускались по длинным сверкающим
лучам и приносили мне покой и отраду? О тех детях, которые поднимали меня
высоко-высоко, словно пушинку?
Юджин улыбнулся.
- Да.
- С тех пор как вам тогда рассказывала, я их не вижу. Давно не вижу,
потому что теперь спина у меня почти не болит.
- Вы так мило фантазировали, - сказал Юджин.
- Но мои птицы все еще поют! - воскликнула девочка. - И цветы
благоухают по-прежнему. Правда, правда! Это такое блаженство!
- Останьтесь и помогите ухаживать за мной, - тихо проговорил Юджин. -
Пусть эти сны наяву посетят вас и здесь... пока я еще жив.
Она коснулась рукой его губ и, вернувшись к своему рабочему столу, той
же рукой прикрыла себе глаза и снова запела. Он слушал эту тихую песенку с
явным удовольствием до тех пор, пока ее голос не умолк.
- Мортимер.
- Что, Юджин?
- Дай мне что-нибудь, попытайся удержать меня здесь хоть на несколько
минут...
- Удержать, Юджин?
- Чтобы я не блуждал бог знает где... У меня такое чувство, будто я
только что вернулся сюда и сейчас снова уйду... Дай мне что-нибудь, друг
мой!
Мортимер поднес к его губам стакан с легким вином, которое всегда
держал наготове, и хотел было помешать ему говорить, но не успел.
- Не останавливай меня, Мортимер. Я должен это сказать. Если бы ты
знал, какая тревога терзает и гложет меня, когда я блуждаю в этих местах...
им нет конца. Где это, Мортимер? Где-то на краю света...
По лицу друга он понял, что начинает бредить, и через минуту добавил:
- Не бойся... Я еще не ушел. Но о чем же...
- Ты хотел что-то рассказать мне, дорогой мой Юджин. Рассказать мне -
твоему старому другу, который всегда любил тебя, льнул к тебе, подражал
тебе, восхищался тобой, был бы ничто без тебя и который, видит бог, с
радостью согласился бы сейчас поменяться с тобой местами.
- Ну-ну-ну! - сказал Юджин, с нежностью глядя на Мортимера, закрывшего
глаза ладонью. - Я этого не заслужил. Такие комплименты лестно слушать, друг
мой, но я их не заслуживаю. Это нападение, Мортимер, это убийство...
Его друг сразу насторожился и проговорил, склонившись над ним:
- Мы с тобой подозреваем одного и того же человека.
- Мало сказать, подозреваем! Но, Мортимер, пока я лежу здесь и когда
меня уже не будет, помни: виновный не предстанет пред лицом правосудия. В
этом я полагаюсь на тебя.
- Юджин!
- Нельзя пачкать ее незапятнанное имя, друг мой. Ведь кара падет не на
него, а на нее. Я поступал дурно по отношению к ней, а намерения у меня были
еще более дурные. Ты помнишь, какая дорога вымощена благими намерениями? Так
знай, Мортимер, что дурных намерений там не меньше. Поверь мне - человеку,
который уже лежит на этой дороге!
- Юджин, друг мой, успокойся!
- Я успокоюсь, когда ты дашь мне слово. Мортимер, друг мой, от этого
человека надо отступиться. Если его заподозрят, добейся, чтобы он молчал,
дай ему спастись. Не думай о мести. Приложи все свои силы, чтобы защитить ее
и замять это дело. Постарайся запутать его, отвести улики в сторону. Слушай,
что я говорю тебе. Это был не учитель, не Брэдли Хэдстон. Слышишь? Повторяю:
это был не учитель, не Брэдли Хэдстон. Слышишь? В третий раз. Это был не
учитель, не Брэдли Хэдстон.
Силы покинули его. Он говорил шепотом, прерывисто, невнятно, и все же
заставил понять себя.
- Друг мой, я опять ухожу. Если можешь, задержи меня хоть на минуту.
Лайтвуд приподнял ему голову, дал выпить вина. Он овладел собой.
- Я не знаю, когда это случилось - недели, дни или несколько часов тому
назад. Не важно. Расследование ведется, его ищут? Говори!
- Да.
- Останови их, отведи от него подозрение. Не допускай, чтобы она
оказалась замешанной в это дело. Защити ее. Если преступника призовут к
ответу, он ее опорочит. Пусть убийство останется безнаказанным - во имя
Лиззи, ради искупления моей вины перед ней. Обещай мне это!
- Хорошо, Юджин. Обещаю.
Он с благодарностью взглянул па друга и сразу потерял сознание. Глаза
уставились в одну точку напряженным, ничего не выражающим взглядом.
Долгие часы, долгие дни и ночи все шло без перемен. По временам он
приходил в себя после долгого забытья, спокойно отвечал другу, говорил, что
ему стало легче, и даже просил о чем-нибудь. Но просьбу не успевали
выполнить, как сознание снова покидало его.
Кукольная швея, теперь - вся сострадание, следила за ним с неослабным
усердием. Она вовремя меняла ему лед и компрессы и каждую свободную минуту
нагибалась к его подушке, стараясь не пропустить ни единого слова, когда он
начинал бредить. Трудно себе представить, сколько часов подряд просиживала
она в неудобной позе возле кровати Юджина, ловя каждый его взгляд! Не в
силах шевельнуть рукой, он не мог выразить знаками, что так мучит его, но
неусыпное наблюдение за ним (а может быть, чайная сила или симпатия,
связующая их) выработала в Дженни понятливость, которой не хватало Лайтвуду.
Мортимер часто прибегал к ее помощи, точно она была толмачом между
чувственным миром и бесчувственным телом его друга. И Дженни меняла одну
повязку, ослабляла другую, клала страдальцу голову поудобнее, откидывала
простыню с его груди - все это с твердой уверенностью, что так и надо
делать, чтобы облегчить его страдания. Во многом тут помогали навыки
ремесла, развившие прирожденную гибкость и проворство ее пальцев, но
чуткость ее была не менее поразительна.
Одно слово он повторял миллионы раз - слово "Лиззи". В самые тяжелые
минуты, мучительные для тех, кто ухаживал за ним, он метался, как в бреду,
быстро и нетерпеливо твердя это имя с тоской потерявшего разум человека и с
монотонностью механизма. А когда утихал, устремив взгляд в пространство, то
произносил его чуть слышным предостерегающим шепотом. Ее присутствие, ее
легкое прикосновение к его груди, к его лицу часто останавливали этот бред,
и тогда они знали, что он ненадолго умолкнет и будет лежать с закрытыми
глазами, а потом откроет их и очнется. Но надежды, которые возрождала
желанная тишина, наступавшая в комнате, всякий раз рушились, так как
сознание покидало страдальца в тот самый миг, когда друзья только успевали
порадоваться его первому проблеску.
Страшно было смотреть, как утопающий подымается из глубин лишь затем,
чтобы погрузиться в них снова. А потом в нем произошла перемена, страшная не
только для них, но и для него. Невысказанное желание облегчить душу,
поделиться чем-то с другом так мучило его, что минуты просветления
становились все короче и короче. Он тщетно старался преодолеть забытье,
подобно утопающему, который тем скорее уходит под воду, чем больше борется с
волнами.
Однажды днем, когда он лежал тихо и Лиззи на цыпочках вышла из комнаты,
торопясь на фабрику, Лайтвуд услышал его голос.
- Я здесь, Юджин.
- Сколько это может длиться, Мортимер?
Лайтвуд покачал головой.
- Ухудшения нет, Юджин.
- Нет и надежды. И все-таки я молю бога, чтобы ты успел оказать мне
последнюю услугу, а я - сделать то последнее, без чего мне нельзя уходить.
Мортимер, молю, задержи меня на несколько минут!
Мортимер дал ему глоток вина, уверяя, что сегодня он гораздо спокойнее,
хотя живая искорка, лишь изредка загоравшаяся в его глазах, уже ускользала.
- Друг мой, постарайся удержать меня. Не дай мне забыться... Я ухожу!
- Нет, нет! Юджин, говори, что я должен сделать?
- Задержи меня хоть на минуту. Я опять ухожу. Не отпускай... Дай мне
сказать. Останови меня, останови!
- Бедный мой Юджин! Успокойся!
- Я делаю все... все, что в моих силах. Если бы ты знал, чего это
стоит! Не дай мне забыться... выслушай сначала. Еще... вина...
Лайтвуд подал ему стакан. Стараясь преодолеть дурноту таким мучительным
усилием воли, что на него больно было смотреть, Юджин поднял на друга
умоляющий взгляд и проговорил:
- Оставь меня на попечение Дженни, а сам пойди к
ней и скажи, о чем я
молю ее. Дженни посидит около меня, пока тебя не будет. Много времени это не
займет. Ты отлучишься ненадолго.
- Хорошо, Юджин, хорошо! Но скажи, что я должен сделать?
- Я ухожу. Теперь меня уже не удержишь.
- Юджин! Скажи хоть слово!
Его глаза опять уставились в одну точку, и единственное слово,
послужившее ответом Лайтвуду, было: Лиззи, Лиззи, Лиззи, уже повторенное
миллионы раз.
Но неусыпная Дженни, все так же зорко следившая за ним, подошла к
Лайтвуду, который в отчаянии смотрел на друга, и тронула его за плечо.
- Тсс! - Она приложила палец к губам. - Видите? Он закрыл глаза. Когда
откроет, значит очнулся. Шепнуть вам одно словечко? А вы ему подскажете.
- Ах, Дженни, если б ты могла угадать это словечко!
- Угадала. Нагнитесь.
Лайтвуд нагнулся к ней, и она шепнула ему что-то. Шепнула ему на ухо
одно коротенькое слово. Лайтвуд вздрогнул и посмотрел на нее.
- Попробуйте, - сказала она, так вся и просияв. Потом склонилась над
страдальцем и впервые коснулась губами его щеки, поцеловала его переломанную
руку - ту, что была ближе к ней, и отошла к ногам кровати.
Часа два спустя Мортимер Лайтвуд увидел, что сознание возвращается к
его другу, и осторожно наклонился к нему.
- Молчи, Юджин. Смотри на меня и слушай, что я тебе скажу. Понимаешь?
Тот чуть заметно кивнул.
- Начну с того, на чем мы остановились. То слово, которое я должен был
вот-вот услышать от тебя... Жена?
- Слава богу!.. Мортимер!
- Тише, тише! Не волнуйся! Молчи! И слушай дальше, Юджин. У тебя будет
спокойнее на душе, если Лиззи станет твоей женой? Ты просишь меня сказать ей
об этом и добиться от нее согласия? Ты хочешь, чтобы она склонила колена
здесь, у твоей постели, и обвенчалась с тобой? Ты хочешь до конца искупить
свою вину перед ней?
- Да благословит тебя бог, Мортимер!
- Все будет сделано, Юджин! Положись на меня. Я отлучусь на несколько
часов, чтобы исполнить твою волю. Ты понимаешь, что моя отлучка неизбежна?
- Друг мой, я сам просил тебя об этом.
- Да, правда. Но тогда я ничего не понимал. Как ты думаешь, кто дал мне
ключ в руки?
Юджин остановил тоскливый взгляд на мисс Дженни, которая смотрела на
него, облокотившись о спинку кровати и подперев подбородок руками. Былая
шутливость промелькнула в его улыбке.
- Да, да! - сказал Лайтвуд. - Это ее догадка. Итак, Юджин, я еще не
успею вернуться, а ты уже будешь звать, что твоя воля выполнена, Лиззи
займет мое места возле тебя и больше никогда не расстанется с тобой. И
напоследок вот что: ты поступил как благородный человек, Юджин. И я верю,
верю всем сердцем, что, если провидение смилуется и вернет нам тебя, ты
благословишь судьбу, давшую тебе в жены твою спасительницу, достойную
глубокой любви и глубокого уважения.
- Да будет так. Аминь. Но я не выживу, Мортимер.
- Твое решение не убавит у тебя ни сил, ни надежды, Юджин.
- Да, это верно. Прижмись ко мне щекой, - на случай, если я не дождусь
твоего возвращения. Я люблю тебя, Мортимер. Не тревожься обо мне. Если она
не отвергнет меня, я доживу до той минуты, когда смогу назвать ее своей
женой.
Прощание двух друзей совершенно расстроило мисс Дженни. Она повернулась
к ним спиной, низко склонила голову и, сидя в шатре своих золотистых волос,
горько, но беззвучно рыдала. Мортимер Лайтвуд вскоре ушел. Когда деревья
протянули далеко по реке свои темные тени, в комнате больного бесшумно
возникла еще одна тень.
Маленькая швея сразу уступила ей место у его изголовья, а сама отошла в
глубь комнаты.
- Очнулся? - спросила она, стараясь разглядеть в темноте лицо
страдальца.
- Очнулся, Дженни, - прошептал Юджин. - Очнулся и узнал свою жену.
¶ГЛАВА XI - К чему привела догадка маленькой швеи§
Миссис Джон Роксмит сидела за рукодельем в своей аккуратно прибранной
комнате, а возле ее кресла стояла корзиночка с аккуратно сложенными
рубашечками и платьицами, которые были так похожи на изделия кукольной швеи,
что невольно наводили на мысль: а может быть, миссис Джон Роксмит отбивает
хлеб у мисс Рен? Пришла ли тут ей на помощь "британская хозяйка" со своими
мудрыми советами, мы затрудняемся сказать, - возможно, что и нет, поскольку
этого косноязычного оракула не было видно поблизости. Однако факт остается
фактом: руки миссис Джон Роксмит так ловко управлялись с работой, что ее, по
всей вероятности, кто-то обучил шитью. Любовь - прекрасный учитель во всех
случаях жизни, и, может статься, этот самый учитель (заменивший наперстком
колчан со стрелами) и наставлял миссис Джон Роксмит в избранной ею отрасли
рукоделия.
Близился час, когда Джон обычно возвращался домой, но миссис Джон
торопилась закончить до обеда какую-то особенно удавшуюся ей вещицу и не
стала встречать его. Она шила и шила, улыбаясь тихой, хоть и несколько
самодовольной улыбкой, а иголка размеренно ходила у нее в руке, точно
маятник очаровательных фарфоровых часов работы самого лучшего мастера.
Стук в дверь, звон колокольчика. Не Джон - иначе Белла кинулась бы ему
навстречу. Но если не Джон, тогда кто же? Белла не успела задать себе этот
вопрос, как ее служанка - вечно она впопыхах, дурочка! - влетела в комнату и
доложила:
- Мистер Лайтвуд!
- Боже правый!
Белла накрыла свое шитье косынкой, и вовремя: мистер Лайтвуд уже
отвешивал ей поклон. Мистер Лайтвуд был сам не свой - печальный, бледный.
Напомнив в двух словах о том счастливом времени, когда он имел честь
знать миссис Роксмит еще как мисс Уилфер, мистер Лайтвуд рассказал, что
случилось и зачем он сюда приехал. Он приехал с поручением от Лиззи Хэксем,
которая покорно просит миссис Джон Роксмит присутствовать на ее свадьбе.
Эта просьба и прочувствованный рассказ Лаитвуда так взволновали Беллу,
что стук Джона пришелся как нельзя более кстати и был для нее лучше всяких
нюхательных солей.
- Мой муж! - воскликнула она. - Сейчас я его приведу.
Но оказалось, что это не так просто сделать, ибо стоило только ей
произнести имя Лаитвуда, как Джон остановился, хотя пальцы его уже коснулись
дверной ручки.
- Пойдем наверх, дорогая.
Белла удивилась: почему он весь вспыхнул и, быстро повернувшись,
зашагал вверх по ступенькам? "Что это значит?" - думала она, поднимаясь
следом за ним.
Джон посадил ее на колени и попросил:
- А теперь, сокровище мое, расскажи мне все по порядку.
Пожалуйста! По порядку так по порядку, но почему у него такой смущенный
вид? И когда она начала рассказывать, почему он слушал так невнимательно?
Ведь ей было хорошо известно, с каким участием он всегда относился к Лиззи и
к ее судьбе. Что же все это значит?
- Джон, милый, ты поедешь со мной на свадьбу?
- Н-нет, родная, я не могу.
- Не можешь, Джон?
- Никак не могу, моя дорогая. 06 этом и думать нечего.
- Значит, мне придется ехать одной, Джон?
- Нет, дорогая, ты поедешь с мистером Лайтвудом.
- А как ты думаешь, Джон, не пора ли нам спуститься к мистеру Лайтвуду?
- осторожно спросила Белла.
- Да, тебе пора, друг мой, а за меня ты извинись перед ним.
- Как, Джон? Неужели ты не хочешь повидать его? Он же знает, что ты
вернулся. Я ему сказала.
- Жаль, жаль, но что поделаешь! Я не смогу повидаться с ним, дорогая.
Чуть-чуть надув губки, Белла удивленно смотрела на Джона и терялась в
догадках. Чем объяснить такое непонятное поведение? Догадка пришла, хоть и
не бог весть какая остроумная.
- Джон, милый, неужели ты ревнуешь меня к мистеру Лайтвуду?
- Сокровище мое! - воскликнул ее муж и громко рассмеялся. - Как я могу
ревновать тебя? И почему я должен тебя ревновать?
- Потому, Джон, что когда-то мистер Лайтвуд восхищался мной, - ответила
Белла, надув губки чуть побольше, - хотя я в этом совершенно не повинна.
- Я тоже восхищался тобой, и ты в этом повинна, - возразил Джон, глядя
на нее с гордостью. - И в том, что мистер Лайтвуд тобой восхищался, тоже
вини себя. Но чтобы я ревновал к нему? Да я сойду с ума, если буду ревновать
свою жену ко всем, кто считает ее красивой и очаровательной женщиной.
- Я и сержусь, Джон, и умиляюсь, на тебя глядя, - с легким смешком
сказала Белла, - потому что ты хоть и глупый, а говоришь мне такие приятные
вещи, и, кажется, от чистого сердца. Но довольно загадок, сэр! Чем вам не
угодил мистер Лайтвуд?
- Ничем, дорогая.
- Что он тебе сделал дурного, Джон?
- Он ничего дурного мне не сделал, дорогая. Ни он, ни мистер Рэйберн.
Ровным счетом ничего дурного, ни тот, ни другой. И все-таки они оба
одинаково мне неприятны,
- Ах, Джон! - В голосе Беллы послышалось такое же отчаяние, с каким,
бывало, она сокрушалась и о собственных недостатках. - Ты настоящий сфинкс!
А когда сфинксы женятся... из них выходят плохие, скрытные мужья, -
обиженным тоном заключила она.
- Белла, жизнь моя! - Джон Роксмит с грустной улыбкой коснулся ее щеки,
огорченный тем, что она потупилась и надула губки. - Взгляни на меня. Мне
надо поговорить с тобой.
- И Синяя Борода будет говорить серьезно? Неужели он вышел из своего
тайника? - спросила Белла, сразу просветлев.
- Да, разговор будет серьезный. И я не скрываю, что у меня есть тайник.
Помнишь, ты просила меня не восхвалять твоих душевных качеств до тех пор,
пока тебе не придется испытать их на деле?
- Помню, Джон. И это были не пустые слова, я и сейчас не отказываюсь от
них.
- Наступит время, моя родная... Я не пророчествую, а знаю твердо:
наступит время, когда тебе придется испытать себя. И я буду считать, что ты
прошла сквозь это испытание только в том случае, если твоя вера в меня не
поколеблется ни на минуту.
- Тогда можешь не сомневаться в своей жене, Джон, потому что она верит
тебе во всем. Всегда, всегда верила и будет верить! Не суди обо мне по такой
мелочи, Джон. В мелочах я сама мелкая, а в серьезном не сплошаю. Надеюсь,
что не сплошаю, хвалиться заранее не хочу, но надеюсь, что нет.
Почувствовав, как нежные руки жены обвились вокруг его шеи, Джон еще
сильнее, чем она сама, проникся верой в ее слова. Если бы богатства Золотого
Мусорщика принадлежали ему, он прозакладывал бы все до последнего фартинга,
что это доверчивое и горячее сердце разделит с ним не только радости, но и
беды, которые выпадут на его долю.
- Теперь я пойду к мистеру Лайтвуду и уйду с мистером Лайтвудом, -
сказала Белла, вскочив с его колен. - У тебя, как известно, руки-крюки,
Джон, - вечно они все перемнут, не туда положат, но если ты пообещаешь
больше так не делать (хотя, видит бог, я просто к тебе придираюсь!), можешь
собрать мои спальные принадлежности в саквояж, а я тем временем надену
капор.
Он весело повиновался ей, и она завязала ленты как раз под самыми
ямочками на подбородке, тряхнув кудрями, надвинула капор на голову,
расправила банты, пальчик за пальчиком натянула перчатки на свои пухлые
ручки, попрощалась с мужем и вышла из комнаты. Увидев, что его спутница
готова к отъезду, мистер Лайтвуд вздохнул с облегчением.
- Мистер Роксмит поедет с нами? - нерешительно спросил он, бросив
взгляд на дверь.
- Ах, я совсем забыла! - воскликнула Белла. - Он шлет вам привет. У
него флюс - так раздуло щеку, просто ужас! Я уложила бедняжку в постель и
велела дожидаться лекаря, пусть сделает ему надрез.
- Вот странно! - сказал Лайтвуд. - Я никогда не видел мистера Роксмита,
хотя у нас с ним были кое-какие дела.
- Да что вы? - удивилась Белла и даже не покраснела.
- Я уж начинаю подумывать, - продолжал Лайтвуд, - что мне с ним не
суждено встретиться.
- Да, иной раз просто диву даешься, до чего все странно складывается, -
с невозмутимым видом проговорила Белла. - Видно, судьба такая. Но я готова,
мистер Лайтвуд.
Не теряя времени, они сели в экипаж - тот самый, что Лайтвуд нанял еще
в Гринвиче, и из незабвенного Гринвича поехали прямо в Лондон и на
лондонском вокзале стали ждать его преподобие Фрэнка Милви с супругой, с
которыми Лайтвуд успел сговориться заранее.
Почтенная чета задержалась по вине одной нуднейшей прихожанки, которая
была сущим бичом для его преподобия Фрэнка и Маргареты. Впрочем, относились
они к ней с достойной подражания терпимостью и добротой, несмотря на то, что
она заражала своей непроходимой глупостью всех и вся, с кем бы и с чем бы ни
соприкасалась. Особа эта принадлежала к пастве его преподобия Фрэнка и
славилась среди других прихожан тем, что рыдала навзрыд над каждым, даже
самым ободряющим словом его преподобия Фрэнка, когда он исполнял свои
пастырские обязанности в церкви, а также принимала на свой счет плач царя
Давида * и с оскорбленным видом сетовала, сильно отставая от причетника и
молящихся, что враги роют вокруг нее ямы и поражают жезлом железным.
Откровенно говоря, эта бедная вдовица держалась в церкви, и на утренней и на
вечерней службе, так, будто подавала жалобу на кого-то и требовала у судьи
приказа об аресте. Но это еще полбеды - худшей своей стороной она
оборачивалась, когда ей взбредали в голову какие-нибудь сомнения (большей
частью на рассвете или в ненастную погоду), и его преподобие Фрэнк должен
был немедленно снимать бремя с ее души. Сколько раз добрейший пастор вставал
с постели и уходил к миссис Спродкин (так звали его овцу), подавляя в себе
сильным чувством долга не менее сильное желание рассмеяться над нелепой
старухой и прекрасно зная, что это посещение кончится только простудой, и
ничем больше. Тем не менее его преподобие Фрэнк Милви и миссис Милви никому
не сознавались, что миссис Спродкин не стоит потраченных на нее трудов, и не
роптали на эту обузу, как, впрочем, и на другие обузы, которых у них было
много.
Эта взыскательная прихожанка, видимо руководствуясь шестым чувством,
совершенно точно знала, когда ее присутствие менее всего желательно его
преподобию Фрэнку Милви, и именно в эти минуты и появлялась в маленькой
передней пастора. Поэтому, с готовностью согласившись сопровождать Лайтвуда,
его преподобие Фрэнк сказал жене, как о чем-то само собой разумеющемся:
"Маргарета, душа моя, надо поторапливаться, не то на нас свалится
миссис Спродкин". На что миссис Милви отвечала, по своему обыкновению
выразительно подчеркивая некоторые слова: "
Да, да! Она всегда является
так
некстати, Фрэнк, и
так мешает!" И не успели отзвучать эти слова, как
служанка доложила, что предмет их беседы дожидается внизу и желает получить
разъяснение по вопросу, имеющему касательство к религии. Поскольку сведения,
требующиеся миссис Спродкин, редко носили срочный характер (например, Кто
породил Кого, или чем примечательны амориты *), миссис Милви прибегла к уже
испытанному способу, то есть откупилась от нее фунтиком чаю, сахаром, булкой
и маслом. Дары миссис Спродкин приняла, но не удалилась и, дождавшись его
преподобия Фрэнка, почтительно присела перед ним. А он, обратившись к ней с
приветствием: "Ах, вы здесь, Салли?" - навлек на себя таким неосмотрительным
поступком длинную речь, вертевшуюся все вокруг того, что она, миссис
Спродкин, расценивает чай и сахар наравне с миррой и ладаном, а хлеб и масло
уподобляет акридам и дикому меду. Выслушав эти поучительные сведения, мистер
и миссис Милви оставили старуху разглагольствовать в передней и со всех ног
ринулись на вокзал. Все это рассказано здесь для того, чтобы воздать должное
по-христиански великодушной супружеской паре - одной из многих столь же
великодушных и добросовестных супружеских пар, которые приравнивают малые
деяния к большим и не боятся уронить свое достоинство, когда им приходится
угождать заведомым обманщикам.
- Задержала в последнюю минуту одна женщина, но у нее было на это
право. - Так пояснил свое опоздание его преподобие Фрэнк, нимало не заботясь
о самом себе. Однако миссис Милви, всегда заботившаяся о муже, как и
подобало преданной жене, тут же добавила:
- Да, нас задержали в последнюю минуту. Но что касается чьих-то
прав,
так ты
слишком уж щепетилен, Фрэнк, и позволяешь
кое-кому злоупотреблять
этим.
Вопреки своим недавним заверениям, Белла почувствовала, что отсутствие
ее мужа неприятно удивит супругов Милви, и не могла не смутиться, когда
миссис Милви спросила:
- А
как поживает мистер Роксмит? Он поехал вперед или последует за
нами?
Тут Белле пришлось опять уложить Джона в постель и опять заставить его
дожидаться лекаря с ланцетом. Но во второй раз это получилось у нее хуже,
чем в первый, так как человеку, не привыкшему лгать, кажется, что даже самая
невинная ложь теряет свой невинный характер, когда ее повторяешь дважды.
- Ах, боже мой! - воскликнула миссис Милви. - Вот обида! Мистер Роксмит
всегда принимал такое участие в Лиззи Хэксем!
Если бы знать заранее! Мы бы
дали ему
лекарство, чтобы он почувствовал облегчение хоть на время поездки!
Стараясь сделать невинную ложь как можно невиннее, Белла сказала, что
зуб у ее мужа не болит. Миссис Милви была
так рада слышать это!
- Я не знаю,
почему это получается, - продолжала миссис Милви, - и ты,
Фрэнк, конечно,
тоже не знаешь, но священники и их жены будто вызывают у
людей флюсы. Стоит мне обратить внимание на какого-нибудь ребенка в школе, и
у него
немедленно раздувает щеку. Бывало, познакомится Фрэнк с какой-нибудь
старушкой, и она
тут же обзаводится флюсом. Кроме того, бедные детки при нас
ужасно сопят. Не знаю,
отчего это, и я много бы дала, чтобы этого
не было,
но чем больше мы обращаем на них внимание, тем сильнее они сопят. Как в
воскресной школе, когда им дают текст из священного писания. Фрэнк, это
учитель. Я его раньше где-то видела.
Последние слова относились к хмурому молодому человеку в черном сюртуке
и жилете и в панталонах цвета соли с перцем. Видимо чем-то расстроенный, он
появился в зале сразу же после того, как Лайтвуд ушел на платформу, и стоял,
пробегая расписания поездов и объявления, расклеенные по стенам. Он
рассеянно прислушивался к разговорам людей, сидевших в зале, входивших и
выходивших из него. Потом подошел ближе к нашим путешественникам как раз в
ту минуту, когда миссис Милви упомянула про Лиззи Хэксем, и уже больше не
отходил от них, продолжая, однако, посматривать на дверь, за которой скрылся
Лайтвуд. Он стоял, сложив за спиной руки в перчатках. В его позе
чувствовалось явное колебание - сказать ли, что ему было слышно, как о нем
говорили, или нет, - и, видя это, мистер Милви первый обратился к нему:
- Ваше имя ускользнуло у меня из памяти, но, если не ошибаюсь, я видел
вас в школе.
- Меня зовут Брэдли Хэдстон, сэр, - ответил молодой человек, отступая в
угол зала, где было меньше народа.
- Как это я запамятовал! - воскликнул мистер Милви и протянул ему руку.
- Надеюсь, вы здоровы? Или это усталость сказывается?
- Да, я немного устал, сэр.
- Вероятно, не отдохнули как следует во время вакаций?
- Да, сэр.
- Знаете пословицу? - кончил дело, гуляй смело. Правда, она относится
не столько к вам, сколько к вашим школьникам, но все же не пренебрегайте
своим здоровьем, мистер Хэдстон, не то наживете себе расстройство
пищеварения.
- Постараюсь не пренебрегать, сэр. Могу я попросить вас на два слова?
Только выйдем отсюда.
- Пожалуйста!
Вечер уже наступил, и вокзал был ярко освещен. Учитель, продолжавший и
во время этого разговора поглядывать на дверь, за которой скрылся Лайтвуд,
вывел мистера Милви на улицу, остановился сразу за углом вокзала, куда не
достигал свет фонаря, и сказал, пощипывая кончики пальцев, затянутых в
перчатки:
- Я слышал, сэр, как одна из ваших спутниц назвала знакомое... хорошо
знакомое мне имя. Имя сестры моего бывшего ученика. Он долго у меня учился,
выказал недюжинные способности и быстро пошел в гору. Разговор шел о
Хэксем... О Лиззи Хэксем. - Учитель, видимо, страдал застенчивостью и,
борясь с волнением, говорил через силу. Пауза, отделявшая одну от другой две
его последние фразы, неприятно резнула его собеседника.
- Да, - сказал мистер Милви. - Мы как раз к ней и едем.
- Так я и понял, сэр. Надеюсь, у сестры моего бывшего ученика все
благополучно? Надеюсь, она не понесла никакой утраты? Надеюсь, ее не
постигло горе? Никто... никто из близких не умер?
Мистер Милви подумал: как странно ведет себя этот человек, как странно
он говорит - не поднимая глаз. И он ответил с обычной прямотой:
- Нет, мистер Хэдстон, могу вас порадовать: сестра вашего бывшего
ученика не понесла никакой утраты. Вы, верно, подумали, что я еду хоронить
кого-нибудь?
- Да, сэр, и сам не знаю почему. Возможно, ваш сан навел меня на такие
мысли. Значит, вы едете не на похороны?
Весьма странный человек, а его бегающий взгляд действует просто
угнетающе!
- Нет, нет! - ответил мистер Милви. - И поскольку вы так интересуетесь
сестрой своего бывшего ученика, могу сказать вам, что я еду на свадьбу.
Учитель отшатнулся от него.
- Не в качестве жениха, - с улыбкой пояснил мистер Милви. - Я женат. Я
еду совершать бракосочетание.
Брэдли Хэдстон ухватился за колонну, стоявшую у него за спиной. Если бы
до сих пор мистер Милви сомневался, что человек может побелеть как мел, то
теперь ему пришлось убедиться в этом воочию.
- Мистер Хэдстон, вам дурно!
- Нет, ничего, сэр. Сейчас пройдет. У меня часто бывает головокружение.
Не смею вас больше задерживать, сэр. Благодарю, в помощи я не нуждаюсь.
Очень вам признателен, что вы уделили мне минуту.
Его преподобие Фрэнк Милви, у которого минут в запасе больше не
осталось, пробормотал что-то приличествующее случаю и быстро прошел в здание
вокзала, но все же успел увидеть, как учитель прислонился к колонне и, держа
шляпу в левой руке, правой схватился за галстук, точно хотел сорвать его с
шеи. Тогда мистер Милви подошел к одному из носильщиков на вокзале и указал
издали на учителя со словами:
- Вон тот человек, видимо, болен и нуждается в помощи, хотя мои услуги
он отверг.
К этому времени Лайтвуд вернулся с билетами; колокол с минуты на минуту
должен был зазвонить. Они заняли свои места, поезд тронулся, и вдруг тот
самый носильщик выбежал из здания вокзала и кинулся вдоль платформы,
заглядывая в каждый вагон.
- Вы здесь, сэр! - крикнул он, вскочив на подножку и придерживая локтем
оконную раму. - У того человека припадок.
- Он сам мне говорил, что с ним это бывает. Ничего, придет в себя на
воздухе.
- Припадок очень сильный, - продолжал носильщик, - он бьется, кусается.
Не даст ли джентльмен свою визитную карточку, поскольку он первый обратил
внимание на больного? - Карточку джентльмен дал, пояснив, что ему почти
ничего не известно об этом человеке, но по роду своих занятий - это личность
вполне почтенная, а жалобы на плохое самочувствие подтверждает его вид.
Носильщик взял карточку, приготовился спрыгнуть, спрыгнул, и на том дело
кончилось.
А дальше поезд загрохотал на уровне крыш и между развороченных домов,
которые разрушили, чтобы дать ему дорогу, и над людными улицами, и под
тучной землей, и, наконец, пронесся по мосту точно бомба, дымом, огнем и
слепящим светом ударившая в гладкое зеркало реки. Дальше, дальше, и опять он
ракетой взрывается над речной гладью. Излучины, повороты, это ему нипочем -
презирая все преграды, он напрямик мчится к намеченной цели, как Время,
которое не смотрит, глубоки или мелки земные воды, отражают ли они небесный
свет или тьму, поят ли корни трав и цветов, меняют ли свой путь, шумят или
хранят тишину, волнуются или застывают в покое. Время на это не смотрит, оно
знает, что всем им предопределен один конец, каковы бы ни были их истоки и
русла.
Наши путешественники сменили железнодорожный вагон на коляску и поехали
берегом величавой реки, незаметно движущейся вперед в ночной темноте,
подобно тому, как движется вперед и ночью и днем все живое, покоряясь
непреодолимому магниту Вечности. И чем ближе подъезжали они к дому, где
лежал Юджин, тем сильнее сжималось у них сердце от страха при мысли, что,
может быть, его странствования кончились. Но вот вдали блеснул неяркий
огонь, и страх сменила надежда, хотя Лайтвуд колебался, думая: "Если даже
все кончено, она не отойдет от него".
Но он лежал тихо, не то в забытьи, не то во сне. Белла вошла в комнату,
предостерегающе подняв палец, и молча поцеловала Лиззи. Остальные, тоже
молча, сели у его кровати и стали ждать. И тут, ночью, мешаясь с шумом реки
и грохотом поезда, все еще стоявшим у нее в ушах, прежние сомнения снова
вернулись к Белле. Что за тайна у Джона? Почему он никогда не встречался с
мистером Лайтвудом и до сих пор избегает его? Когда оно придет, то
испытание, через которое долг и вера в любимого мужа должны провести ее?
Ведь таково его условие. Ей надо пройти через искус и принести торжество
человеку, дорогому ее сердцу. И сердце Беллы не смеет ни на минуту забывать
об этом условии.
Глубокой ночью Юджин открыл глаза. Он был в полном сознании и сразу же
спросил:
- Который час? Мортимер вернулся?
Лайтвуд ответил ему сам:
- Да, Юджин, и все готово.
- Друг мой! - с улыбкой прошептал Юджин. - Прими нашу благодарность.
Лиззи, скажи им, какие они желанные гости здесь. Я бы и сам сказал, да мне
трудно.
- А вы молчите, - сказал мистер Милви. - Мы и так все понимаем. Вам
лучше, мистер Рэйберн?
- Спокойнее на душе, - ответил Юджин.
- Спокойнее и самочувствие лучше?
Юджин перевел взгляд на Лиззи и, щадя ее, промолчал.
Они стали вокруг кровати, и мистер Милви, открыв молитвенник, приступил
к свершению обряда, который редко бывает связан в нашем представлении со
смертной тенью, ибо он неотделим от расцвета жизни, веселья, радости, надежд
и здоровья. Белла думала: "Как это непохоже на мою счастливую скромную
свадьбу", и плакала.
Миссис Милви жалела молодых и тоже плакала. Кукольная швея плакала в
своем золотом шатре, закрыв лицо руками. Мистер Милви склонился над Юджином,
который не сводил с него глаз, и читал слова молитв тихо, но внятно,
совершая обряд с подобающей случаю простотой. Так как жених не мог поднять
руку, священник только дотронулся кольцом до его пальца и надел это кольцо
на палец невесты. Когда же обет был произнесен, она коснулась ладонью его
неподвижной руки и больше не отнимала ее. Обряд закончился, все вышли из
комнаты, и тогда она обняла его за шею и положила голову на подушку рядом с
его головой.
- Подними штору, любимая, - сказал Юджин немного погодя. - Пусть день
нашей свадьбы глянет на нас.
Первые солнечные лучи хлынули в комнату, и Лиззи, вернувшись к нему от
окна, прижалась губами к его губам.
- Да будет благословен этот день! - сказал Юджин.
- Да будет благословен этот день! - сказала Лиззи.
- Как тебе не повезло с мужем, дорогая, - заговорил Юджин после
короткого молчания. - Шалопай, да к тому же изувеченный... пальцем
шевельнуть не может. И почти ничего не оставит тебе, когда ты будешь молодой
вдовой.
- Я отдала бы весь мир за одну только надежду на такого мужа, -
ответила она.
- Ты погубила себя, - продолжал Юджин, качая головой. - Но погубила,
следуя влечению своего золотого сердца. И меня может оправдать только то,
любимая, что сначала погибло твое сердце, а потом уж ты сама.
- Нет, оно не погибло, я отдала его тебе.
- Это одно и то же, бедная моя Лиззи!
- Далеко не одно и то же. Тише, тише, успокойся! По щекам Юджина
покатились слезы, и она взмолилась:
- Закрой глаза!
- Нет, - сказал Юджин, снова покачав головой. - Я буду смотреть на
тебя, Лиззи, пока могу. Моя беззаветно смелая жена! Моя героиня!
Услышав эти слова, она сама заплакала. А когда он, собравшись с силами,
приподнял забинтованную голову и прижался к ее груди, слезы полились из глаз
у них обоих.
- Лиззи, - сказал Юджин после долгого молчания. - Как только ты
почувствуешь, что я покидаю это незаслуженное мною прибежище, окликни меня,
и я вернусь.
- Хорошо, Юджин.
- Вот, вот! - с улыбкой воскликнул он. - Если бы не это, я давно бы
ушел.
Немного спустя, когда беспамятство, казалось, совсем овладело им, она
проговорила спокойным, полным любви голосом: "Юджин, муж мой!" И он сейчас
же отозвался: "Вот опять! Видишь? Тебе ничего не стоит вернуть меня
обратно!" А потом он уже не мог говорить, но ответом ей служило легкое
движение его головы, лежавшей на груди у нее. Солнце высоко поднялось в
небе, когда она осторожно встала с постели, чтобы дать ему лекарство и
покормить его. Полная неподвижность этого тела, словно выброшенного волнами
на берег, испугала ее, но у самого Юджина, видимо, мелькнула какая-то
надежда.
- Ах, Лиззи! - чуть слышно проговорил он. - Если я поправлюсь, как мне
отплатить тебе за все, что ты для меня сделала!
- Не стыдись своей жены, - ответила она, - и этим отплатишь ей
сторицей.
- Отплатить за все, Лиззи... На это уйдет целая жизнь, и ее будет
мало...
- Так живи, Юджин! Живи ради меня! Живи, и ты увидишь, как я буду
стараться, чтобы тебе не пришлось краснеть за свою жену.
- А по-моему, дорогая, - сказал он, пытаясь - и небезуспешно -
вернуться к своему обычному шутливому тону, - по-моему, самое лучшее, что я
могу сделать, это умереть.
- И оставить меня с разбитым сердцем?
- Что ты, что ты, дорогая! Разве это можно! Нет, я думал вот о чем:
только из жалости ко мне - несчастному калеке, ты дорожишь мной, ты
превозносишь, любишь меня.
- Да, люблю, видит бог, люблю!
- И видит бог, я ценю твою любовь! Но если мне суждено выжить, ты
увидишь, какой я на самом-то деле.
- Я увижу, что на самом деле у моего мужа непочатый край сил и воли и
он обратит все это себе на благо.
- Ну что ж, Лиззи, надеюсь, так оно и будет, - грустно, но все же с
усмешкой проговорил Юджин. - Надеюсь... Но я недостаточно тщеславен, чтобы
уверовать в это до конца. Да и откуда взяться тщеславию у человека, который
загубил, растратил даром свою молодость! Смиренно надеюсь, но верить не
смею. Совесть мне подсказывает, что, если я выживу, нас с тобой ждет
глубокое разочарование, а следовательно, мне лучше умереть, моя дорогая.
¶ГЛАВА XII - Уходящая тень§
Приливы и отливы много раз сменили друг друга, земля много раз обошла
вокруг солнца, корабль, плывущий по океану, благополучно закончил свой путь
и доставил дочку-Беллу домой. И кому это принесло большую радость и большее
счастье, как не миссис Джон Роксмит, если не считать, разумеется, мистера
Джона Роксмита!
- Ну, дорогая, скажи, теперь тебе хочется быть богатой?
- Как ты можешь задавать такие вопросы, Джон? Вот оно, мое богатство!
Это были чуть ли не первые слова, произнесенные около мирно спящей
дочки-Беллы. Как вскоре выяснилось, дочка-Белла была на редкость смышленая
девочка, но она почему-то питала острую неприязнь к бабушке, вследствие чего
у нее начинались колики в желудке всякий раз, как эта величественная особа
оказывала ей честь своим вниманием.
Что могло быть милее зрелища, когда Белла любовалась своей дочкой и,
будто глядясь в зеркало, - но глядясь без всякого кокетства, видела на этом
детском личике крошечные отражения собственных ямочек! Ее херувим-папаша
однажды сказал Джону (сказал совершенно справедливо), что дочка сделала
Беллу еще моложе, и он вспоминает дни, когда Белла носилась со своей любимой
куклой и вечно тараторила с ней. Не было и не будет на свете другой такой
дочки, которой говорили и напевали бы столько всякой милой чепухи, сколько
говорила и напевала своей девочке Белла, и которую переодевали бы столько
раз в сутки, сколько переодевала свою девочку Белла, и которую прятали бы за
дверью и потом выскакивали с ней навстречу отцу, когда он возвращался домой.
Короче говоря, не было и не будет на свете другой такой дочки, с которой
столько всего проделывали бы, сколько проделывала с этой неутомимой девочкой
ее богатая на выдумку, веселая, счастливая мать.
Этой неутомимой девочке пошел третий месяц, когда Белла стала
подмечать, что чело мужа то и дело омрачает какая-то тяжелая дума.
Присматриваясь к нему, она видела, как это облако сгущается, темнеет, и
вскоре сама начала волноваться. Не раз ей приходилось будить его ночью,
когда он бормотал во сне, и хотя бормотал он ее имя, она понимала, что ему
не дает покоя бремя каких-то забот. И наконец Белла потребовала, чтобы он
поделил с ней это бремя и половину его переложил на ее плечи.
- Джон! - весело сказала она, возвращаясь к их давнему разговору. - Ты
же знаешь, как я надеюсь, что в серьезных делах на меня можно будет
положиться. А ведь ты тревожишься, наверно, не по пустякам. С твоей стороны
очень деликатно, что ты пытаешься скрыть от меня свои неприятности, но тебе
это не удается, милый.
- Да, мое сокровище, неприятности у меня есть, этого я не стану
отрицать.
- Так будьте любезны признаться во всем, сэр!
Но нет! Он не признался. "Ну и пусть! - подумала Белла. - Джон требует,
чтобы я свято верила ему, и он не разочаруется во мне".
Как-то раз она поехала в Лондон, уговорившись встретиться с мужем и
пойти с ним за покупками. Джон дожидался ее на условленном месте. Он был в
отличном расположении духа, но почему-то опять завел разговор о богатстве и,
шагая по улицам рядом с ней, вдруг сказал: "Вообрази, что вон та
великолепная карета принадлежит нам, и сейчас мы сядем в нее и поедем в свой
великолепный особняк". Как Белла обставила бы этот особняк? Чего ей больше
всего хочется? Белла сама не знает, у нее и так все есть. Но, уступив
наконец его настояниям, она призналась, что ей хотелось бы детскую для
неутомимой дочки - такую детскую, какой еще никто не видывал. "Нарядную,
веселую, словно радуга", - ведь их дочка уже замечает краски. А лестница
пусть будет уставлена самыми роскошными цветами, так как ей доподлинно
известно, что их дочка замечает цветы. И еще нужен садок с красивыми
птицами, так как их дочка, вне всякого сомнения, замечает птиц. Что еще?
Пожалуй, все, Джон. Поскольку вкусы неутомимой дочки были удовлетворены
полностью, ничего другого Белла придумать не могла.
Так они болтали, идя по городу, и под конец Джон спросил: "А разве ты
не мечтаешь о драгоценностях?"
И Белла ответила со смеком, что, если уж на то пошло, пусть у нее на
туалетном столике стоит шкатулка слоновой кости, полная драгоценностей... и
вдруг все эти мечты потускнели и исчезли...
Они завернули за угол и столкнулись с мистером Лайтвудом.
Он остановился как вкопанный при виде Беллиного мужа, а тот сразу
изменился в лице.
- Мы уже знакомы с мистером Лайтвудом, - сказал Джон.
- Как знакомы? - удивилась Белла. - Мистер Лайтвуд говорил мне, что он
тебя и в глаза не видел.
- Тогда я не подозревал, что мы уже встречались, - ответил Лайтвуд,
волнуясь за нее. - Я думал, что только понаслышке знаю... мистера Роксмита.
- Два последних слова были подчеркнуты.
- Когда мы впервые встретились с мистером Лайтвудом, дорогая, - сказал
ее муж, не только не избегая взгляда Лайтвуда, но смотря на него в упор, -
меня звали Джулиус Хэнфорд.
Джулиус Хэнфорд! То самое имя, которое так часто попадалось Белле в
старых газетах, когда она жила у мистера и миссис Боффин! Тот самый Джулиус
Хэнфорд, которого разыскивали и за сведения о котором предлагали
вознаграждение!
- Я не стал бы вспоминать об этом в вашем присутствии, - со всей
возможной деликатностью сказал Лайтвуд Белле. - Но поскольку ваш муж не
скрывает своего имени, мне остается только подтвердить это странное
признание. Я познакомился с ним как с мистером Джулиусом Хэнфордом и
впоследствии (что ему, несомненно, известно) всячески старался разыскать
его.
- Совершенно верно, - с полной невозмутимостью сказал Роксмит. - Но я
не дал о себе знать, потому что это не соответствовало моим планам и моим
интересам.
Белла растерянно смотрела то на мужа, то на Лайтвуда.
- Мистер Лайтвуд, - продолжал Джон, - случай в конце концов свел нас
лицом к лицу, но это не удивительно, ибо удивляться надо другому: почему,
несмотря на все мои старания избежать встречи с вами, она не состоялась
раньше. А теперь мне остается только сказать, что вы были у меня дома и что
я не переменил своего местожительства.
- Сэр! - Лайтвуд бросил многозначительный взгляд на Беллу. - Поймите
мое затруднительное положение! Надеюсь, вам нельзя приписать соучастие в
некоторых весьма темных делах, но вы должны знать, что ваше совершенно
необъяснимое поведение набросило на вас тень.
- Знаю, - последовал краткий ответ.
- Мое профессиональное чувство долга, - неуверенно продолжал Лайтвуд и
снова посмотрел на Беллу, - расходится с чувством иного порядка, но вряд ли
я поступлю правильно, мистер Хэнфорд или мистер Роксмит, если расстанусь
здесь с вами, не получив от вас нужных мне объяснений.
Белла схватила мужа за руку.
- Не тревожься, дорогая. Мистер Лайтвуд поступит правильно, если
расстанется со мной здесь, - сказал Роксмит. - Во всяком случае, я с ним
расстанусь.
- По-моему, сэр, - сказал Лайтвуд, - вам трудно будет отрицать, что,
когда я имел случай побывать у вас в доме, вы постарались избежать встречи
со мной.
- Мне и в голову не придет отрицать это, мистер Лайтвуд. Больше того, я
продолжал бы избегать вас еще некоторое время, если бы не наша нынешняя
встреча. Сейчас я иду прямо домой и пробуду дома сегодня и завтра до
полудня. Надеюсь, что в дальнейшем мы с вами познакомимся поближе. Всего
хорошего.
Лайтвуд колебался, не зная, как ему поступить, а муж Беллы твердым
шагом отошел от него под руку с Беллой. И никто их больше не остановил,
никто не задержал до самого дома.
После обеда, когда они остались одни, Джон Роксмит сказал жене, все
такой же веселой и оживленной:
- А тебе не хочется спросить, дорогая, почему я назвался другим именем?
- Нет, Джон. Конечно, мне очень интересно узнать это (огонек в глазах
подтверждал ее слова), но я лучше подожду, когда ты сам скажешь. Ты меня
спрашивал, могу ли я верить тебе во всем, и я чистосердечно ответила "да".
От глаз Беллы не ускользнуло, что лицо Джона на миг торжествующе
вспыхнуло. Если б она нуждалась, чтобы ее укрепили в принятом решении, то
одного взгляда на него ей было бы достаточно.
- Для тебя оказалось полной неожиданностью, что таинственный мистер
Хэнфорд и твой муж один и тот же человек? Ты была не готова к этому,
дорогая?
- Конечно нет, Джон! Но ты просил меня быть готовой к испытанию, и я
готова ко всему.
Джон привлек ее к себе, уверяя, что ждать уже недолго и что правда
скоро восторжествует.
- А пока, дорогая, - продолжал он, - запомни хорошенько следующее: мне
ничто не грозит и никто, ни один человек, не может навлечь на меня беду.
- Ты в этом уверен, Джон? Совсем, совсем уверен?
- Ни один волосок не падет с моей головы. Больше того, я не сделал
ничего дурного, никому не причинил зла. Хочешь, я поклянусь?
- Нет, Джон! - горделиво воскликнула Белла, касаясь ладонью его губ. -
Мне не надо твоих клятв!
- Но обстоятельства, - продолжал он, - обстоятельства, которые я могу
распутать и распутаю в один миг, - сложились так, что надо мной тяготеет
подозрение, нелепее которого не придумаешь. Ты помнишь, Лайтвуд говорил о
темных делах?
- Да, Джон.
- Ты готова выслушать, на что он намекал?
- Да, Джон.
- Сокровище мое, он намекал на убийство Джона Гармона, предназначенного
тебе в мужья.
Чувствуя, как у нее заколотилось сердце, Белла схватила Джона за руку.
- Тебя не могут подозревать в этом!
- Могут, моя любимая... и подозревают. Наступило молчание. Белла, вся
бледная, без кровинки в губах, не сводила глаз с его лица.
- Как они смеют! - в порыве справедливого гнева воскликнула она
наконец. - Джон, как они смеют! Она бросилась к нему, и он прижал ее к
сердцу.
- И даже зная это, ты веришь мне, Белла?
- Верю, Джон, верю! Если б не моя вера в тебя, я упала бы мертвой у
твоих ног!
Глаза у него торжествующе вспыхнули, и он воскликнул: "Чем я заслужил
преданность этого доброго, чистого сердца!" Но Белла опять коснулась ладонью
его губ: "Молчи!", и сказала с трогательной до слез горячностью, что, если
бы весь мир ополчился против ее Джона, она стала бы на его защиту; если бы
весь мир отрекся от него, она верила бы ему; если бы он пал в глазах всех
людей, ее глаза смотрели бы на него с гордостью; и пусть над ним тяготеет
самое страшное подозрение, она отдаст ему всю свою жизнь и в такой же вере в
отца воспитает их ребенка.
Они сидели, тихо радуясь спокойным сумеркам, пришедшим на смену
блистающему полдню их счастья, и вдруг оба вздрогнули, услышав в комнате
чей-то незнакомый голос. Он сказал в темноте: "Пусть леди не пугается, я
зажгу свет". И тут же вслед за этим послышалось чирканье спички, и ее огонек
осветил чью-то руку. Рука, и спичка, и голос принадлежали, как не замедлил
убедиться Джон Роксмит, господину инспектору, когда-то проявившему на
страницах этой хроники такую вдумчивость и распорядительность.
- Осмелюсь напомнить о своей персоне мистеру Джулиусу Хэнфорду, который
порядочное время тому назад сообщил мне у нас в участке свое имя и свой
адрес, - деловито начал господин инспектор. - Леди не будет возражать, если
я зажгу свечи на камине, чтобы, так сказать, придать ясность этому вопросу?
Нет? Благодарствуйте, сударыня. Ну вот, теперь стало повеселее.
Господин инспектор - с виду этакий бравый отставной вояка в синем,
наглухо застегнутом сюртуке и синих же панталонах, поднес платок к носу и
отвесил леди поклон.
- Мистер Хэнфорд, - продолжал он, - вы были настолько любезны, что
написали мне свое имя и адрес на клочке бумаги, и я предъявляю вам ее.
Сравнив ваш почерк с надписью на книжке, которая лежит на столе - кстати
сказать, весьма изящная книжица, - я убеждаюсь, что надпись эта: "Миссис
Джон Роксмит от мужа в день ее рождения", - кстати сказать, такие памятки
много говорят нашим чувствам, - сделана той же рукой. Разрешите вас на два
слова.
- Разумеется. Но только, пожалуйста, здесь, - последовал ответ.
- Гм! - Господин инспектор снова прибег к помощи носового платка. -
Правда, у леди нет никаких причин для беспокойства, однако женщины склонны
беспокоиться, когда речь заходит о делах, поскольку слабый пол никаких
других дел, кроме своих домашних, не знает. И поэтому я обычно ставлю себе
за правило покидать их общество, прежде чем начинать деловую беседу. А может
быть, - осторожно намекнул он, - леди сама поднимется наверх, поглядеть на
свою дочку?
- Миссис Роксмит... - начал было ее муж, но господин инспектор решил,
что их знакомят, и сказал с галантным поклоном: - Очень рад, почту за честь.
- Миссис Роксмит, - повторил ее муж, - достаточно вашего заверения, что
у нее не должно быть никаких причин для беспокойства.
- Неужели? - удивился господин инспектор. - Положим, женщины такой
народ, их не разберешь, хоть век живи, век учись. Если уж они на что-нибудь
решатся, так для них ничего невозможного нет. У меня у самого жена такая.
Ну-с, сударыня, ваш муженек всем задал хлопот, а их можно было бы избежать,
если бы он вовремя пожаловал к нам и представил свои объяснения. Однако он
не захотел к нам пожаловать с объяснениями. Теперь мы с ним встретились, но
у вас, как вы правильно изволили заметить, не должно быть никаких причин для
беспокойства, если я все же предложу ему пожаловать к нам... точнее,
пожаловать к нам сейчас и со мной, и все объяснить.
Господин инспектор произнес последние слова: "пожаловать к нам сейчас и
со мной", раскатистым голосом, а в глазах его блеснул огонек должностного
рвения.
- Вы намерены взять меня под стражу? - хладнокровно спросил Джон
Роксмит.
- Стоит ли препираться? - благодушно возразил ему господин инспектор. -
Разве того, что я предлагаю вам пожаловать со мной, недостаточно?
- А зачем?
- Господи, помилуй меня грешного! - воскликнул господин инспектор. -
Дивлюсь я на вас! Человек вы образованный, а вздумали препираться!
- В чем вы меня обвиняете?
- И это спрашивают при даме? - сказал господин инспектор, укоризненно
покачивая головой. - Ну, можно ли было ждать такой неделикатности от
человека вашего воспитания! Хорошо! Вас обвиняют в причастности - в той или
иной форме - к убийству Гармона. До убийства, во время убийства или после
убийства - этого я уточнять не буду. Известно ли вам о нем что-либо, чего
другие не знают, - этого я тоже сейчас уточнять не буду.
- Своим приходом вы не застали меня врасплох. Я поджидал вас сегодня
днем.
- Тсс! - сказал господин инспектор. - Стоит ли нам препираться? Я
обязан напомнить вам, что каждое ваше слово послужит уликой против вас.
- Сомневаюсь.
- Напрасно! - сказал господин инспектор. - А теперь, после моего
напоминания, вы все еще намерены утверждать, что ждали меня сегодня днем?
- Да. И если вы пройдете со мной в соседнюю комнату, я добавлю еще
кое-что.
Поцеловав перепуганную Беллу, ее муж (которого господин инспектор
предупредительно поддерживал под руку) взял свечу и удалился вместе с этим
джентльменом. Беседа их продолжалась не менее получаса. Когда они вернулись,
физиономия у инспектора была изумленная.
- Я пригласил господина инспектора совершить со мной небольшую
прогулку, - сказал Джон, - и тебе тоже надо принять в ней участие, моя
дорогая. А пока ты будешь надевать шляпку, распорядись, чтобы ему дали
чего-нибудь выпить и закусить. Я думаю, он не откажется.
От закуски господин инспектор отказался, но грог соизволил принять.
Подлив в стакан холодной воды и прихлебывая в раздумье, он рассуждал сам с
собой в промежутках между глотками о том, что ему в жизни не приходилось
слышать о таком хитром ходе, что его в жизни не загоняли в такой тупик! Да
разве можно так подрывать у человека веру в себя! Вперемежку с этими
рассуждениями господин инспектор то и дело оглашал комнату хохотом, в
котором слышались и удовольствие и досада задетого за живое человека, когда
он долго ломал голову над замысловатым ребусом и, так и не решив его, узнал
отгадку от других. Белла, робевшая перед ним, посматривала на него с
опаской, но все же заметила, что он изменил свое обращение с Джоном. Прежней
безапелляционности ("пожалуйте со мной, сэр!") как не бывало; теперь
господин инспектор устремлял долгие, внимательные взгляды то на Джона, то на
нее и вдруг начинал медленно потирать лоб ладонью, точно утюгом, стараясь
разгладить морщины, оставшиеся там после глубоких раздумий. Покашливающие и
посвистывающие приспешники, незаметно расставленные им вокруг дома, теперь
были отпущены, и господин инспектор смотрел на Джона так, будто собирался
оказать ему какую-то великую услугу, да вот горе - не успел! Как знать,
возможно Белла приметила бы и кое-что другое, если б не ее страх перед ним,
но то, что она видела, казалось ей совершенно необъяснимым и не давало ни
малейшего намека на суть дела. Господин инспектор поглядывал на нее все чаще
и чаще, многозначительно поднимал брови, лишь только их взгляды встречались,
будто говоря: "Неужели не понимаете?", и тем самым усиливал ее робость и
растерянность. Вследствие всего этого, когда они темным зимним вечером
отправились втроем в Лондон, миновали Лондонский мост и поехали вдоль
низкого берега, мимо верфей, доков и других незнакомых мест, Белла, как во
сне, совершенно не могла понять, почему они очутились здесь, совершенно не
могла предвидеть, что будет через несколько минут, не догадывалась, куда и
зачем они едут, и сознавала только, что верит Джону и что на лице у Джона
все сильнее и сильнее разгорается торжество. Но как дорого стоила такая
уверенность!
Наконец их экипаж остановился в переулке, возле невысокого здания с
ярким фонарем у калитки. Своей опрятностью оно выгодно выделялось среди
соседних домов, и объяснением этому служила дощечка с надписью "Полицейский
участок".
- Неужели мы войдем туда, Джон? - спросила Белла, прижимаясь к мужу.
- Да, дорогая, но войдем по своей воле. И так же свободно выйдем
оттуда. Не бойся!
Выбеленная известью комната, как и прежде, сверкала чистотой; очередная
запись, как и прежде, аккуратно вносилась в книгу, и, как и прежде, в
глубине здания кто-то завывал и лупил кулаками в дверь карцера. Обитатели в
этом святилище были только временные, и оно служило чем-то вроде склада для
преступлений. Низкие страсти и пороки регулярно заносились здесь в гроссбух,
помещались на хранение в камеры и вывозились по накладным, не оставляя после
себя сколько-нибудь заметного следа.
Господин инспектор поставил для своих гостей два стула перед камином и
вполголоса посовещался о чем-то с собратом по ремеслу (тоже отставным воякой
с виду), которого можно было принять за учителя чистописания, выводившего
прописи в тетрадке. Когда совещание закончилось, господин инспектор вернулся
к камину и, сказав, что ему надо заглянуть к "Грузчикам" и посмотреть, как
там обстоят дела, удалился. Вернувшись вскоре, он сообщил: "Все идет
прекрасно. Мисс Аби ужинает с ними в зале", - после чего они, все втроем,
покинули полицейский участок.
Все еще будто сквозь сон, Белла увидела себя в маленьком, по-старинному
уютном трактире, потом ее с Джоном сунули, точно контрабандный товар, в
треугольную комнатушку почти напротив зала, называвшуюся, судя по надписи на
двери, "Уют". Господин инспектор управился с контрабандой таким образом:
первым вошел в узенький коридор, круто повернулся и, расставив руки, загнал
обоих своих спутников в эту комнатушку, точно овец. "Уют" был освещен.
- А теперь, - сказал господин инспектор, прикручивая газовую горелку, -
я подсяду к ним, будто ни в чем не бывало, а вы, сэр, как услышите слово
"опознание", так и покажитесь.
Джон кивнул, и господин инспектор один подошел к низенькой дверке в
бар. Стоя в полутьме, на пороге "Уюта", Белла и ее муж видели мирную
компанию из трех человек, сидевшую за столиком в баре, и слышали все, что
там говорилось.
Компания эта состояла из двоих мужчин и хозяйки, мисс Аби, и, обращаясь
к ним троим, господин инспектор сообщил, что холода в этом году завернули
рано и ветер на улице пронизывает насквозь.
- Все равно как ваш взгляд, сэр, - сказала мисс Аби. - Ну, с чем вы к
нам сегодня пожаловали?
- Да ни с чем особенно, мисс Аби, - ответил господин инспектор. -
Впрочем, за комплимент благодарю.
- Кого вы привели в "Уют"?
- Одного джентльмена с супругой, мисс Аби.
- А кто они такие?.. Если дозволено спросить об этом, не в ущерб вашей
таинственной деятельности на пользу всех честных людей? - Мисс Аби была
очень высокого мнения о способностях господина инспектора.
- Они нездешние, мисс Аби. Ждут, когда мне понадобится, чтобы этот
джентльмен на минутку показался в одном месте.
- А пока они там ждут, - сказала мисс Аби, - вы присоединяйтесь к нам.
Господин инспектор тут же проскользнул в бар и уселся у низенькой
дверки, спиной к коридору, а лицом к двоим сотрапезникам мисс Аби.
- Вы из-за меня не теснитесь, - сказал он, - потому что мне еще время
не подошло ужинать. Но от стаканчика флипа я не откажусь, если это он
подогревается у вас вон в том кувшине.
- Он самый, - подтвердила мисс Аби. - Моего собственного приготовления.
А если где-нибудь его делают по лучшему рецепту, будьте любезны сообщить мне
адрес. - Щедрой рукой налив господину инспектору полный стакан дымящегося
напитка, мисс Аби снова поставила кувшин к огню, так как ее гости еще не
достигли той стадии ужина, когда требуется флип, и пока пробавлялись крепким
элем.
- А-а! - крякнул господин инспектор. - Вот это я понимаю! Хоть сыщиков
посылай на розыски, все равно лучшего напитка, чем ваш, нигде не найдется,
мисс Аби!
- Рада это слышать, - сказала она. - Вы своих сыщиков знаете, как никто
другой.
- Мистер Джоб Поттерсон, - продолжал господин инспектор. - Пью за ваше
здоровье. И за ваше, мистер Киббл. Надеюсь, джентльмены, вы не можете
пожаловаться на обратное плавание?
Мистер Киббл, толстяк, видимо не любивший отвлекаться от еды для
разговоров, поднес к губам стакан с элем и буркнул: "За ваше". Мистер Джоб
Поттерсон, весьма обходительного вида мужчина в полуматросской одежде,
сказал: "Благодарю вас, сэр".
- Господи, помилуй мою душу и тело! - воскликнул господин инспектор. -
Вот вы толкуете, мисс Аби, будто ремесло, какое бы оно ни было, не кладет
своей печати на человека. (Об этом никто и не думал толковать.) Так разве в
вашем брате не узнаешь стюарда? Во взгляде у него светится этакая
приветливость и готовность услужить, движения ловкие, сам подтянутый. На
такого можно положиться - сразу подаст тазик в нужную минуту! Словом, стюард
с головы до ног! А мистер Киббл? На мистера Киббла посмотришь и скажешь: это
пассажир, и по торговой части. Так и хочется открыть ему кредит на пятьсот
фунтов, а помимо того, разве вы не видите, как на нем поблескивает морская
соль!
- Ну, это только вам видно, - возразила мисс Аби. - А что касается
ремесла моего брата, то пора ему с ним распроститься и взять в свои руки
заведение, когда сестра уйдет на покой. Если он этого не сделает, заведение
развалится, а другим я его ни за какие деньги не продам. Тут нужен твердый
человек, чтобы его слово было для "Грузчиков" законом, - как мое.
- Правильно, мисс Аби, - сказал господин инспектор. - Такого порядка,
как в вашем заведении, мы, полисмены, нигде не знаем. Да что я говорю! У нас
в полиции и мало-мальски похожего на ваше заведение не знают. Укажите нашим
полисменам на "Шестерых Веселых Грузчиков", и они все до единого скажут:
совершенство, мистер Киббл!
Джентльмен с достоинством кивнул головой, как бы ставя свою подпись под
этим заявлением.
- Опять же вы толкуете, что время быстро бежит и не удержать его, как
собаку с намыленным хвостом, - продолжал господин инспектор. (И об этом
предмете тоже никто не толковал.) Правильно! Совершенно правильно! И быстро
же оно промчалось с тех пор, как здесь присутствующий мистер Джоб Поттерсон,
и здесь присутствующий мистер Джейкоб Киббл, и здесь присутствующий
полицейский чин встретились впервые, когда производилось опознание
утопленника!
Тихо ступая, муж Беллы подошел к дверке в бар и остановился около нее.
- Бежит время, бежит! - медленно говорил господин инспектор, не сводя
глаз с гостей мисс Аби. - Давно ли мы трое присутствовали на дознании вот в
этом самом доме... Мистер Киббл! Вам дурно, сэр?
Мистер Киббл с отвисшей челюстью, шатаясь, поднялся из-за стола и,
схватив Поттерсона за плечо, показал на дверку. "Смотрите! - крикнул он. -
Вон... вон там!" Поттерсон вскочил со стула, подался назад и тоже крикнул:
"Господи, спаси и помилуй! Что это?" Муж Беллы отступил в полутемную
комнату, обнял Беллу (потому что ее привело в ужас необъяснимое поведение
этих двоих) и притворил за собой дверь. В баре сразу заговорили в несколько
голосов, и голос господина инспектора деятельнее прочих участвовал в этом
хоре. Но вот мало-помалу там все стихло, и господин инспектор снова появился
в "Уюте".
- Готово, сэр! -сказал он, многозначительно подмигивая. - Сейчас мы
уведем отсюда вашу супругу.
И через минуту Белла с мужем увидели звездное небо и пошли вдвоем к
экипажу, который ждал их.
Все это было в высшей степени странно, и Белла ничего не могла тут
понять, кроме того, что ее Джон оказался прав. Но почему Джон оказался прав
и в чем его подозревали, этого она не знала. Может статься, он вовсе и не
носил фамилию Хэнфорд? Может статься, между ним и этой таинственной
личностью было только поразительное сходство и больше ничего? - вот
единственное, более или менее правдоподобное объяснение, которое она могла
извлечь из своих смутных мыслей. Но Джон торжествовал, явно торжествовал, и
следовательно, можно было спокойно ждать, что последует дальше.
На другой день, вернувшись домой к обеду, Джон сел на кушетку рядом с
Беллой и дочкой-Беллой и сказал:
- Знаешь, радость моя, у меня есть кое-какие новости. Я решил уйти из
торгового дома.
Так как это решение, видимо, радовало его, Белла сочла, что ничего
дурного не случилось.
- Короче говоря, любимая, - продолжал Джон, - торговый дом закрылся и
прекратил свое существование. Его больше нет.
- Значит, ты поступил куда-то еще, Джон?
- Да, милая. Теперь я занялся другим делом. И положение у меня будет
гораздо лучше.
Неутомимую дочку сейчас же заставили поздравить его и взмахнуть при
этом слабенькой ручкой с пухленьким кулачком:
- Ур-ра! Леди и
джентльментли! Ура-ура-ура!
- Вот только одно плохо, сокровище мое, - сказал Джон. - Ты, кажется,
полюбила наш коттедж?
- Конечно, полюбила! Но что в этом плохого?
- А то, что нам придется уехать отсюда.
- Джон!
- Придется, дорогая. Теперь мы будем жить в Лондоне. Словом, по моему
новому положению мне полагается бесплатное жилье. Вот туда и надо
перебираться.
- Это большая выгода для нас, Джон!
- Да, несомненно. Выгода большая, прелесть моя.
Он метнул на нее взгляд - взгляд веселый и лукавый, что вынудило
неутомимую дочку опять пустить в ход свои пухленькие кулачки и грозно
потребовать от отца объяснений.
- Дорогая моя, ты сама сказала: "Это большая выгода для нас", и я
подтвердил: "Выгода большая". Вполне невинное высказывание.
- Я не позволю... вам... сэр, насмехаться... над моей... почтенной...
матушкой, - заявила неутомимая дочка, в паузы между словами мягко тыча ему в
лицо то одним, то другим пухленьким кулачком.
Когда Джон, нагнувшись, принял эту заслуженную кару, Белла спросила
его, скоро ли надо переезжать. Да, да! В самое ближайшее время (сказал
Джон). Обстановку они, разумеется, возьмут с собой? (спросила Белла). Да нет
(сказал Джон), собственно говоря... в доме все... дом уже как-то обставлен.
Услышав это, неутомимая дочка возобновила свои атаки и сказала: "Но там
нет детской, сэр! О чем вы думаете, жестокосердый родитель?" На что
жестокосердый родитель ответил: "Собственно говоря... детская там есть...
можно будет обойтись как-нибудь". - "Обойтись? - возмутилась Неутомимая,
снова награждая отца тумаками. -
Да за кого вы меня принимаете?" - После чего ее положили на спинку и
задушили поцелуями...
- Нет, в самом деле, Джон, - сказала Белла, разрумянившаяся после возни
с Неутомимой. - Хорошо ли будет нашей дочке в новом доме? Вот в чем вопрос.
- Такой вопрос не трудно было предвидеть, - сказал он. - И поэтому
завтра утром мы с тобой поедем посмотреть наше новое жилище. Я об этом уже
условился.
Итак, решено: завтра утром они едут в город. Джона целуют. Белла в
восторге.
Прибыв, как полагалось по сговору, в Лондон, они наняли кэб и поехали в
западную часть города. И мало того, что в западную часть города, - в те
самые места, которые Белла видела в последний раз, когда распростилась с
домом мистера Боффина. И мало того, что в эти самые места. - на ту самую
улицу. И мало того, что на ту самую улицу, - их экипаж наконец-то
остановился... у того самого дома.
- Джон, милый! - воскликнула Белла, в волнении высунувшись из окошечка.
- Ты видишь, куда мы приехали?
- Вижу, любимая. Кэбмен не ошибся.
Дверь отворилась перед ними без стука, без звонка, и Джон помог ей
выйти из кэба. Слуга, появившийся им навстречу, ни о чем не спросил Джона и
не пошел ни впереди них, ни сзади, когда они стали подниматься наверх. Белла
не остановилась у нижней ступеньки только потому, что муж обнимал ее за
талию и вел вперед. Лестница снизу доверху была со вкусом убрана роскошными
цветами.
- Джон! - чуть слышно пролепетала Белла. - Что все это значит?
- Ничего, дорогая, ничего. Идем дальше.
Поднявшись на один пролет, они вошли в прелестную комнату, по которой
порхали тропические птицы, еще более яркие и пестрые, чем цветы на лестнице;
тут же был аквариум с золотыми и серебряными рыбками, с водяными лилиями, с
зеленым мохом, фонтанчиком посредине, и прочие чудеса.
- Джон, милый! - сказала Белла. - Что все это значит?
- Ничего, дорогая, ничего. Идем дальше.
И они пошли дальше и остановились перед затворенной дверью. Джон хотел
отворить ее, но Белла схватила его за руку.
- Я не понимаю, что все это значит... и я больше не могу, Джон.
Милый... поддержи меня.
Джон поднял ее на руки и вбежал с нею в комнату.
Смотрите, кто это? Мистер и миссис Боффип! Боже, как они сияют! Миссис
Боффин вне себя от радости хлопает в ладоши, подбегает к Белле, прижимает
Беллу к груди и говорит сквозь слезы, заливающие ее милое лицо:
- Душенька моя, голубушка! Ведь мы с Нодди были на твоей свадьбе и не
могли пожелать тебе счастья, не могли даже поговорить с тобой! Душенька моя!
Жена нашего Джона, мать его дочки! Прелесть моя, красавица! Теперь ты у себя
дома! Добро пожаловать, радость моя!
¶ГЛАВА XIII - показывает, как Золотой Мусорщик помогал разгребать мусор§
В первые минуты, полные изумления и растерянности, Белла больше всего
изумилась и растерялась при виде сияющей физиономии мистера Боффина. То, что
его жена радовалась от всего сердца, от всей души, что ее лицо отражало все
чувства натуры широкой и доброй и ни одного чувства мелкого, низменного,
Беллу не удивляло. Но как он может стоять и смотреть на нее и Джона, излучая
благодушие всей своей круглой, румяной физиономией, точно веселый, добрый
волшебник! Вспомнить только, каким он был, когда она видела его в последний
раз в этой комнате - в этой самой комнате, где ему пришлось выслушать от нее
на прощание все, что она о нем думала! И куда девались алчность,
подозрительность и недоверие, искажавшие тогда его лицо?
Миссис Боффин усадила Беллу на широкую оттоманку, сама села слева, Джон
справа, а мистер Боффин стоял перед ними и смотрел на них ликующими,
счастливыми глазами. И тут на миссис Боффин напал такой смех, что она могла
только хлопать в ладоши, бить себя по коленкам и раскачиваться взад и
вперед, а потом вдруг обняла Беллу и тоже стала раскачивать ее взад и вперед
- и все это заняло немало времени.
- Старушка, старушка! - сказал, наконец, мистер Боффин. - Ну, начинай
же, не то кому-нибудь другому придется за тебя начать.
- Сейчас, Нодди, сейчас, голубчик, - проговорила миссис Боффин. -
Только с чего мне начинать, как начинать, когда я в себя не могу прийти от
радости и счастья! Белла, прелесть моя! Скажи, кто это?
- Кто это? - повторила Белла. - Мой муж.
- Нет, ты его фамилию назови, милочка! - воскликнула миссис Боффин.
- Роксмит.
- Вот и нет! - Миссис Боффин захлопала в ладоши и покачала головой. -
Ни чуточки не похоже!
- Тогда Хэнфорд, - сказала Белла.
- Вот и нет! - воскликнула миссис Боффин, снова захлопав в ладоши и
покачав головой. - Ни чуточки не похоже!
- Но зовут-то его по крайней мере Джон? - спросила Белла.
- Ну, еще бы, голубушка! - воскликнула миссис Боффин. - Еще бы не Джон!
Так я всегда его называла. Нет, ты фамилию, настоящую фамилию скажи! Ну, не
можешь? Тогда отгадай, красавица моя!
- Отгадать я не могу. - Белла, бледная, переводила взгляд с одного лица
на другое.
- А я могу, - крикнула миссис Боффин. - И я отгадала! Я в тот вечер
сразу, в один миг все поняла. Правда, Нодди?
- Правда! Отгадала, моя старушка, отгадала! - с гордостью подтвердил
мистер Боффин.
- Слушай, голубушка, - миссис Боффин завладела руками Беллы и ласково
похлопывала по ним. - Случилось это после того памятного вечера, когда Джон
не встретил отклика - как ему тогда показалось - на свои чувства. Случилось
это после того вечера, когда Джон сделал предложение одной молодой особе и
эта молодая особа отвергла его. Случилось это после того памятного вечера,
когда он почувствовал себя никому не нужным и решил уехать на поиски
счастья. И вот на следующий день, тоже к вечеру, моему Нодди понадобилась
какая-то бумажка из комнаты секретаря, и я ему говорю: "Мне все равно надо
на ту половину, пойду спрошу у него эту бумажку". Постучалась я в дверь, а
секретарь не услышал моего стука. Тогда я заглянула в комнату и вижу, сидит
он один-одинешенек у камина и глубоко о чем-то задумался. Потом поднял
голову мне навстречу, улыбнулся так ласково-ласково... И тут вспомнила я,
как впервые увидела его в "Приюте", и будто порох у меня перед глазами
вспыхнул! Уж очень, очень часто приходилось мне видеть, как он, еще совсем
маленький, сидел вот так один-одинешенек, и у меня сердце разрывалось от
жалости к нему! Часто, очень часто приходилось мне подбадривать его добрым
словом! Так неужто мои глаза могли на этот раз ошибиться! Да никогда! Я
только успела крикнуть: "Узнала, узнала! Вы наш Джон!" - и свалилась бы
замертво, если бы он не подхватил меня... Так вот, моя радость, - миссис
Боффин лучезарной улыбкой пресекла свой взволнованный рассказ. - Не пора ли
тебе отгадать фамилию мужа?
- Неужели... - трясущимися губами прошептала Белла. - Неужели Гармон?
Быть не может!
- Да что ты так дрожишь? Почему не может? Все может быть, -
успокаивающе проговорила миссис Боффин.
- Его убили, - вырвалось у Беллы.
- Его считали убитым, - сказала миссис Боффин. - Но если Джон Гармон
когда-нибудь жил на белом свете, это его рука обнимает тебя сейчас,
красавица моя. Если у Джона Гармона была когда-нибудь жена, эта жена - ты.
Если у Джона Гармона и у его жены был когда-нибудь ребенок... Вот он!
И тут втайне задуманный гениальный ход был осуществлен: неутомимая
дочка появилась в дверях, поднятая в воздух какой-то скрытой от глаз силой.
Миссис Боффин схватила Неутомимую и положила ее Белле на колени, после чего
они с мистером Боффином, если можно так выразиться, всыпали ей изрядную
порцию ласк и поцелуев.
Только это весьма своевременное появление и спасло Беллу от обморока.
Это появление и проникновенный голос мужа, который стал рассказывать ей, как
случилось, что его сочли убитым и даже заподозрили в убийстве самого себя, и
почему он решил обмануть ее и чем дальше, тем больше мучился из-за этого,
так как пора было открыться ей, а он боялся, не осудит ли она цель, ради
которой все это было задумано и сделано.
- Красавица моя! - перебила его на полуслове миссис Боффин и снова
захлопала в ладоши. - Не один Джон тут виноват. Мы с ним заодно были.
- Я... - Белла растерянно смотрела на них на всех по очереди. - Я все
еще не понимаю...
- Ну конечно, где тут понять, голубушка! - воскликнула миссис Боффин. -
Пока все по порядку не расскажут, ничего не поймешь! Вот сейчас я тебе и
расскажу. Дай мне опять свои ручки и слушай, - обнимая Беллу, говорила эта
добрая душа, - а наша маленькая красавица пусть так и лежит у тебя на
коленях. Все, все тебе расскажу. Раз, два, три! Поскакали лошадки, только
держись! Так вот, когда я крикнула: "Узнала, узнала! Вы наш Джон!" Это мои
точные слова, ведь правда, Джон?
- Это ваши точные слова, - подтвердил Джон, прикрывая ладонью ее руку.
- Хорошо придумано! - воскликнула миссис Боффин. - Не отнимайте руки,
Джон. И поскольку это нас всех касается, ты, Нодди, положи свою сверху, и
пока я не кончу рассказывать, мы рук не разнимем.
Мистер Боффин сел на стул и добавил к общей горке свою широкую
загорелую руку.
- Вот и чудесно! - сказала миссис Боффин, нагибаясь и целуя ее. - Всей
семьей сложили! Но лошадки скачут дальше. Так вот. Когда я крикнула:
"Узнала, узнала! Вы наш Джон!" - Джон меня подхватил, но я тяжеленька, милые
мои, что правда, то правда, и ему пришлось опустить меня на пол. Нодди
услышал шум, прибежал рысцой, и я, как только собралась с силами, говорю
ему: "Нодди! Помнишь мои слова тогда в "Приюте"? Правильно я сказала! Слава
создателю, это наш Джон!" Тут он как подскочит на месте и бух на пол,
головой прямо под письменный стол. Глядя на такое, я сразу пришла в себя, и
он тоже пришел в себя, и тогда мы все втроем давай плакать на радостях!
- Да! Плакать на радостях, любимая! - сказал Джон. - Ты понимаешь? Эти
люди, которым я нанес удар своим возвращением к жизни, которых я лишил
всего, плакали слезами радости!
Белла в полном замешательстве перевела взгляд с его лица на сияющую
физиономию миссис Боффин.
- Ничего, голубушка, не обращай на него внимания, - сказала старушка. -
Слушай меня. Ну вот, успокоились мы мало-помалу, сели и стали держать совет.
Джон признался нам, какое горе причинила ему одна прекрасная молодая особа,
и сказал, что если б я его не узнала, он бы уехал искать счастья где-нибудь
далеко-далеко, на краю света, и так бы и остался мертвецом, а нам
предоставил бы пользоваться неправильно полученным наследством до конца дней
наших. И ты бы видела, милочка моя, как Нодди тут испугался! Ведь мало того,
что богатство досталось ему не по праву, оно до последнего дня его жизни
могло бы за ним остаться!.. Белый стал, как мел!
- И ты тоже, - вставил мистер Боффин.
- И на него не обращай внимания, душенька! - сказала миссис Боффин. -
Слушай меня. Так вот, стали мы держать совет, как нам быть с этой прекрасной
молодой особой, и Нодди вдруг заявляет, что она девушка хорошая. "Немного
избалованная, говорит, но это жизнь ее избаловала. Это только сверху, а если
копнуть поглубже, так, говорит, я голову даю на отсечение, что сердце у этой
девушки золотое".
- И ты тоже так говорила, - вставил мистер Боффин.
- Да не обращай ты на него внимания, душенька! - повторила миссис
Боффин. - Слушай меня. Тогда Джон говорит: "Ах! Если бы я мог ее испытать!"
Мы так и ухватились за это и говорим ему: "Испытайте!"
Белла вздрогнула и метнула быстрый взгляд в сторону мистера Боффина. Но
он то ли не заметил, то ли не захотел замечать это и с задумчивой улыбкой
смотрел на свою широкую темную руку.
- Говорим: "Испытайте, Джон! - повторила миссис Боффин. - Испытайте ее,
восторжествуйте над своими сомнениями, и тогда счастье придет к вам впервые
за всю вашу жизнь и больше не покинет вас". Джон стал сам не свой от наших
слов. Тогда мы говорим ему: "Ну, что вам надо? Если она встанет на вашу
защиту, когда вас начнут унижать, если в ней проснется великодушие, когда
вас начнут преследовать, если она сохранит верность вам, когда у вас не
будет ни денег, ни друзей, сохранит верность вопреки тому, что ей кажется
главным в жизни, - это вас успокоит?" - "Успокоит ли? - говорит Джон. - Да я
воспарю к небесам от счастья!" - "Тогда, - говорит Нодди, - готовьте
крылышки, Джон, потому что, на мой взгляд, воспарения вам не миновать".
Белла поймала на себе лукавый взгляд мистера Боффина, но он снова
опустил глаза на свою широкую загорелую руку.
- Нодди тебя с первого взгляда произвел в свои любимицы, - сказала
миссис Боффин, покачивая головой. - Да, да! И если бы я была ревнивая, не
знаю, что бы я с тобой сделала. Но так как за мной этого не водится... Да
что там толковать, душенька! Ты и моя любимица! - со смехом перебила она
самое себя и бросилась обнимать Беллу. - Однако лошадки уже заворачивают за
угол. Ну, вот, - мой Нодди зашелся со смеху до колотья в боках и говорит:
"Ну, Джон, теперь вас так будут унижать и преследовать, что только держись.
Бывают на свете строгие хозяева, но такого, каким я буду, еще никто не
видывал!" С того самого дня все и началось, да как началось! - захлебываясь
от восторга, воскликнула миссис Боффин. - Господи помилуй! Чего он только не
вытворял, мой Нодди!
Вид у Беллы был испуганный, но, несмотря на это, она не могла
удержаться от смеха.
- Душенька моя, - продолжала миссис Боффин. - Если бы ты только видела
его в те дни! Как он хохотал сам над собой по вечерам! И что он говорил!
"Сегодня, говорит, я рычал весь день, точно медведь". Потом обхватит себя
руками и жмет изо всех сил, вспоминая, каким зверем он прикидывался. И не
пройдет вечера, чтобы я от него не услышала: "День ото дня все лучше и
лучше, старушка! Что мы тогда про нее говорили? Чистое золото еще покажет
себя. Из всех наших дел это самое благое.
А завтра, говорит, я буду еще злее, еще противнее". И, бывало, до того
дохохочется, что мы с Джоном хлопаем его по спине и даем воды, чтобы не
задохнулся.
Мистер Боффин слушал все, что о нем рассказывают, молча, не сводя глаз
со своей большой руки, и только поводил плечами от удовольствия.
- И вот, красавица моя, - продолжала миссис Боффин, - настал день вашей
свадьбы, и твой муженек спрятал нас в церкви за орган, потому что ему вдруг
не захотелось, чтобы мы тебе все открыли, как сначала у нас с ним было
задумано. "Нет, говорит, она такая бескорыстная, так всем довольна, что,
по-моему, рано мне становиться богачом. Давайте повременим немножко". Так
все у нас и шло - повременим да повременим. Потом стали вы ждать ребенка, а
он опять за свое: "В доме у меня такая хозяюшка - живая, веселая, что,
по-моему, рано мне становиться богачом. Давайте повременим еще немножко".
Родилась у вас дочка... "Нет, говорит, она стала еще лучше, вы еще не знали
ее такой, по-моему, рано мне становиться богачом. Давайте повременим
немножко". И под конец я не выдержала и заявляю ему: "Ну, Джон, если вы не
назначите дня и часа, когда она войдет в свой собственный дом, а мы из него
уберемся, тогда я стану доносчицей". На это он мне отвечает, что ему хочется
восторжествовать так, как мы и не предполагали, и показать свою жену лучшей,
чем она кажется даже мне и Нодди. "Меня будут подозревать в убийстве самого
себя, говорит, и вы убедитесь в ее безграничном доверии ко мне". Мы с Нодди
согласились на это, и видишь, голубушка, Джон оказался прав, и ты вернулась
к нам, и лошадки прискакали, вот и дворец, и нашей сказке конец. И да
благословит господь и тебя, моя красавица, и всех нас!
Горка, сложенная из рук, распалась, и Белла с миссис Боффин заключили
друг друга в объятия, повергнув в опасность Неутомимую дочку, которая с
широко открытыми глазами лежала у Беллы на коленях.
- Но разве на этом сказка кончается? - задумчиво проговорила Белла. -
Разве больше нечего добавить?
- А что тут добавлять, голубушка? - весело улыбаясь, спросила миссис
Боффин.
- Вы все-все рассказали? - не унималась Белла.
- Да как будто все, - лукаво проговорила миссис Воффин.
- Джон, милый, - обратилась Белла к мужу. - Пожалуйста, подержи дочку,
ты ведь у нас самая заправская нянюшка. - Передав ему с этими словами
Неутомимую, Белла пристально посмотрела на мистера Боффина, который сидел
теперь за столом и, подперев голову рукой, смотрел куда-то в сторону,
опустилась на колени рядом с его стулом и, положив руку ему на плечо,
сказала: - Пожалуйста, простите меня за то слово, которое я по ошибке
повторила несколько раз, прежде чем расстаться с вами. Вы лучше (а не хуже)
Хопкинса, лучше (а не хуже) Дансера, лучше (а не хуже) Блэкберри Джокса,
лучше (а не хуже) всех их, вместе взятых. Пожалуйста, слушайте дальше! - с
ликующим, звонким смехом воскликнула она, стараясь повернуть к себе его
расплывшуюся в улыбке физиономию. - Пожалуйста, выслушайте меня, я еще кое
до чего додумалась. Никто больше не станет называть вас скрягой с каменным
сердцем, потому что вы никогда им не были!
Тут миссис Боффин прямо-таки взвизгнула от восторга, затопала ногами и
захлопала в ладоши, раскачиваясь всем телом взад и вперед, точно слабоумное
детище какого-нибудь китайского мандарина.
- Теперь мне все понятно, сэр! - воскликнула Белла. - Я никому не
позволю досказывать сказку и сама придумаю конец, если вы пожелаете меня
слушать!
- Неужели придумаешь, голубушка? - спросил мистер Боффин. - Ну что ж,
досказывай!
- И доскажу! - крикнула Белла, обеими руками ухватив его за лацканы. -
Лишь только вам стало ясно, что вашим покровительством пользуется алчная
девчонка, вы решили показать ей, как могут испортить и как портят человека
деньги, когда их ценишь превыше всего и обращаешь себе же во вред. Не
заботясь о том, что она скажет о вас (да об этом и заботиться не стоило), вы
показали ей - показали на себе, самые отвратительные стороны богатства. "У
этой пустышки, - говорили вы, - душонка мелкая-премелкая, сама она и за сто
лет в этом не разберется, но такой разительный пример даже ей откроет глаза,
даже ее заставит призадуматься". Вот что вы говорили, сэр! Правда?
- Ничего подобного я не говорил, - ответил мистер Боффип, испытывая от
всего этого величайшее наслаждение.
- Не говорили, значит должны были сказать, потому что вы на самом деле
так думали, сэр! - Белла два раза дернула его за лацканы и раз поцеловала. -
Вы видели, что беспечная жизнь вскружила мою глупую голову, ожесточила мое
глупое сердце, что я стала жадная, расчетливая, заносчивая, несносная. И
тогда вы решили превратиться в самый добрый, самый милый на свете дорожный
столб, который указывал мне, по какому пути я отправилась и куда он меня
приведет в конце концов. Признавайтесь во всем немедленно!
- Джон, - сказал мистер Боффин, и вид у него был такой сияющий, будто
он купался в солнечных лучах. - Посоветуйте мне, пожалуйста, как тут быть.
- Суд хочет слушать вас, а не вашего защитника, - возразила ему Белла.
- Извольте отвечать сами! Признавайтесь во всем немедленно!
- Ну, раз уж на то пошло, голубушка, - сказал мистер Боффин, - я
сознаюсь, что, когда мы составили наш маленький заговор, о котором
вспоминала здесь моя старушка, я спросил Джона, а не лучше ли будет
расширить его - вот как вы сейчас доложили. Но ничего подобного я сам себе
не говорил и не мог говорить. Я только сказал Джону, что если уж рычать
по-медвежьи, так лучше не на него одного, а на всех прочих.
- Сию минуту признавайтесь, сэр! - сказала Белла. - Вы задумали все
это, чтобы проучить и исправить меня?
- Разумеется, дитя мое, - ответил мистер Боффин. - Не во вред же вам я
старался. Можете в этом не сомневаться. Я надеялся, что мои старания не
пропадут даром. Но здесь надо добавить еще следующее: лишь только моя
старушка узнала Джона, как Джон сказал нам, что он давно присматривается к
одной неблагодарной личности по имени Сайлас Вегг. И отчасти для посрамления
этого самого Вегга, для того, чтобы завести его как можно дальше в той
бесчестной игре, которую он вел у нас за спиной, я в заставлял этого Сайласа
читать мне вслух книги, что мы покупали с вами вместе. И кстати, душенька,
того скупца звали не Блэкберри, а Блюнбери Джонс.
Белла, все еще стоявшая на коленях у ног мистера Боффина, села на пол
и, думая о чем-то своем, не сводила глаз с его сияющей физиономии.
- А все-таки, - проговорила она после долгой паузы, - две вещи мне до
сих пор непонятны. Ведь миссис Боффин знала, почему мистер Боффин так
изменился? Что это все напускное? Ведь знали? - спросила она, поворачиваясь
к старушке.
- Знала! - с жаром ответила миссис Боффин.
- Почему же вы принимали это так близко к сердцу? Я ведь помню, как вам
было неприятно, тяжело!
- Однако, Джон, вострый же глаз у вашей супруги! - воскликнул мистер
Боффин, восхищенно потряхивая головой. - Правильно, душенька, правильно!
Сколько раз мы были на волосок от гибели из-за моей старушки.
- Но почему? - удивилась Белла. - Ведь она же была с вами заодно!
- А потому, что водится за ней одна слабость, - сказал мистер Боффин. -
Но если говорить правду и только правду, так я этой ее слабостью горжусь.
Дело-то вот в чем: моя старушка такого высокого мнения обо мне, что ей было
просто невмоготу слышать и видеть, как я рычу по-медвежьи. Не могла она
притворяться! Вот по этой самой причине мы и боялись, что нашему заговору
угрожает серьезная опасность.
Миссис Боффин от души посмеялась сама над собой, но влажное
поблескиванье в ее глазах обнаруживало, как еще далеко ей до полного
излечения от таких опасных наклонностей.
- Уверяю вас, душенька, что в тот знаменательный день, - продолжал
мистер Боффин, - в тот час, когда я, по всеобщему мнению, превзошел самого
себя, - имеется в виду "мяу-мяу, говорит кошка, кря-кря, говорит утка,
гав-гав, говорит собачка", - уверяю вас, душенька, что эти презрительные,
суровые слова так огорчили мою старушку, что мне пришлось силой удерживать
ее, не то она кинулась бы за вами вдогонку и, став на защиту своего старика,
выдала бы меня с головой.
Миссис Боффин снова рассмеялась и в ее глазах снова что-то заблестело,
и тут выяснилось, что не только соучастники мистера Боффина считали его
выходку в тот вечер из ряда вон выходящей по язвительности, но и сам он был
столь же высокого мнения о своем красноречии.
- Меня как-то сразу осенило, голубушка, - признался Белле мистер
Боффин. - Когда Джон сказал, что он был бы счастлив добиться вашей
взаимности и завладеть вашим сердцем, мне вдруг захотелось огорошить его, и
я выпалил: "Добиться взаимности? Завладеть сердцем? Мяу-мяу, говорит кошка,
кря-кря, говорит утка, гав-гав, говорит собачка". Как я до этого додумался,
откуда это взялось, ума не приложу! Сам диву дался и чуть со смеху не
лопнул, когда Джон уставился на меня во все глаза!
- Душенька моя, а второе, чего ты не поняла? - напомнила Белле миссис
Боффин.
- Да-да! - воскликнула Белла, закрывая лицо руками. - Но этого я не
понимаю и до конца дней своих не пойму! Как Джон мог полюбить такое
недостойное существо и как вам, мистер и миссис Боффин, не жалко было трудов
и сил, чтобы исправить меня, дрянную девчонку, да еще прочить ему в жены! Но
все равно я благодарю вас за все, за все!
Теперь настала очередь Джона Гармона - Джона Гармона отныне и навсегда,
ибо с Джоном Роксмитом покончено, - настала его очередь оправдываться перед
Беллой (собственно, без всякой к тому нужды) и повторять снова и снова, что
он обманывал ее так долго только потому, что она пленила его в их временном
пристанище - в маленьком, скромном коттедже. Это повлекло за собой обмен
нежностями и восторженными возгласами, в самый разгар которых было
обнаружено, что Неутомимая с совершенно бессмысленным видом уставилась на
грудь миссис Боффин, после чего ее провозгласили сверхъестественной умницей,
заставили взмахнуть пухленьким кулачком (с немалыми трудами извлеченным из
пеленок), и заявить во всеуслышание: "Я прекрасно разбираюсь в том, что
здесь происходит, и моей почтенной матушке это известно".
Вслед за тем Джон Гармон спросил, не желает ли миссис Джон Гармон
осмотреть свой дом? Дом оказался как игрушка - столько изящества, вкуса в
каждой мелочи!
Процессия следовала из комнаты в комнату, причем Неутомимую, которая
все еще таращила глаза, несла миссис Боффин, а мистер Боффин замыкал
шествие. И на изящном туалетном столике в будуаре Беллы стояла шкатулка
слоновой кости, полная таких драгоценностей, о которых она и мечтать не
смела, а в верхнем этаже была детская, на самом деле переливающаяся всеми
цветами радуги, хотя, как сказал Джон, им пришлось немало потрудиться, чтобы
приготовить ее за такой короткий срок!
Когда осмотр дома был закопчен, прислужницы удалились с Неутомимой, и
вскоре внизу стало слышно, как она кричит истошным голосом в своих радужных
чертогах.
Белла покинула общество "джентльментлей", после чего крики немедленно
прекратились, так как эта юная оливковая ветвь была символом мира в семье.
- Нодди, пойди-ка погляди! - сказала миссис Боффин мистеру Боффину.
Ступая на цыпочках (как ему было приказано), мистер Боффин подошел к дверям
детской, заглянул в щелку, и по лицу его разлилось чувство огромного
удовлетворения, хотя там ничего не было видно, кроме Беллы, которая сидела
на низеньком стульчике у камина и с задумчивой, счастливой улыбкой, прикрыв
пушистыми ресницами глаза от яркого света, любовалась дочкой, лежавшей на ее
прекрасных юных руках.
- Похоже, что дух старого джентльмена наконец-то обрел покой. Да.
Нодди?
- Да, старушка.
- Будто его деньги извлекли на свет божий из темноты, и когда с них
сошла ржавчина, они снова заблестели в солнечных лучах. Да, Нодди?
- Да, старушка.
- Нельзя не залюбоваться этой картиной. И сколько она обещает хорошего
впереди! Да, Нодди?
- Да, старушка.
И вдруг, решив, видимо, что сейчас самое время блеснуть остроумием,
мистер Боффин прорычал, как заправский медведь:
- Нельзя не залюбоваться? Сколько хорошего впереди? Мяу-мяу, кря-кря,
гав-гав! - И засеменил вниз по лестнице, не добавив больше ни слова, а плечи
у него так и подрагивали, так и ходили ходуном.
¶ГЛАВА XIV - Дружеский договор терпит крах§
Мистер и миссис Джон Роксмит так приурочили перемену своих прежних
фамилий и прежнего местожительства, что это событие пришлось как раз на тот
самый день, когда последний воз с остатками последней мусорной насыпи выехал
из ворот "Приюта". Глядя вслед удаляющемуся фургону, мистер Вегг будто
ощутил, что и с его плеч свалился последний груз, и заранее радовался тому
счастливому часу, когда ножницы догола остригут эту черную овцу - Боффина.
Хищным взором следил Сайлас за тем, как постепенно, медленно сравнивают
с землей мусорные насыпи. Но в свое время взоры не менее хищные следили за
их ростом и тщательно просматривали мусор, из которого они состояли. Никаких
ценностей обнаружить не удалось. Да откуда им было взяться, когда
скареда-тюремщик из "Гармоновой тюрьмы" давным-давно перечеканил в звонкую
монету каждую тряпку, каждый черепок!
Мистер Вегг обманулся в своих надеждах, но, несмотря на это, он не мог
не почувствовать облегчения при мысли, что его нелегким трудам пришел конец,
и если и поворчал - то так, самую малость. Подрядчик, присланный скупщиками
мусора, довел мистера Вегга до того, что от него остались кожа да кости. Это
доверенное лицо, неукоснительно выполнявшее пункт контракта, согласно
которому скупщики имели право вывозить мусор в любое время суток - при
дневном, ночном, а то и факельном освещении, совсем уморил бы Сайласа,
продлись работы во дворе "Приюта" еще хоть день. Сам он, видимо, не
испытывал ни малейшей потребности во сне, так как появлялся в своей
зюйдвестке на забинтованной голове и в плисовых штанах - точно неприкаянный
домовой, в наиболее неурочную и глухую пору. Сайлас только успевал забраться
в постель и сомкнуть глаза, как ужасающие толчки и грохот где-то под самой
его подушкой возвещали о приближении поезда фургонов во главе с этим
бессонным демоном, и ему снова надо было выходить во двор.
Он вскакивал на грохот колес глубокой ночью или же выстаивал на своем
посту по сорок восемь часов кряду. Чем больше мучитель-подрядчик уговаривал
его не утруждаться присутствием при вывозе мусора, тем сильнее убеждался
подозрительный Вегг, что где-то что-то обнаружено и ему пытаются отвести
глаза от находки. Под конец он начал сравнивать себя с человеком, побившимся
об заклад простоять в общей сложности десять тысяч часов на вахте, и
сокрушался над своей горькой долей, когда ему приходилось вскакивать с
постели, едва успев лечь в нее. Так он осунулся, так отощал, что его
деревянная нога казалась непропорциональной и являла разительный контраст
своей цветущей наружностью по сравнению с изможденным телом, которое раньше
можно было назвать прямо-таки упитанным.
Впрочем, Вегг находил чем утешаться: теперь все неприятности остались
позади, и он должен был незамедлительно вступить во владение своим
имуществом. Надо признать, что за последнее время его носу доставалось
гораздо больше, чем носу Боффина, но теперь и Боффину придется покряхтеть.
Эти дни мистер Вегг не донимал Золотого Мусорщика, так как бессонный демон
лишил его возможности оказывать любезность чете Боффинов своим частым
присутствием за их обеденным столом. Слежку за Боффином мистер Вегг был
вынужден поручить мистеру Венусу, а сам страдал и чах в "Приюте".
В музей мистера Венуса мистер Вегг и отправился, как только последнюю
кучу мусора убрали и свезли со двора. Дело было к вечеру, и он, как и
предполагал, застал этого джентльмена дома, у камина, хотя, вопреки его
предположениям, тот не ополаскивал чаем свой могучий ум.
- Славно у вас здесь попахивает, - сказал мистер Вегг, видимо
недовольный этим обстоятельством, и, остановившись на пороге, повел носом по
сторонам.
- Да и посиживать мне здесь славно, - сказал мистер Венус.
- В вашем ремесле лимон как будто не употребляют? - спросил мистер
Вегг, снова принюхиваясь.
- Нет, мистер Вегг, - ответил Венус. - Если употребляют, так только в
пунше.
- В каком именно? - осведомился Вегг, окончательно впадая в дурное
настроение.
- Дело не в рецепте, сэр, - ответил Венус, - потому что, как бы строго
его ни придерживаться, все равно главное тут талант и чувства, которые в это
вкладываешь. Но основной продукт - джин.
- Из пузатой фляги? - хмуро проговорил Вегг, садясь на стул.
- Браво, сэр, браво! - воскликнул Венус. - Не угодно ли отведать, сэр?
- Не угодно ли отведать? - сердито повторил Вегг. - Еще бы не угодно!
Не угодно ли человеку отведать пунша, когда назола-подрядчик с забинтованной
головой вымотал из него всю душу! Чего там спрашивать, угодно или не угодно!
- Не стоит из-за этого огорчаться, мистер Вегг. Вы, я вижу, что-то не в
себе.
- Если уж на то пошло, так вы тоже не в себе, - проворчал Вегг. - Ишь
каким живчиком стали!
Настроение у мистера Вегга настолько испортилось, что перемена в
мистере Венусе показалась ему оскорбительной.
- Да вы будто подстриглись? - сказал Вегг, вдруг заметив, что
пропыленной шевелюры у мистера Венуса как не бывало.
- Да, мистер Вегг. Но из-за этого вам тоже не следует огорчаться.
- Да к тому же и потолстели, черт вас возьми! - со все возрастающим
раздражением продолжал Вегг. - Что же с вами дальше-то будет?
- А что будет дальше, мистер Вегг, - с игривой улыбкой проговорил
Венус, - вы, пожалуй, не отгадаете.
- Гадать я не собираюсь, - огрызнулся Вегг. - Скажу только, что вы
здорово выиграли от такого разделения труда. Вы здорово выиграли, потому что
на вашу долю выпало все самое легкое, а на мою самое тяжелое. Ведь вам,
наверно, спать по ночам не мешали?
- Нет, сэр, - сказал Венус. - Я в жизни своей так крепко не спал.
Благодарствуйте, сэр.
- Н-да! - буркнул Вегг. - Побыли бы вы в моей шкуре! Так, чтобы вас
поднимали среди ночи, не давали бы толком ни поспать, ни полежать, ни
поесть, ни мыслями пораскинуть несколько месяцев кряду, тогда небось стали
бы жаловаться и на самочувствие и на плохое расположение духа.
- Спору нет, вас здорово скрутило, мистер Вегг, - сказал Венус,
окидывая его фигуру взглядом художника. - Куда все девалось! Кожный покров у
вас стал сморщенный, желтый! Можно подумать, что вы пришли в гости не ко
мне, а к моему французскому джентльмену.
Мистер Вегг негодующе покосился в угол, отведенный французскому
джентльмену, потом в другой, потом надел очки, видимо не веря собственным
глазам, и оглядел по очереди все углы и закоулки полутемной лавки.
- Э-э... Да у вас тут наведен порядок! - воскликнул он.
- Да, мистер Вегг. Руками обожаемой женщины.
- Значит, вот что с вами дальше-то будет - женитесь?
- Совершенно верно, сэр.
Донельзя возмущенный игривым тоном своего друга и компаньона, Сайлас
снял очки, не желая созерцать его в увеличенном виде, и спросил:
- На той - старой?
- Мистер Вегг! - так и вспыхнул Венуе. - Леди, о которой идет речь,
далеко не старая.
- Я хотел сказать: на той, что прежде отказывала? - раздраженно пояснил
Вегг.
- Мистер Вегг, - не уступал Венус. - Вопрос настолько деликатный, что я
попросил бы вас выражаться точнее. Есть струны, на которых бренчать не
дозволено. Да, сэр! Их могут касаться только те, кто умеет делать это нежно,
почтительно. Из таких певучих струн создана мисс Плезент Райдергуд!
- Хорошо. Это та леди, которая раньше отказывала?
- Сэр! - с достоинством проговорил Венус. - Я принимаю вашу поправку.
Да, это та самая леди, которая раньше отказывала.
- Когда же она вас заграбастает? - спросил Сайлас.
- Мистер Вегг! - снова вспыхнул Венус. - Такие выражения недопустимы!
Это не кулачный бой. Со всей возможной сдержанностью, но тем не менее
настойчиво, я требую, сэр, чтобы вы изменили форму вопроса.
- Когда эта леди, - сквозь зубы процедил Вегг, в угоду своему
компаньону и совладельцу "товарца", - соблаговолит отдать руку туда же, куда
помещено ее сердце?
- Сэр! - сказал Венус. - Поправка принимается с удовлетворением. Леди
соблаговолит отдать руку туда же, куда помещено ее сердце, в ближайший
понедельник.
- Стало быть, с возражениями леди вы посчитались? - спросил Сайлас.
- Мистер Вегг, - сказал Венус, - я уже имел случай сообщать вам, и даже
неоднократно...
- И даже неоднократно, - вставил Сайлас.
- ...чем руководствовалась эта леди, отказывая мне. А теперь, не
нарушая святости обоюдно нежных чувств, возникших между нами за последнее
время, я расскажу, как удалось преодолеть ее возражения, при любезном
содействии двух моих добрых друзей, из которых один был и раньше знаком с
леди, а второй - нет. Эти двое моих друзей, сэр, сослужили мне великую
службу, посетив леди с намерением споспешествовать нашему союзу, и
предприняли следующий ход: если, мол, после женитьбы я ограничусь
расчленением мужчин, детей и низших существ, сэр, не перестанет ли она
опасаться, что ее - леди, будут равнять со скелетами? И эта блестящая мысль,
сэр, пустила корни где следует.
- Как погляжу, мистер Венус, - проговорил Вегг с оттенком
подозрительности в голосе, - друзей у вас хоть отбавляй.
- Не жалуюсь, сэр, - с загадочной улыбкой, спокойно ответил этот
джентльмен. - Ничего, сэр, пожаловаться не могу.
- Впрочем, - сказал Вегг, бросив на него не менее подозрительный
взгляд, - желаю вам удачи. Кому что нравится - деньги можно и так и этак
потратить. Вы решили испробовать супружеское блаженство. Я собираюсь
путешествовать.
- Вот как, мистер Вегг?
- Да, так. Надеюсь, что перемена места, морские виды и крепкий сон
помогут мне оправиться после тех преследований, которые я претерпел от этого
подрядчика с забинтованной головой. Тяжкий труд закончен, мусорные насыпи
срыты - стало быть, пробил час, когда Боффину придется раскошелиться.
Предлагаю ухватить Боффина за нос завтра в десять утра. Как, устраивает вас
такое время, уважаемый компаньон?
Мистера Венуса такое время вполне устраивает; он согласен отправиться к
мистеру Боффину с этой благой целью в десять часов утра.
- Надеюсь, вы следили за ним все эти дни? - спросил Сайлас.
Мистер Венус следил за ним ежедневно.
- Тогда сходите к нему сегодня вечером и от моего имени - обязательно
от моего имени, так как он знает, что со мной шутки плохи, - прикажите
подготовить к этому часу все документы, счета и деньги, - сказал Вегг. - И
уж для порядка, а также, чтобы доставить вам удовольствие, давайте взглянем
еще разок на наш товарец перед тем, как выйдем вместе из дому - я вас
провожу немного, хотя меня ноги еле держат.
Мистер Венус предъявил "товарец" - он был в полной сохранности. Мистер
Венус взялся предъявить его и завтра утром и условился о встрече с мистером
Веггом у дома Боффина ровно в десять часов. На полпути между Клеркенуэлом и
особняком Боффина (мистер Вегг наотрез отказывался величать Золотого
Мусорщика "мистером", компаньоны расстались на ночь.
Ночь эта выдалась дождливая, и следом за ней пришел такой же дождливый
день. С утра па улице было сверх обычного грязно, слякотно и мерзко, и Вегг
поехал к месту действия в омнибусе, рассудив, что человек, который держит
путь, в сущности говоря, в банк, за получением огромной суммы денег, может
позволить себе такой пустяковый расход.
Венус пришел минута в минуту, но стук в дверь и дальнейшие переговоры
Вегг взял на себя. Постучал. Дверь отворили.
- Боффин дома?
Слуга ответил, что мистер Боффин дома.
- Ладно, мистер так мистер, - сказал Вегг. - Хотя я его так не величаю.
Слуга осведомился, назначено ли им прийти?
- Знаете что, молодой человек, - сказал Сайлас, - я этого не потерплю.
Не на таковского напали. Мне с лакеями говорить не о чем. Мне подавай
Боффина.
Их провели в комнату, где всемогущий Вегг стал прохаживаться, не сняв
головного убора, и посвистывать и подводить пальцем стрелку часов, стоявших
на камине, до тех пор, пока они не начали бить. Через несколько минут им
предложили подняться в бывший кабинет Боффина, где напротив входа были еще
раздвижные двери, открывающиеся, в случае надобности, в анфиладу смежных
комнат. В кабинете, за письменным столом сидел Боффин. Повелительным жестом
отпустив слугу, мистер Вегг взял стул и уселся рядом с Боффином - как был, в
шапке. Но, едва сев, мистер Вегг испытал странное ощущение, вызванное тем,
что шапку у него вдруг сбили с головы и выбросили ее в окно, которое с этой
целью распахнули и тут же захлопнули.
- Советую поостеречься и не позволять себе дерзостей в присутствии
этого джентльмена, - проговорил обладатель руки, проделавшей фокус с шапкой.
- Не то вас самого отправят тем же путем.
Вегг невольно схватился обеими руками за непокрытую голову и выпучил
глаза на секретаря, так как это он, незаметно войдя в раздвижную дверь,
обратился к нему с таким строгим внушением.
- А! - сказал Вегг, как только дар речи вернулся к нему. - Прекрасно! Я
распорядился, чтобы вас отсюда убрали. А вы все еще здесь? Так! Сейчас мы об
этом поговорим. Прекрасно!
- И я тоже здесь! - послышался другой голос.
В раздвижные двери незаметно вошел еще кто-то.
Оглянувшись, Вегг увидел своего мучителя - недреманного подрядчика,
который и сюда пожаловал в том же одеянии, то есть в зюйдвестке и плисовых
штанах, и, развязав бинты, явил взорам присутствующих голову - совершенно
целую, и лицо - как бы вы думали чье? - Хлюпа.
- Ха-ха-ха!.. Джентльмены! - зайдясь от смеха, еле выговорил Хлюп. - Он
и не подозревал, что я могу спать стоя, а я привык к этому, когда крутил
каток за миссис Хигден! Он и не подозревал, что я научился говорить на
разные голоса, когда читал миссис Хигден полицейскую хронику! Ну и хватил оп
у меня горя, джентльмены, ну и хватил он горя! - Тут мистер Хлюп разинул рот
до совершенно устрашающих размеров и, запрокинув голову в новом безудержном
припадке веселья, выставил напоказ все свои несметные пуговицы.
- Гм! - хмыкнул Вегг в замешательстве, правда пока что не очень
сильном. - Один, за ним другой - итого двое не уволенных. Боффин! Ну-ка,
ответьте мне на мой вопрос: кто приставил этого мальчишку, да еще
переряженного, к вывозу мусора? Кто его подослал?
- Эй! - крикнул Хлюп, подавшись вперед. - Поосторожнее насчет
мальчишек! Не то в окно выброшу!
Мистер Боффин остановил Хлюпа взмахом руки и сказал:
- Его послал я, Вегг.
- Ах так, Боффин? Вы подослали? Прекрасно! Мастер Венус, мы увеличим
наши требования и давайте приступим к делу немедленно. Боффин! Очистите
помещение от этих прохвостов!
- Нет, Вегг, так нельзя, - ответил мистер Боффшг, спокойно сидя за
письменным столом, на другом конце которого не менее спокойно сидел
секретарь.
- Нельзя? - переспросил Вегг. - Боффин! А если вы поплатитесь за свой
отказ?
- Нельзя, Вегг, - повторил мистер Боффин, добродушно покачивая головой.
- Поплачусь так поплачусь, что же делать!
Вегг на минуту задумался, потом сказал:
- Мистер Венус, будьте любезны передать мне документ.
- Извольте, сэр, - и Венус с учтивым поклоном протянул ему бумагу. -
Вот ваш документ. А теперь, сэр, когда я с ним расстался, позвольте мне
сделать одно заявление, и не потому, что оно необходимо или заключает в себе
какую-то новую мысль или открытие, а просто так, для моего же собственного
спокойствия. Сайлас Вегг, вы отъявленный негодяй.
Мистер Вегг, ожидавший комплиментов от мистера Венуса, похлопывал
бумагой по столу в такт его любезным словак, и вдруг замер, услыхав такое
неожиданное заключение.
- Сайлас Вегг! - продолжал Венус. - Считаю нужным сообщить вам, что я
взял на себя смелость ввести мистера Боффина в качестве третьего -
негласного компаньона нашей фирмы вскоре после того, как она зародилась.
- Совершенно верно, - подтвердил мистер Боффин. - А я испытал Венуса,
сделав ему, будто и вправду, кое-какие предложения, и убедился, что он, в
общем, вполне порядочный человек.
- Мистер Боффин говорит так по своей доброте, - сказал Венус. - А я все
же запачкал руки в этом грязном деле, и час-другой они у меня были не такие
чистые, как бы мне хотелось. Но свою вину я загладил вскоре же, и, надеюсь,
полностью.
- Загладили, Венус, - сказал мистер Боффин. - Загладили, загладили.
Преисполненный благодарности, Венус почтительно склонил голову.
- Спасибо, сэр. Весьма вам, сэр, признателен за все. За ваши добрые
слова, за то, как вы меня приняли и подбодрили, когда я впервые к вам
обратился, и за воздействие, которое вы оказали на одну леди - и вы и мистер
Джон Гармон. - И, назвав это имя, он поклонился и его обладателю.
Вегг не пропустил этого имени мимо ушей, поклон не укрылся от его
зорких глаз, и тень подобострастия уже скользнула по его наглой физиономии,
но тут ему пришлось снова устремить внимание на своего бывшего компаньона.
- Все остальное, надеюсь, вам теперь понятно, мистер Вегг, - сказал
Венус, - и дальше, сэр, объясняйтесь сами, потому что я умолкаю. Однако во
избежание каких-либо неприятностей или кривотолков по поводу одного важного,
на мой взгляд, пункта, и чтобы вам окончательно все стало ясно под конец
нашего знакомства, позволю себе - с согласия мистера Боффина и мистера Джона
Гармона - повторить то, что я уже имел удовольствие сказать здесь. Сайлас
Вегг, вы отъявленный негодяй!
- А вы болван! - крикнул Вегг, прищелкнув пальцами. - И я давно бы с
вами развязался, если бы мог. Будьте уверены, намеренье такое у меня было. А
теперь скатертью дорожка. Мне же больше достанется. Потому что со мной
посчитаются, - тут он удостоил взглядом мистера Боффина и мистера Гармона, -
и я по своему счету получу сполна. Очень даже хорошо, что он пошел на
попятный. Чего же еще ждать от этой анатомической кишки, - кивок в сторону
мистера Венуса. - Но со мной шутки плохи. Давайте мне отступного, цену себе
я уже назначил. Итак, подходит - соглашайтесь, не подходит - дело ваше.
- Не подходит, Вегг, - со смехом ответил мистер Боффин. - Поскольку это
касается меня, то не подходит.
- Боффин! - вскричал Вегг, свирепо уставившись на него. - Я понимаю,
почему вы вдруг осмелели. Медь-то проступает под вашей серебряной чеканкой!
Вас оттерли, вам теперь терять нечего, вот вы и задрали нос. Все ваши
мыслишки как сквозь грязное стекло проступают. Но мистер Гармон дело другое.
Мистеру Гармону действительно есть что терять. До меня дошли слухи о мистере
Гармоне, и в газетах кое на что намекают. Поэтому на вас, Боффин, мне
наплевать. Я лучше спрошу мистера Гармона, известно ли ему, что это за
документ?
- Это завещание моего покойного отца, более позднее, чем то, которое
было оставлено мистеру Боффину... если вы будете грубить мистеру Боффину, я
вас поколочу. Согласно этому более позднему документу мой отец оставил все
свое состояние казне, - невозмутимо проговорил Джон Гармон, поскольку
невозмутимость способна сочетаться с суровостью.
- Правильно! - крикнул Вегг. - В таком случае, - он скособочился,
перенеся всю тяжесть тела на деревянную ногу, скособочил свою деревянную
башку и скосил глаза на Джона Гармона. - В таком случае, разрешите вас
спросить, сколько стоит этот документ?
- Ничего не стоит, - ответил Джон Гармон.
Вегг повторил эти слова с презрительным смешком, хотел было отпустить
какую-то ядовитую шуточку и вдруг, к величайшему своему удивлению,
почувствовал, как его схватили за галстук, встряхнули так, что у него зубы
лязгнули, протащили через всю комнату и ткнули в угол.
- Подлец! - крикнул Джон Гармон, чьи по-матросски сильные руки сжимали
Сайласа точно в тисках.
- Вы стучите моей головой об стену, - еле выговорил ют.
- Да, стучу. И буду стучать, - ответил Джон Гармон, подкрепляя свои
слова действием. - А за удовольствие вышибить тебе мозги я не пожалел бы и
тысячи фунтов. Слушай, подлец, и смотри на эту флягу!
Флягу, в назидание Сайласу, показывал Хлюп.
- В этой фляге, подлец, хранилось самое последнее завещание моего
несчастного, во всем изверившегося отца. В нем он отказал решительно все
свое состояние моему и твоему благодетелю, мистеру Боффину, а меня и мою
сестру (умершую от горя к тому времени) лишил наследства. Эту флягу мой и
твой благодетель нашел уже после того, как вступил в права наследника. Такая
находка безмерно огорчила его, потому что это завещание незаслуженно
порочило память моей покойной сестры и мою, поскольку меня тоже считали
покойником. Он закопал эту флягу в принадлежащей ему куче мусора, и там она
лежала, когда ты рылся и шарил в двух шагах от нее. Он решил утаить
найденное завещание, но уничтожить его, хоть и с благой целью, не посмел,
боясь преступить закон. После того как здесь, в этом доме, узнали, кто я
такой, мистер Боффип, все еще не успокоившись, поделился со мной своей
тайной и заставил меня пойти на одно условие, которого такая собака, как ты,
разумеется, оценить не можешь. Я убедил его откопать флягу и представить
документ куда следует. Первое было сделано у тебя на глазах, второе - без
твоего ведома. Поэтому бумажонка, шуршащая в твоих руках при каждой
встряске... душу бы из тебя вытрясти! - не стоит и трухлявой пробки от этой
фляги. Ну, все понял?
Судя по убитому виду Сайласа, голова которого самым неудобным образом
моталась взад и вперед, он понял все.
- А теперь, подлец, - Джон Гармон снова изо всех сил тряхнул Вегга за
галстук, не выпуская из угла, - теперь я добавлю еще кое-что, чтобы ты
побольше мучился. Твое открытие было действительно самое настоящее открытие,
потому что нам даже в голову не пришло поискать в том месте. И мы не
подозревали об этой находке до тех пор, пока Венус не рассказал о ней
мистеру Боффину, хотя я держал тебя под неусыпным наблюдением с первого же
дня, как появился здесь, а Хлюп - тот считал своей основной обязанностью и
самым большим удовольствием в жизни тенью следовать за тобой всюду. Другими
словами, мы были настолько осведомлены о всех твоих делах, что нам ничего не
стоило убедить мистера Боффипа по-прежнему держать тебя в заблуждении, с тем
чтобы нанести тебе удар потяжелее. Вот мое первое добавление. Все понял?
Джон Гармон сопроводил свой вопрос еще одной встряской.
- Я скоро кончу, - продолжал он. - Теперь ты думаешь, подлец, что
отцовское наследство принадлежит мне? Правильно. Но как, по-твоему, я его
получил? По завещанию или по праву наследования? Ни то и ни другое. Щедрость
мистера Боффина - вот чему я всем обязан. Условие, которое он поставил мне,
прежде чем открыть свою тайну, было таково: я наследую отцовское состояние,
а он только одну, завещанную ему кучу мусора, и больше ничего. Всем,
решительно всем я обязан бескорыстным, честным, добрым, любящим (да разве
тут подберешь подходящее слово!) мистеру и миссис Боффин. И почему, зная все
это и видя, как ты, слизняк, осмеливаешься поднимать голову в этом доме и
строишь козни против этой благородной души, почему, - сквозь стиснутые зубы
проговорил Джон Гармон, напоследок дернув Вегга за галстук, - почему я не
оторвал тебе голову и не вышвырнул ее в окно, одному богу известно! Вот! Это
мое второе и последнее добавление. Ну, все понял?
Отпущенный на волю, Сайлас схватился за шею, откашлялся и посмотрел на
всех с таким видом, точно у него застряла в горле солидных размеров рыбья
кость. Одновременно с только что описанными действиями Вегга весьма странные
и на первый взгляд непонятные действия предпринял и мистер Хлюп: он начал
пятиться вдоль стены по направлению к мистеру Веггу, точно носильщик или
грузчик, который готовится взвалить на спину мешок с мукой или углем.
- Как это ни прискорбно, Вегг, - со свойственной ему мягкостью
проговорил мистер Боффин, - но мы с моей старушкой очень плохого мнения о
вас, и другого составить не можем. Однако после всего сказанного и
сделанного, мне бы не хотелось, чтобы ваше положение ухудшилось по сравнению
с тем, которое вы занимали в жизни до вашей с вами встречи. Поэтому, прежде
чем нам с вами расстаться, скажите, сколько вам потребуется на обзаведение
другим лотком.
- И в другом месте, - вставил Джон Гармон. - Чтобы тебя больше не
видели здесь, под окнами.
- Мистер Боффин, - проговорил Вегг с алчностью, которой не мог скрыть
его приниженный тон. - Когда я имел честь познакомиться с вами, у меня
подобралось такое собрание баллад, какому, прямо скажу, нет цены.
- Значит, его не оплатишь никакими деньгами, - заявил Джон Гармон. - И
вы, уважаемый сэр, отложите всякое попечение об этом.
- Простите, мистер Боффин, - снова заговорил Вегг, бросив злобный
взгляд на Джона Гармона. - Я представляю свои соображения вам, поскольку вы,
если слух мне не изменяет, - представили свои соображения мне. У меня была
очень ценная коллекция баллад и запас имбирных пряников в жестяной банке.
Больше я ничего не скажу, всецело полагаясь на ваше суждение.
- Ну как тут угадаешь, сколько дать? - озабоченно проговорил мистер
Боффин, опуская руку в карман. - А переплачивать не хочется, потому что вы
уж очень плохо себя зарекомендовали, Вегг. И откуда в вас столько коварства!
Как можно быть таким неблагодарным! Что я вам сделал дурного?
- Кроме того, - задумчиво продолжал Вегг, - я работал рассыльным, и мои
клиенты очень меня уважали. Но, опасаясь упреков в жадности, я и тут
полагаюсь на ваше суждение, мистер Боффин.
- Честное слово, не знаю, как все это оплатить, - пробормотал Золотой
Мусорщик.
- Еще у меня были козлы для лотка, - продолжал Вегг, - за которые один
ирландец, знаток по части козел, давал мне пять шиллингов шесть пенсов. Но я
слышать не захотел о такой невыгодной сделке. Итак, козлы, табуретка,
зонтик, складная рама и поднос. Полагаюсь на ваше суждение, мистер Боффин.
Золотой Мусорщик погрузился в какие-то сложные расчеты, а мистер Вегг
все подсказывал и подсказывал ему:
- Еще были мисс Элизабет, маленький мистер Джордж, тетушка Джейн и
дядюшка Паркер. Ах! Когда думаешь о том, каких ты лишился покровителей,
когда видишь, какой сад - цветущий сад! - изрыли свиньи, разве можно
перевести все это на деньги без того, чтобы не заломить? Но я всецело
полагаюсь на ваше суждение, сэр.
Мистер Хлюп продолжая действовать все тем же странным и на первый
взгляд непонятным образом.
- Тут упомянули про то, что меня вводили в заблуждение, - меланхолично
продолжал Вегг. - Но можно ли выразить словами, какое угнетающее действие
имело на мой ум чтение вредных книг о скрягах, когда вы, сэр, и самого себя
выдавали за скрягу. Да, мой ум был угнетен всем этим. А какую цену можно
назначить уму человеческому? Кроме того, где моя шапка? Но я всецело
полагаюсь на ваше суждение, сэр.
- Ладно! - сказал мистер Боффин. - Вот вам два фунта.
- Нет, сэр, не могу. Гордость не позволяет. - Не успел он произнести
эти слова, как Джон Гармон поднял палец, и Хлюп, который успел подобраться
вплотную к Веггу, прислонился теперь спиной к спине Вегга, чуть присел,
обеими руками ухватил его сзади за шиворот и ловко поднял, будто все тот же
мешок с мукой или углем. До чего же недовольную и удивленную рожу скорчил
мистер Вегг, когда пуговицы его выставились напоказ всему миру, не хуже чем
у самого Хлюпа, а деревянная нога беспомощно задралась кверху. Но
присутствующие недолго могли любоваться этим зрелищем, так как Хлюп легкой
рысцой выбежал с мистером Веггом из комнаты, спустился по лестнице и
выскочил за дверь, предупредительно распахнутую мистером Венусом. Мистеру
Хлюпу было приказано свалить его ношу посреди улицы, но, увидев на углу
фургон с нечистотами, стоявший без присмотра, да еще с лесенкой у колеса,
мистер Хлюп поддался соблазну поместить туда же и мистера Сайласа Вегга.
Задачу он взял на себя трудную, но выполнил ее блестяще, обдав мостовую
фонтаном брызг.
¶ГЛАВА XV - Кто угодил в поставленную ловушку§
Сколько мук, сколько терзаний испытал Брэдли Хэдстон с того тихого
летнего вечера, когда его тело, выражаясь образно, возникло из пепла,
оставшегося от матроса, мог рассказать только он сам. Да, пожалуй, и он не
мог бы, потому что этого не выразишь - это можно только чувствовать.
Его давила тройная тяжесть: сознание того, что он сделал, неотступная
мысль, что это можно было сделать лучше, и ужас перед разоблачением. Такая
ноша сокрушала его, и он ощущал ее на себе день и ночь. Спал ли он урывками,
открывал ли воспаленные от бессонницы глаза, она всегда была с ним. Она
давила с удручающим однообразием, не давая ни малейшей передышки.
Подъяремная скотина, раб могут обрести минутное облегчение от непосильного
груза, переместив его как-то по-другому, хоть и за счет добавочной боли в
тех или иных мускулах, в том или ином члене. Гнетущая атмосфера, в которой
существовал теперь несчастный Врэдли, не давала ему даже такого призрачного
отдыха.
Время шло, а подозрение все еще не настигало его. Время шло, и по тем
отчетам о расследовании дела, которые появлялись в газетах, он начал
убеждаться, что мистер Лайтвуд (адвокат потерпевшего) все дальше и дальше
отходит от фактов, все больше и больше отклоняется от истины и явно умеряет
свое рвение. Постепенно действительная подоплека этого стала проясняться для
Брэдли. Потом - случайная встреча с мистером Милви на вокзале (куда Брэдли
влекло в свободные часы, так как там можно было услышать свежие новости о
деле его рук, прочитать объявления все о том же), и тогда он ясно, как на
ярком свету, увидел, к чему привело это злодеяние.
Он увидел, что его отчаянная попытка навеки разлучить Лиззи и Рэйберна
соединила их. Что он обагрил руки в крови лишь для того, чтобы предстать
пред ними жалким дураком, пособником их счастья. Что ради своей жены Юджин
Рэйберн махнул на него рукой и предоставил ему ползти дальше по избранному
им гнусному пути. Он подумал: "Провидение, или судьба, или любая другая сила
насмеялась надо мной, перехитрила меня", - и, охваченный бессильной яростью,
забился в припадке, кусаясь, разрывая на себе одежду.
Новые доказательства этой истины пришли в ближайшие дни, когда стало
известно, что раненый женился, не покидал одра болезни, и на ком женился, и
что признаки улучшения дают себя знать, хотя жизнь его по-прежнему в
опасности. Брэдли было бы легче оказаться в тюрьме, чем читать все это и
знать, почему и как его пощадили.
Но чтобы не дать перехитрить себя, насмеяться над собой еще больше -
что было бы неминуемо, если бы Райдергуд предал его в руки закона и ему
пришлось бы понести кару за свою позорную неудачу, как если бы ее и не было,
а все увенчалось успехом, - он целые дни сидел в школе, выходил на улицу
только по вечерам, с опаской, и не показывался больше на вокзале. Он
просматривал все объявления в газетах, ожидая, что Райдергуд выполнит свою
угрозу и вызовет его на новую встречу, но ничего такого не находил. Щедро
расплатившись со шлюзным сторожем за помощь и гостеприимство, он начинал
думать, что этот невежда, не умеющий даже писать, не так уж опасен ему и
что, может быть, им не придется больше увидеть друг друга.
Все это время терзания его не прекращались, ярость не остывала - ярость
при мысли, что он, помимо своей воли, лег через пропасть, разъединяющую
Лиззи и Рэйберна, и послужил им мостом. Припадки следовали один за другим,
когда и как часто, он не мог сказать, но догадывался по лицам своих
учеников, что это происходило у них на глазах и они с ужасом ждут, что
учитель вот-вот опять забьется на полу.
Однажды зимой, когда легкие снежинки усыпали пухом наличники и
переплеты школьных окон, он подошел к доске с мелом в руках, собираясь
объяснить какую-то задачу, и вдруг прочитал на лицах мальчиков, что
происходит что-то неладное и они встревожены за него. Он посмотрел на дверь,
куда были устремлены их взгляды, и увидел неуклюжего, отталкивающей
внешности человека, который стоял посреди класса с узелком под мышкой.
Увидел его и узнал в нем Райдергуда.
Он опустился на табурет, подставленный кем-то из мальчиков, и на минуту
почувствовал, что сейчас упадет, что по лицу у него пробегает судорога. Но
приступ миновал, и, утерев рот платком, он поднялся с табурета.
- Прошу прощения, сударь. Разрешите спросить. - Райдергуд постукал себя
пальцем по лбу и хмыкнул, широко осклабившись. - Куда это я попал?
- Это школа.
- Где молодежь учат добру? - Райдергуд понимающе закивал головой. -
Прошу прощения, сударь. Разрешите спросить... А кто в этой школе
наставником?
- Я.
- Вы сами, сударь, ученый и других учите?
- Да, я учитель.
- А как, должно быть, приятно, - сказал Раидергуд, - учить молодежь
добру и знать, что они берут с тебя пример! Прошу прощения, ученый сударь.
Разрешите спросить... Вон там висит черная доска - зачем она?
- На ней пишут слова, цифры.
- Вон оно что! Скажи пожалуйста! - воскликнул Раидергуд. - А не будете
ли вы любезны, ученый сударь, написать на ней ваше имя и фамилию?
(Заискивающе.)
Брэдли помедлил, потом крупными буквами вывел на доске свою подпись.
- Я грамоте не обучен, - сказал Раидергуд, оглядывая класс, - но ученых
людей уважаю. Молодые люди очень бы меня одолжили, если б прочли, что там
написано.
Мальчики всем классом подняли руки. По кивку несчастного учителя
нестройный хор голосов выкрикнул: "Брэдли Хэдстон!"
- Как? - переспросил Райдергуд. - Быть того не может! Кончается на
"стон"? Ур-ра! Ну-ка, еще раз!
Руки снова взлетели вверх, снова кивок и снова нестройным хором:
"Брэдли Хэдстон!"
Вслушавшись внимательнее и беззвучно шевельнув губами, Раидергуд
сказал:
- Теперь понял. Брэдли. Ага! Зовут Брэдли, все равно как меня Роджер.
Ага! По фамилии - Хэдстон, все равно как я Райдергуд. Так?
Нестройным хором: "Да!"
- А не знаком ли вам, ученый сударь, - продолжал Раидергуд, - человек
примерно одного с вами роста и телосложения и веса, если вас обоих поставить
на весы, которого кличут... Третий Хозяин, что ли?
Внешне спокойный, хоть отчаяние и заставило его стиснуть зубы, учитель
не опустил глаз и, чувствуя, как раздуваются у него ноздри от учащенного
дыхания, глухо проговорил после паузы:
- Да, кажется, я знаю, о ком речь.
- Я так и думал, что вы знаете, о ком речь, ученый сударь. Вот этот
человек мне и нужен.
Покосившись на своих учеников, Брэдли сказал:
- Вы полагаете, он здесь?
- Прошу прощения, ученый сударь, - со смешком проговорил Райдергуд, -
но позвольте спросить, как я могу это полагать, когда здесь никого нет,
кроме вас, меня да деточек, которых вы учите добру? Тот, кого я разыскиваю,
уж очень занятный собеседник, и мне хочется, чтобы он навестил меня в моей
сторожке у шлюза.
- Хорошо, я ему передам.
- Как, по-вашему, придет он? - спросил Райдергуд.
- Придет непременно.
- Поскольку вы за него ручаетесь, - сказал Райдергуд, - значит придет.
И, может, вас не затруднит передать ему, ученый сударь, что, если он не
поторопится, я сам его разыщу.
- Передам.
- Вот спасибо! Как я уже имел честь сказать, - продолжал Раидергуд
несколько помягче и, осклабившись, обвел глазами класс, - меня грамоте не
учили, но в других я ученость уважаю. И раз уж меня занесло к вам в школу,
господин учитель, и вы обошлись со мной ласково, позвольте мне перед уходом
задать один вопрос вашим деточкам.
- Если это касается школьных наук, - через силу проговорил Брэдли,
по-прежнему не сводя с него тяжелого взгляда, - пожалуйста.
- Касается, касается! - воскликнул Райдергуд. - Уж я постараюсь,
господин учитель, чтобы все было по-ученому. Скажите мне, деточки, какие на
земле есть водоемы? Как они называются?
Нестройный хор: "Моря, реки, озера и пруды".
- Моря, реки, озера и пруды, - повторил Райдергуд. - Ничего не забыли,
господин учитель! А вот я, наверно, оконфузился бы с озерами, потому что
отродясь ни одного озера не видел. Моря, реки, озера и пруды. А ну-ка,
деточки, что ловится в морях, реках, озерах и прудах?
Нестройный хор (с презрением к такому легкому вопросы): "Рыба!"
- Молодцы! - сказал Райдергуд, - А в реках, случается, и кое-что другое
ловят. Ну-ка, деточки. - что?
Хор недоуменно молчит. Чей-то писклявый голос: "Водоросли!"
- Молодец!-воскликнул Райдергуд. - Но бог с ними, с водорослями.
Пожалуй, деточки, вам не догадаться. Так и быть, подскажу. Одежу.
Брэдли изменился в лице,
- Мне, деточки, - продолжал Райдергуд, искоса поглядывая на учителя, -
кое-когда самому приходилось ее выуживать. Да вот, видите узелок у меня под
мышкой? Я его в реке поймал. Помереть мне на этом месте, деточки, если я
вру!
Ученики всем классом так смотрели на учителя, точно просили избавить их
от столь странного экзамена. Учитель так смотрел на экзаменатора, точно
хотел растерзать его на клочки.
- Прошу прощения, ученый сударь, - сказал Райдергуд, посмеиваясь и
утирая губы рукавом. - Деточкам нельзя устраивать подвохи, знаю, знаю! Что
поделаешь, уж очень мне захотелось позабавиться. Но, честное слово, к выудил
этот узелок из воды. Тут матросская одежка. Один человек снял ее с себя н
бросил в реку, а я вытащил из реки.
- Почем вы знаете, что ее бросил тот же, кто носил? - спросил Брэдли.
- А я видел, как он бросал, - ответил Райдергуд. Они посмотрели друг на
друга. Брэдли медленно отвел глаза, повернулся к доске и медленно стер с нее
свое имя.
- Премного благодарен, господин учитель, - сказал Райдергуд, за то, что
и вы сами и ваши деточки не погнушались потолковать с тем, кто известен вам
своей честностью. Уповая на встречу у себя в сторожке с человеком, о котором
мы говорили и за которого вы поручились, я откланяюсь и деточкам и их
ученому наставнику.
С этими словами Райдергуд, волоча ноги, вышел из класса, предоставив
учителю дотягивать урок до конца, а ученикам перешептываться и следить за
его лицом до тех нор, пока он не упал на пол в припадке, который давно
угрожал ему.
Через день, в субботу, занятий в школе не было. Брэдли встал рано и
пошел пешком к Плэшуотерской плотине. Он встал так рано, что на улице было
еще темно. Перед тем как потушить свечу, он завернул в бумагу свои приличные
серебряные часы с приличной волосяной цепочкой и написал с внутренней
стороны обертки: "Попрошу вас взять это на сохранение". Потом адресовал
сверток на имя мисс Пичер и оставил его на маленькой балконной скамье ее
маленького домика, выбрав такое место, где не занесет снегом.
Утро было холодное, когда Брэдли притворил за собой калитку и вышел на
улицу. В лицо ему ударил восточный ветер. Белые хлопья, еще в четверг
ложившиеся пухом на школьные окна, по-прежнему реяли на ледяном ветру.
Запоздалый рассвет наступил только через два часа, когда Брэдли уже пересек
Лондон с востока на запад. Завтракал он в той самой убогой харчевне, где они
с Райдергудом расстались после своей ночной прогулки. Он ел у грязной стойки
и хмуро поглядывал на человека, который стоял возле, как и Райдергуд в то
раннее утро.
Короткий день не мог угнаться за ним, и когда он, уже притомившись,
вышел на бечевник вдоль берега, наступил вечер. Отсюда до шлюза было мили
две-три, но он не остановился отдохнуть, а только убавил шагу. Кругом было
белым-бело, хотя снег укрывал землю тонкой пеленой. Открытую ветру речную
гладь затягивало льдом, у берега шло сало. В мыслях у Брэдли ничего не было,
кроме дороги, льда и снега. Но вот впереди мелькнул огонек - это светилось
окно в шлюзной сторожке. Он остановился и посмотрел вокруг. Лед, снег, он
сам и огонек вдали - больше на этой унылой равнине ничего не было. Впереди
лежало то место, где он нанес удары Юджину - мало сказать, бесполезные... И
там, неподалеку (какая насмешка!) Юджин и Лиззи - муж и жена. Позади -
школа, где дети, с поднятыми руками хором выкрикнув "Брэдли Хэдстон!",
словно отдали его во власть демонов. Посредине между этими двумя точками -
освещенное окно сторожки, и там человек, который может принести ему гибель.
Вот до каких пределов сузился теперь его мир!
Он пошел быстрее, как-то странно, точно прицеливаясь, глядя на огонек в
окне. Когда до сторожки осталось несколько шагов, огонек расслоился на
отдельные лучи, и они будто льнули к нему, притягивая его к себе все ближе и
ближе.
Его рука стукнула в дверь, а ноги так быстро переступили порог, что он
очутился в сторожке, не дождавшись отклика на свой стук.
Источниками света в окне были очаг и свечной огарок. Между ними, задрав
ноги на железную решетку, с трубкой в зубах сидел Райдергуд.
Он весьма нелюбезно кивнул гостю. Гость так же нелюбезно кивнул в
ответ. Потом снял верхнюю одежду и сел по другую сторону очага.
- Не курящий? - спросил Райдергуд, подвигая ему по столу бутылку.
- Нет.
Оба долго молчали, уставясь на огонь.
- Как видите, я пришел, - заговорил, наконец, Брэдли. - Кому из нас
начинать?
- Я начну, - сказал Райдергуд. - Начну, когда трубка погаснет.
Он не спеша докурил, выбил из трубки пепел и положил ее на полочку в
очаге.
- Начну я, - повторил он. - Если вы, господин учитель Брэдли Хэдстон,
того желаете.
- Если желаю? Да, я желаю узнать, что вам от меня нужно.
- Сейчас узнаете. - Райдергуд пристально посмотрел на руки и карманы
своего гостя, видимо опасаясь, нет ли при нем оружия. Потом наклонился,
сунул ему палец под воротник и спросил: - А где же часы?
- Оставил дома.
- А они мне нужны. Впрочем, потом принесете. Мне эта вещица очень
понравилась.
Брэдли ответил ему презрительным смешком.
- Мне желательно их получить, - громче повторил Райдергуд. - И я их
получу.
- Значит, это все, что вам от меня нужно?
- Нет, - еще громче проговорил Райдергуд. - Далеко не все. Нужны и
деньги.
- Что потребуется еще?
- Все потребуется! - злобно крикнул Райдергуд. - А посмеете еще раз так
ответить, и кончен наш разговор.
Брэдли молча посмотрел на него.
- И так смотреть на себя тоже не позволю! - во весь голос рявкнул
Райдергуд. - Стукну что есть силы, - он ударил рукой по столу, - так, чтобы
дух вон!
- Ну, выкладывайте, - сказал Брэдли, проведя языком по губам.
- Не торопитесь, сейчас все как есть выложу, без ваших понуканий.
Слушайте, господин учитель Брэдли Хэдстон! По мне, так вы могли бы хоть в
порошок стереть, хоть на щепу расколоть того - Другого Хозяина. Я бы и не
пикнул, разве только заходил бы к вам кое-когда угоститься стаканчиком вина.
Больше мне компанию с вами водить незачем. Но вы оделись точь-в-точь, как я
одеваюсь, повязались точь-в-точь таким платком, обрызгали меня кровью после
того, как сделали свое дело, - а за это вам придется заплатить, и заплатить
недешево. Если бы вас заподозрили, вы свалили бы всю вину на меня? Верно я
говорю? Где еще, кроме Плэшуотерской плотины, найдешь человека, который
одевается, как указано потерпевшим? Где еще, кроме Плэшуотерской плотины,
найдешь человека, который повздорил с тем, кто проезжал шлюз на лодке?
Поинтересуйтесь сторожем у Плэшуотерской плотины! И одежда на нем такая и
шейный платок красный. Может, и кровяные пятна на нем обнаружите? Так и
есть! Хитрая собака!
Учитель, белый как полотно, слушал его молча.
- Рано вы свой выигрыш начали подсчитывать, - продолжал Райдергуд,
прищелкивая пальцами. - Я в эту игру еще когда играл - задолго до того, как
вам, новичку, пришлось в нее вступить, задолго до того, как вы начали
мямлить всякую чушь у себя в школе. Мне каждый ваш шаг известен. Вы
прятались, и я прятался, только поумнее вашего. Из Лондона вы в своем платье
вышли, а потом переоделись и, что с себя сняли, припрятали. Я собственными
глазами видал, как вы достали свою одежу из укромного местечка среди
поваленных деревьев и полезли купаться в реку на тот случай, если кто
пройдет мимо и подумает, чего это он одевается. Сел на бережку матрос с
баржи, а поднялся господин учитель Брэдли Хэдстон! А потом узелок с
матросской одежей - швырк в реку. А я этот узелок из реки выудил. Одежа
кое-где порвана в драке, прозелень на ней от травы и следы того, что из ран
течет. Она у меня в руках, и вы у меня в руках. Мне наплевать на Другого
Хозяина - жив он или помер, я о себе пекусь. Вы строили козни против меня,
хитрили, как могли, и я заставлю вас заплатить за это!.. Заставдю! Заставлю!
До нитки оберу!
Губы у Брэдли подергивались. Он долго молчал, глядя на огонь. Потом
заговорил неестественно спокойно, неестественно ровным голосом:
- Из камня крови не выжмешь, Райдергуд.
- Зато деньги из учителя выжать можно.
- Ошибаетесь. Вам не удастся взять то, чего у меня нот. Откуда могут
быть деньги у учителя? Я и так дал вам больше двух гиней. Знаете, сколько
мне потребовалось времени и труда (уж не говоря о годах ученья), чтобы
заработать такую сумму?
- Не знаю и знать не желаю. Положение у вас почтенное. Ради такого
положения можно заложить последнюю рубаху, продать последний стул, занять по
грошу у каждого, кто только поверит вам в долг. Когда вы все это сделаете и
расплатитесь со мной, я с вами расстанусь. Но только тогда, ни минутой
раньше.
- Расстанетесь? Как это понимать?
- А вот так и понимайте: покуда не расстанусь, буду следовать за вами
по пятам. Черт с ним, со шлюзом! Без меня обойдется, а я лучше за вами
присмотрю, раз уж вы мне попались.
Брэдли снова уставился на огонь. Не спуская с него глаз, Райдергуд
потянулся за трубкой, набил ее, раскурил и пустил дым кольцами. Поставив
локти на колени, подперев голову ладонями, Брэдли с величайшей
сосредоточенностью смотрел в очаг.
- Райдергуд, - наконец заговорил он и, вынув из кармана кошелек, бросил
его на стол. - Скажем так: я отдам вам эти деньги - все, что у меня есть.
Скажем, вы получите мои часы. Скажем, три раза в год я буду выплачивать вам
определенную сумму из своего жалованья...
- Нет, не скажем, - ответил Райдергуд, не вынимая трубки изо рта и
мотая головой. - Один раз вы уж улизнули от меня, и больше я в дураках
оставаться не намерен. Мало мне стоило трудов разыскать вас? И не разыскал
бы, да, слава богу, увидел однажды ночью, как вы прошмыгнули по улице, и
отправился за вами следом до самого дома. Нет, давайте сейчас обо всем
договоримся, не откладывая.
- Райдергуд, я человек одинокий. Мне не на кого надеяться. Друзей и
знакомых у меня нет.
- Вранье, - отрезал Райдергуд. - Одного вашего друга я знаю, и, верьте
моему слову, этот ваш друг надежнее всякой чековой книжки.
Нахмурившись, Брэдли медленно протянул руку к кошельку, но продолжал
слушать своего собеседника.
- В прошлый четверг я дал маху, ошибся адресом, - говорил Райдергуд. -
Гляжу, мать честная, куда это меня занесло? Кругом одни барышни. А барышень
учит молодая особа. Эта молодая особа, господин учитель, души в вас не чает
и всем пожертвует, лишь бы помочь вам выпутаться из беды. Вот к ней и
обратитесь.
Брэдли так быстро вскинул на него глаза, что он в замешательстве стал
дуть на колечки табачного дыма и разгонять их рукой.
- Вы уже говорили с ней? - снова глядя в сторону, спросил Брэдли все
тем же неестественно ровным голосом.
- Пу-уфф! Да, говорил, - ответил Райдергуд, оставляя дым в покое. -
Хотя, собственно, говорить-то было не о чем. Она переполошилась, что такой
увалень затесался среди ее молоденьких барышень, повела меня к себе и стала
расспрашивать, не приключилось ли с вами какой беды? "Нет, говорю, никакой
беды не приключилось. Мы с господином учителем большие приятели". Но я все
успел приметить, и, заверяю вас, живется ей неплохо.
Брэдли положил кошелек в карман, сжал правой рукой кисть левой и застыл
в неподвижности, глядя на огонь.
- Квартирует она у вас совсем под боком, - продолжал Райдергуд, - и
когда мы придем в Лондон (я, понятно, вас одного не отпущу), советую вам, не
откладывая в долгий ящик, взять с нее все, что можно. Потом, после того как
мы разочтемся, вы на ней женитесь. Она смазливенькая, а, насколько мне
известно, другой вы себе еще не присмотрели, поскольку нос то вам натянули
совсем недавно.
За всю ту ночь Брэдли не вымолвил больше ни единого слова. Даже не
переменил позы, не ослабил правой руки, сжимавшей кисть левой. Он сидел в
полной неподвижности перед огнем, который, будто обладая волшебной силой,
превращал его в старика. Морщины залегали все глубже и глубже на его
изможденном лице, оно будто подергивалось пеплом, и казалось, даже волосы у
него блекнут и седеют.
Эта разрушающаяся статуя ожила лишь тогда, когда оконные стекла в
сторожке посерели с поздним рассветом. Статуя медленно поднялась, пересела к
окну и глянула на улицу.
Райдергуд тоже провел всю ночь на стуле. С вечера он еще пожаловался
раздругой на стужу, на то, что приходится подкидывать углей в очаг, но, не
добившись от своего гостя ни звука, ни отклика, под конец тоже замолчал.
Утром он начал мешкотные приготовления к завтраку, как вдруг Брэдли отошел
от окна и надел пальто и шляпу.
- Давайте хоть кофе выпьем на дорожку, - сказал Райдергуд-Пустой
желудок недотго и застудить, господин учитель
Будто не слыша этого, Брэдли вышел из сторожки Райдергуд схватил ломоть
хлеба со стола, сунул под мышку узелок с матросской одеждой и бросился
следом за ним. Брэдли повернул в сторону Лондона Райдергуд догнал его и
зашагал рядом.
Не обменявшись ни словом, они прошли бок о бок три мили. Вдруг Брэдли
повернул и зашагал назад. Повернул и Райдергуд, и они снова очутились рядом.
Брэдли вошел в сторожку. Следом за ним вошел и Райдергуд. Брэдли сел у
окна. Райдергуд - к очагу, погреться. Примерно через час Брэдли быстро встал
и снова вышел из сторожки, но на этот раз взял в обратную сторону Райдергуд
тут же нагнал его и зашагал рядом.
Убедившись и на этот раз, что ему не отделаться от своего спутника,
Брэдли круто повернул назад. Райдергуд не отставал. Но теперь они не вошли в
сторожку, потому что Брэдли остановился на запорошенной снегом полоске дерна
у шлюза и стал смотреть то вверх, то вниз по реке. Из-за мороза суда по ней
не ходили, и зеркало реки и берега - все превратилось в белую пустыню.
- Бросьте, господин учитель, - сказал Райдергуд, стоявший рядом с ним.
- Глупую игру вы затеяли. Ну, к чему это? Все равно раньше времени от меня
не отделаетесь. Я за вами по пятам буду ходить, куда бы вы ни отправились.
Не удостоив его ответом, Брэдли быстро перешел по мосткам на
противоположную сторону шлюза.
- А это уж и вовсе зря, - сказал Райдергуд, идя следом за ним. - Там
плотина, все равно назад повернете.
Не обращая на него ни малейшего внимания, Брэдли прислонился к столбу
отдохнуть и посмотрел вниз, на воду.
- Ну, раз уж вы меня сюда завели, - ворчливо пробормотал Райдергуд, - я
хоть делом займусь, все не без пользы будет. - Прежде чем отворять вторые
створки, надо было затворить первые. Лебедка заскрипела, забурлила вода, и
на несколько минут ворота оказались закрытыми.
- Возьмитесь за ум, господин учитель Брэдли Хэдстон, - сказал
Райдергуд, проходя мимо него. - Не то я вас еще и не так прижму... А! Ты вот
как!
Брэдли схватил Райдергуда поперек туловища. Будто железная цепь
обвилась вокруг его тела. Они стояли на краю мостков, между обоими
створками.
- Пусти! - крикнул Райдергуд. - Не то пырну ножом куда попало! Пусти!
Брэдли тянул его к шлюзу, Райдергуд рвался в противоположную сторону. В
этой яростной схватке все пошло в ход - руки, ноги. Брэдли ухитрился
повернуть своего противника спиной к шлюзу и все толкал и толкал его.
- Пусти! - снова крикнул Райдергуд. - Стой! Что ты задумал? Меня не
утопишь! Кто раз тонул, того эта смерть минует
- Меня не минует! - сдавленным голосом прохрипел Брэдли. - Я утоплюсь!
Живой - ты у меня в руках, и с мертвым я с тобой не расстанусь! Идем вместе!
Райдергуд упал навзничь в неподвижную черную воду, увлекая за собой
Брэдли Хэдстона. Когда их нашли в тине и водорослях у гнилой шлюзной
створки, Райдергуд лежал с открытыми глазами, раскинув руки, как во время
падения. Но железная цепь по-прежнему опоясывала его, и звенья этой цепи не
разомкнулись.
¶ГЛАВА XVI - О прочих и о прочем§
Своим первым и приятнейшим долгом мистер, и миссис Джон Гармон почли
налаживание всех дел, которые разладились, или могли, или вот-вот готовы
были разладиться, пока Джон еще не смел назваться во всеуслышание своим
настоящим именем. Подводя итог обстоятельствам, так или иначе связанным с
фиктивной смертью Джона, они захватывали широко. Так, например, было
признано, что кукольная швея вправе рассчитывать на их поддержку, так как
она находилась в самых близких отношениях с миссис Юджин Рэйберн, а миссис
Юджин Рэйберн в свою очередь имела самое близкое касательство к мрачной
стороне их истории. Отсюда следовало, что и о старике Райе - верном
защитнике и помощнике обеих подруг - тоже не мешает подумать. Так же и о
господине инспекторе, который проявил столько рвения, охотясь по ложному
следу. Кстати, в полиции скоро распространился слух, будто, сидя у "Шести
Веселых Грузчиков" за кружкой флипа, этот достойный человек признался мисс
Аби Поттерсон, что он "не прогадал" на воскресении мистера Гармона и получил
столько, сколько ему предстояло бы положить в карман за поимку убийцы, если
бы мистер Джон Гармон действительно был зверски убит.
Во всех этих хлопотах мистеру и миссис Джон Гармон оказывал большую
помощь известный адвокат мистер Мортимер Лайтвуд, который за последнее время
стал с такой охотой и с таким усердием заниматься порученными ему делами,
что они у него не залеживались, вследствие чего юный Вред, точно хватив того
заокеанского зелья, что поэтически именуется "пробка - хлоп! глаза на лоб",
наконец-то вперял свой взор в настоящих клиентов, а не в окно, выходящее на
улицу. Знакомство со стариком Райей, подавшим Лайтвуду толковые советы
относительно устройства запутанных денежных дел Юджина, вдохновило его на
открытую борьбу с мистером Фледжби, и сей джентльмен, опасаясь, что
взрывчатая сила кое-каких его операций грозит ему взлететь на воздух, а
также памятуя о перенесенной порке, пошел на переговоры и запросил пощады.
Условия, на которые его заставили согласиться, оказались спасительными для
безобидного мистера Твемлоу, хотя он даже не подозревал этого. Мистер Райя
вдруг размяк, посетил мистера Твемлоу в его квартире над конюшней
(Дьюк-стрит, Сент-Джеймс-сквер) и, превратившись из беззастенчивого
грабителя в олицетворение кротости, сообщил ему, что его, Райи, аппетит
будет вполне удовлетворен, если мистер Твемлоу соизволит вносить проценты по
займу, как и прежде, но по новому адресу, а именно в контору мистера
Лайтвуда. После чего удалился, так и не открыв мистеру Твемлоу, что его
заимодавцем стал теперь мистер Джон Гармон, уплативший все его долги. Таким
образом, гнев блистательного Снигсворта был предотвращен, и если он,
вознесенный над камином, и продолжал фыркать на всех и вся, опираясь о
коринфскую колонну, то не настолько сильно, чтобы это могло повредить его (а
также Британской) конституции.
Первый визит миссис Уилфер к супруге нищего в ее новом нищенском
пристанище был великим событием. За папой послали в Сити в первый же день, а
когда он приехал, его стали водить по всему дому, держа за ушко, и
показывать ему, потрясенному, захлебывающемуся от восторга, все тамошние
чудеса. Кроме того, папу определили на должность секретаря, приказали
немедленно подать в отставку и на веки вечные распроститься с фирмой "Чикси,
Вениринг и Стебле". Но мама пожаловала гораздо позднее, и, как и следовало
ожидать, с большой помпой.
За мамой выслали карету, и она села в нее с достоинством, подобающим
такому торжественному случаю, сопровождаемая Лавви, - всего лишь
сопровождаемая, так как эта юная девица наотрез отказалась вести мать под
руку и вообще признавать материнское величие. Мистер Джордж Самсон смиренно
следовал за ними. Миссис Уилфер отнеслась к его появлению в экипаже так,
будто он удостоился великой чести присутствовать на похоронах кого-то из
членов ее семьи, и отдала приказ: "Трогай!" - что относилось непосредственно
к кучеру нищего.
- Ах, мама! - сказала Лавви, откидываясь на подушки и складывая руки на
груди. - Вы бы хоть сели поудобнее! Развалитесь!
- Чтобы я... - вознегодовала величественная леди, - ...развалилась?
- Да, да, мама.
- Твоя мать на это не способна! - заявила миссис Уилфер.
- Что верно, то верно, мама. Но почему, едучи на обед к родной дочери
или к родной сестре, надо сидеть так, будто нижняя юбка у вас сколочена из
досок, это я отказываюсь понимать.
- А я, - с невыразимым презрением возразила ей миссис Уилфер, - я
отказываюсь понимать, как девица может произносить вслух, да еще с таким
удовольствием, название некоторых частей туалета. Мне приходится краснеть за
тебя!
- Благодарствуйте, мама, - зевая, протянула Лавви, - Но если
понадобится, я сама за себя покраснею.
Тут мистер Самсон, решивший восстановить мир и согласие между дамами,
что ему никогда, ни при каких обстоятельствах не удавалось, сказал с
приятной улыбкой:
- Уж если говорить начистоту, сударыня, так все мы про это знаем. - И
тут же понял, какой позор он навлек на свою голову.
- Про это? - сверкая очами, повторила миссис Уилфер.
- В самом деле, Джордж, - возмутилась мисс Лавиния. - Я не понимаю
ваших намеков и думаю, что вам следовало бы выбирать слова и не касаться
личностей.
- Бей, бей, не жалей, мисс Лавиния Уилфер! - вскричал мистер Самсон,
сразу же погрузившись в бездну отчаяния. - Бейте, не жалейте!
- Что значат эти кучерские выкрики, Джордж Самсон, я даже отдаленно не
могу себе представить, - сказала мисс Лавиния. - И не собираюсь ломать над
ними голову, мистер Джордж Самсон, а бить и жалеть... - Неосмотрительно
подхватив выраженьице Джорджа Самсона, мисс Лавиния увязла в этой фразе и
заключила наспех: - Про битье тут совершенно ни к чему. - Отповедь
получилась не совсем убедительная, и подкрепила ее только надменность тона.
- Вот так всегда! - горестно воскликнул мистер Самсон. - Видно, таков
удел мой!
- Если вы хотите намекнуть, - срезала его мисс Лавви, - что "таков удел
ваш с детских лет" и что-то там про свирель и газель *, то не трудитесь
продолжать. Вы - и газели! Где уж вам! Присутствующие не обольщаются на этот
счет. Ваши возможности слишком хорошо им известны. (Удар в самое сердце!)
- Лавиния, - замогильным голосом проговорил мистер Самсон. - Вы меня не
поняли. Я хотел сказать вот что: мыслимое ли дело, чтобы мне удалось
сохранить прежнее место в вашей семье после того, как фортуна обогрела ее
своими лучами! Зачем вы везете меня в сиящие чертоги? Затем, чтобы тыкать
мне в глаза моим скромным жалованием? Благородно ли, великодушно ли это с
вашей стороны?
Не желая терять представившегося ей случая отпустить несколько
нравоучительных замечаний с высоты своего трона, величественная матушка
воспользовалась их перепалкой.
- Мистер Самсон, - начала она. - Я не допущу, чтобы вы ложно
истолковывали намерения моей дочери.
- Ах, оставьте, мама, - презрительно бросила мисс Лавви. - Его слова и
его поступки меня нимало не трогают.
- Нет, Лавиния, - упорствовала миссис Уилфер. - Тут задета честь нашей
семьи. Если мистер Джордж Самсон даже мою младшую дочь обвиняет...
- Не понимаю, почему "даже", - перебила ее мисс Лавви. - Что я, хуже
других, что ли?
- Молчать! - грозно провозгласила миссис Уилфер. - Повторяю: если
мистер Джордж Самсон обвиняет мою младшую дочь в столь низменных целях, его
обвинения падают и на мать моей младшей дочери. Эта мать отвергает их и
спрашивает у мистера Джорджа Самсона, не сомневаясь в его добропорядочности,
что ему, собственно, нужно? Может быть, я ошибаюсь, это вполне вероятно, -
миссис Уилфер величественно взмахнула перчатками. - Но, по-моему, мистер
Джордж Самсон едет в роскошном экипаже. По-моему, мистера Джорджа Самсона
везут в дом, который он сам назвал "чертогом". По-моему, мистер Джордж
Самсон приглашен вкусить... как бы это выразить... вкусить от величия,
ниспосланного семейству, с которым он мечтает породниться. Чем же оправдать
такой странный тон мистера Самсона?
- Оправдать его можно тем, сударыня, - упавшим голосом пояснил мистер
Самсон, - что я болезненно воспринимаю свое ничтожество в смысле финансов. У
Лавинии теперь такие связи! Смею ли я рассчитывать, что она останется
прежней Лавинией? И разве не извинительно с моей стороны, что я так больно
чувствую ее нападки?
- Если вы недовольны своим положением, сэр, - с ядовитой вежливостью
проговорила мисс Лавиния, - мы можем ссадить вас на любом углу, который вы
укажете кучеру моей сестры.
- Моя дорогая Лавиния, - с чувством произнес мистер Самсон, - я вас
обожаю.
- Обожайте меня как-нибудь по-другому, - отрезала эта юная особа, -
иначе мне таких обожателей не нужно.
- А к вам, сударыня, - не унимался мистер Самсон, - я питаю глубочайшее
уважение, хотя мне, разумеется, никогда не постичь всех ваших достоинств.
Пожалейте несчастного, Лавиния! Сударыня, пожалейте несчастного, который
чувствует, на какие жертвы идут ради него ваши благородные сердца, но теряет
разум... - мистер Самсон ударил себя ладонью по лбу, - ...при одной только
мысли, что ему приходится соперничать с вельможами и богачами!
- Когда вам действительно придется вступить в соперничество с
вельможами и богачами, вас, по всей вероятности, известят об этом, - сказала
мисс Лавви. - Известят заранее. Во всяком случае, если тут будут затронуты
мои интересы.
Мистер Самсон не замедлил воскликнуть со всей пылкостью, на какую был
способен:
- Ангел! - и смиренно пал к ногам мисс Лавинии.
Только этой победы и недоставало для полного удовлетворения маменьки и
дочки! - явиться с покорным рабом в те самые сверкающие чертоги, о которых
он говорил, и провести его по этим чертогам как живого свидетеля их славы и
яркое доказательство их великодушия. Спускаясь по лестнице, мисс Лавиния
разрешила ему идти рядом с собой, словно говоря: "Несмотря на окружающую нас
роскошь, я все еще ваша, Джордж. Сколько это продлится, сказать трудно, но
пока я все еще ваша". Кроме того, она громогласно и благосклонно называла
ему предметы и вещи, которых он до сих пор видеть не видывал:
"Тропические растения, Джордж", "Клетки с птицами", "Часы золоченой
бронзы, Джордж", - и так далее, и тому подобное. А миссис Уилфер шествовала
впереди, точно вождь племени каннибалов, который, боясь уронить свое
достоинство, не выказывает ни малейших признаков удивления или восторга при
виде открывающихся его взорам чудес.
В самом деле, поведение этой внушительной матроны во время визита к
дочери могло бы служить образцом для всех внушительных матрон при подобных
же обстоятельствах. Она поздоровалась с мистером и миссис Боффин так, будто
мистер и миссис Боффин говорили о ней все то, что в действительности
исходило из ее уст, и дала понять, что только время может изгладить
нанесенные ими обиды. В лакеях, прислуживающих за обедом, она видела своих
заклятых врагов, которые только и думают, как бы преподнести ей какую-нибудь
гадость на блюде или облить ее презрением из графина. Она сидела за столом
по правую руку от зятя, прямая как палка, видимо боясь, не подсыпали бы ей
отравы в кушанья, и готовясь дать мужественный отпор всем злодейским
покушениям на ее жизнь. С Беллой она держалась так, точно это была молодая
светская дама, с которой ей пришлось где-то встретиться несколько лет назад.
И даже оттаяв немножко после бокала пенистого шампанского и делясь с зятем
кое-какими воспоминаниями о своем папе, она сопровождала их такими поистине
арктическими намеками на тех, кто после смерти этого замороженного
представителя их замороженного семейства отказывался признать в ней
благодетельницу рода человеческого, что ее слушателей пробирало леденящим
холодом до самых пяток. К концу обеда в столовой появилась Неутомимая.
Уставившись на гостей во все глаза, она только-только хотела улыбнуться
слабенькой, бледной улыбочкой, как вдруг узрела свою бабушку и тут же
залилась безутешными слезами, почувствовав колики в желудке. Когда же эта
величавая леди, наконец, собралась восвояси, трудно сказать, что означал ее
вид: то ли она сама шла на виселицу, то ли оставляла обитателей этого дома в
ожидании грозящей им смертной казни. И все же Джон Гармон получил большое
удовольствие от визита своих родственников и признался жене, когда они
остались вдвоем, что сегодня, на таком фоне, ее милая простота была особенно
мила и прелестна, а потом добавил шутливо, что она бесспорно дочь своего
отца, но не матери, ибо у такой маменьки такой дочери быть не может. Этот
визит, как уже говорилось, был великим событием. Другое событие, хоть и не
великое, но все же немаловажное по мнению обитателей дома Джона Гармона,
произошло примерно в те же дни. Речь идет о первой встрече мистера Хлюпа и
мисс Рен.
Кукольная швея обшивала с ног до головы куклу для Неутомимой, ростом
раза в два больше этого юного существа, и когда она была готова, мистер Хлюп
вызвался сбегать за ней. Вызвался и побежал.
- Входите, сэр, - сказала мисс Рен, сидевшая за своим рабочим столиком.
- Вы, собственно, кто такой?
Мистер Хлюп представился ей, назвав свое имя и выставив напоказ все
свои пуговицы.
- Вот оно что! - воскликнула Дженни. - Я давно хочу с вами
познакомиться. Слышали, слышали, сэр, как вы отличились!
- Неужто, мисс? - осклабился Хлюп. - Очень приятно. Но только, чем же
это я отличился?
- Плюхнули кое-кого в фургон с нечистотами, - сказала мисс Рен.
- Ах, вы об этом! Как же, как же, мисс, было такое дело! - И,
запрокинув голову, Хлюп захохотал во все горло.
- Господи помилуй! - испуганно вскрикнула мисс Рен. - Разве можно так
разевать рот, молодой человек? Когда-нибудь разинете, а он у вас больше не
закроется.
Мистер Хлюп открыл рот еще шире, если только это было возможно, и
закрыл его только тогда, когда нахохотался вволю.
- Да вы ни дать ни взять великан из сказки *, - сказала мисс Рен. - Тот
самый, что вернулся домой и захотел поужинать Джеком.
- А он был красивый, мисс? - спросил Хлюп.
- Нет, - ответила мисс Рен. - Страшилище. Ее гость обвел глазами
комнату, в которой теперь было гораздо больше нужных и красивых вещей, и
сказал:
- Как у вас хорошо, мисс!
- Рада, что вам здесь нравится, сэр. А что вы скажете обо мне?
Вопрос был щекотливый, и Хлюп, замявшись, со смущенной улыбкой стал
крутить пуговицу на куртке.
- Смелее, смелее! - скомандовала мисс Рен, лукаво глядя на него. -
Правда, я уморительное чучело? - Задав ему этот вопрос, она тряхнула
головой, да так, что волосы у нее рассыпались по плечам.
- О-о! - восхитился Хлюп. - Чистое золото! И какие длинные да густые!
Мисс Рен, по своему обычаю, весьма выразительно вздернула подбородок и
снова взялась за иглу. Но волосы она так и оставила распущенными, довольная
впечатлением, которое они произвели на гостя.
- Неужто, мисс, вы одна тут живете? - спросил Хлюп.
- Нет, - отрубила мисс Рен. - С волшебницей. Она моя крестная.
- С ке-ем? - недоуменно протянул Хлюп. - Как вы сказали, мисс?
- Ну, если хотите, так со своим вторым отцом, - ответила мисс Рен, на
этот раз серьезно. - А вернее сказать, с первым. - Она покачала головой и
вздохнула. - Если бы вы знали моего несчастного ребенка, тогда вам все стало
бы понятно. Но вы его не видели и не увидите... И тем лучше для вас.
- Сколько же вам пришлось учиться, мисс, прежде чем вы стали такой
мастерицей! - сказал Хлюп, разглядывая сидевших в ряд кукол.
- Как иголку в руках держать и то мне никто не показывал, молодой
человек, - ответила кукольная швея, потряхивая головой. - Кряхтела-пыхтела и
сама своим умом до всего дошла. На первых порах получалось плохо, а чем
дальше, тем лучше.
- А меня-то учат-учат, - сокрушенно проговорил Хлюп. - Мистер Боффин
деньги все платит-платит!
- Я знаю, на кого вы учитесь, - сказала мисс Рен. - На столяра.
Мистер Хлюп кивнул.
- Да, после того как вывезли мусор, меня послали учиться. А знаете что,
мисс? Мне хочется смастерить вам какую-нибудь вещицу.
- Тысячу благодарностей! А какую именно?
- Ну, например... - Хлюп осмотрелся по сторонам. - Например, полочки,
куда можно класть кукол. Или красивую шкатулку с отделениями для ниток,
шелка и разных там лоскутков. А то, хотите - выточу красивую ручку вон для
того костыля? С ним, верно, ваш названый отец ходит?
- Я с ним хожу, - ответила кукольная швея и так вспыхнула, что даже шея
у нее покраснела. - Я хромая.
Бедный Хлюп тоже покраснел, так как за его бесчисленными пуговицами
пряталось чуткое сердце, а он сам нанес девочке рану. Но способ загладить
вину был найден, - способ, может быть, лучший из всех, какой только можно
было найти.
- Очень рад, что это ваш костыль, мисс, потому что для вас мне приятно
будет потрудиться - приятнее, чем для кого другого. Разрешите, я его
погляжу.
Мисс Рен протянула ему костыль через стол и вдруг отвела руку назад.
- Нет, вы лучше посмотрите, как я с ним ковыляю, - отрывисто
проговорила она. - Вот, видите? Скоком, да вперевалочку, да хром-хром-хром.
Безобразно, правда?
- А по-моему, вы и без него можете обходиться, - сказал Хлюп.
Маленькая швея снова села к столу, подала Хлюпу костыль и проговорила с
доброй улыбкой:
- Спасибо вам.
- Полочку и шкатулку я вам тоже смастерю, и с удовольствием, - сказал
Хлюп, прикинув размер костыльной перекладины у себя на рукаве и бережно
поставив костыль на место. - Мне рассказывали, что вы очень хорошо поете, а
лучшей платы, чем песня, для меня быть не может. Я большой любитель пения и
сам, бывало, частенько пел миссис Хигден и Джонни разные комические куплеты
с разговорами. Но это, наверно, не по вашей части?
- У вас добрая душа, молодой человек, - сказала кукольная швея. -
Очень, очень добрая. Я принимаю ваше предложение... Надеюсь, его это не
заденет, - добавила она после минутного раздумья и пожала плечами. - А если
заденет... так пускай.
- Вы это про своего названого отца, мисс? - спросил Хлюп.
- Нет-нет! - воскликнула кукольная швея. - Это все он у меня на уме.
Он, он, он!
- Он, он, он? - повторил Хлюп, озираясь по сторонам. - Где же этот
"он"?
- Он. Который будет за мной ухаживать и женится на мне, - пояснила мисс
Рен. - Какой же вы бестолковый!
- Ах, он! - сказал Хлюп и призадумался и даже немного помрачнел. - Мне
это и в голову не пришло. А когда он появится, мисс?
- Что за вопрос! - вознегодовала мисс Рен. - Кто это может знать!
- А откуда он возьмется, мисс?
- Господи твоя воля! Кто это может сказать! Откуда-нибудь да возьмется,
когда-нибудь да появится. Больше мне о нем ничего не известно.
Ее ответ так развеселил Хлюпа, будто это была невесть какая остроумная
шутка, и, откинув голову назад, он зашелся от смеха. Глядя на его нелепую
физиономию, рассмеялась и кукольная швея, да как весело! Они смеялись долго
и перестали, только когда совсем умаялись.
- Ну, хватит, великан, хватит! - воскликнула мисс Рен. - Что это вы -
живьем хотите меня проглотить? Скажите лучше, зачем вас сюда прислали, я еще
этого не слышала.
- За мисс-гармоновой куклой, - ответил Хлюп.
- Так я и думала, - сказала мисс Рен. - А мисс-гармонова кукла вас
дожидается. Она укутана с ног до головы в серебряную бумагу, будто в
новенькие ассигнации. Обращайтесь с ней осторожнее, и вот вам моя рука, и
спасибо вам еще раз.
- Я осторожно ее понесу, так осторожно, будто она вся из золота, -
сказал Хлюп. - И вот вам обе мои руки, мисс, и скоро я опять вас навещу!
Но самым большим событием в жизни мистера и миссис Джон Гармон в их
новой жизни был приезд мистера и миссис Юджин Рэйберн. Как осунулся, как
изменился Юджин! Куда девалась его былая светскость! Он шел, тяжело опираясь
правой рукой на палку, левую положив на плечо жены. Но ему день ото дня
становилось все лучше и лучше, силы прибывали, и врачи начинали
поговаривать, что со временем и шрамы у него на лице будут не так заметны.
Да! Большое это было событие, когда мистер и миссис Юджин Рэйберн
приехали погостить к мистеру и миссис Джон Гармон, у которых, кстати
сказать, уже давно гостили мистер и миссис Боффин, - веселые, счастливые и
занятые большей частью созерцанием витрин в лавках.
Миссис Джон Гармон по секрету поведала мистеру Юджину Рэйберну о том,
какие чувства питала к нему его теперешняя жена еще в те дни, когда он был
беспутным повесой. А мистер Юджин Рэйберн поведал миссис Джон Гармон (тоже
по секрету), что она, слава создателю, не замедлит убедиться, какое
благотворное влияние оказала на него жена.
- Не ждите от меня торжественных клятв, - сказал Юджин. - Они излишни.
Но я твердо решил начать новую жизнь.
- Вы только подумайте, Белла! - воскликнула Лиззи, входя в комнату и
занимая свое обычное место у его изголовья, так как он до сих пор не мог
обходиться без нее - без своей сиделки. - Вы только подумайте! Ведь в день
нашей свадьбы Юджин сказал мне, что ему лучше было бы умереть!
- Но я не умер, Лиззи, - усмехнулся Юджин, - и решил последовать твоему
мудрому совету - ради тебя, дорогая.
В тот же день Лайтвуд зашел побеседовать со своим другом. Он лежал на
кушетке в отведенной ему комнате наверху; Лиззи рядом с ним не было, так как
Белла увезла ее кататься.
- Мою жену можно оторвать от меня только силой, - сказал Юджин, и
Белла, рассмеявшись, так и сделала.
- Друг мой, - первым начал Юджин, взяв Лайтвуда за руку. - Как кстати
ты пришел! У меня накопилось столько всяких мыслей, что мне не терпится
поделиться ими с кем-нибудь. Прежде всего поговорим о настоящем, а потом
перейдем к будущему. МПР, который душой и телом куда моложе, чем его сын, и
до сих пор преклоняется перед женской красотой, был настолько любезен (не
так давно он провел у нас два дня... там, на реке, и остался чрезвычайно
недоволен нашей гостиницей). Так вот, он был настолько любезен, что
предложил заказать художнику портрет Лиззи. Как ты сам понимаешь, когда
такие слова исходят из уст человека, подобно МПР, их можно приравнять к
мелодраматическому благословению.
- А ты действительно начинаешь поправляться, - с улыбкой сказал
Мортимер.
- Нет, кроме шуток! - сказал Юджин. Осчастливив нас, МПР стал полоскать
рот кларетом (им заказанным, но оплаченным мною) и приговаривать: "Сын мой,
неужели ты пьешь такую бурду!" Это было равносильно - для него - отчему
благословению, которое в большинстве случаев сопровождается потоком слез.
Хладнокровие МПР нельзя мерить обычной человеческой меркой.
- Да, ты прав, - согласился Лайтвуд.
- Вот и все, что МПР мог исторгнуть из своего сердца по этому поводу, -
продолжал Юджин, - а в дальнейшем он будет с прежней беспечностью
разгуливать по свету, заломив шляпу набекрень. Итак, поскольку моя женитьба
удостоилась столь торжественного признания, с семейным алтарем покончено.
Далее, Мортимер, ты сотворил чудо, уладив мои денежные дела, и теперь, когда
возле меня есть ангел-хранитель и опекун - моя спасительница... (ты видишь,
как я еще слаб! Не могу говорить о ней без дрожи в голосе), с ее помощью мои
скромные средства все-таки кое-что составят. Тут и сомневаться нечего,
потому что вспомни, как я раньше пускал деньги по ветру! У меня ничего не
оставалось.
- Меньше, чем ничего, Юджин. Скромное наследство, доставшееся мне от
деда (как жаль, что он не бросил его в пучину морскую!), отбило у меня
всякую охоту заниматься делом. То же самое произошло и с тобой.
- Сама мудрость глаголет твоими устами! - сказал Юджин. - Да, мы с
тобой жили в Аркадии *, Мортимер, но теперь возьмемся за ум. Впрочем,
отложим этот разговор на несколько лет. Знаешь, что я придумал? Уехать с
женой в какую-нибудь колонию и потрудиться там на адвокатском поприще.
- Я без тебя погибну, Юджин, но, может быть, это решение правильное.
- Нет! - воскликнул Юджин. - Неправильное! Никуда не годное решение!
Он проговорил это с такой горячностью - чуть ли не гневно, - что
Мортимер в изумлении посмотрел на него.
- Ты думаешь, в моей бедной голове все помутилось? - весь вспыхнув,
продолжал Юджин. - Ничуть не бывало! Я могу сказать о музыке своего пульса
то же, что сказал Гамлет *. Я волнуюсь, но это здоровое волнение, Мортимер!
Неужели я струшу и, стыдясь своей жены, увезу ее на край света! Где бы
сейчас был твой друг, Мортимер, если б в свое время и она струсила, когда у
нее было к тому гораздо больше оснований!
- Ты благородный, мужественный человек, Юджин, - сказал Лайтвуд. - И
все же...
- И все же, Мортимер...
- И все же, готов ли ты поручиться, что тебя не будет уязвлять (из-за
нее, только из-за нее, Юджин!) тот холодок, с которым отнесется к ней...
общество?
- О! На этом слове поперхнуться нетрудно! - со смехом проговорил Юджин.
- Кто под ним подразумевается - уж не наша ли очаровательная Типпинз?
- Может быть, и Типпинз, - тоже рассмеявшись, сказал Мортимер.
- Разумеется, Типпинз! - горячо воскликнул Юджин. - Сколько бы мы ни
хитрили, ни лгали самим себе, Мортимер, от этого никуда не уйдешь. Но моя
жена все-таки ближе моему сердцу, чем Типпинз, я обязан ей немногим больше,
чем Тишганз, и горжусь ею так, как никогда не гордился Типпинз. И поэтому,
Мортимер, я буду бороться до последнего вздоха, бороться в открытом поле, за
нее и вместе с нею. А если я смалодушничаю, сбегу отсюда и поведу свою
борьбу где-нибудь на краю света, тогда ты, Мортимер, - самый близкий мне
человек после нее, с полным на то правом скажешь, что напрасно она не пнула
меня ногой в ту ночь, когда я валялся, истекая кровью, напрасно не плюнула
мне, негодяю, в глаза!
Внутренний огонь преобразил Юджина, и на миг он стал прежним красавцем,
словно лицо у него не было изуродовано. Мортимер принял его слова как
должно, и друзья до самого прихода Лиззи горячо обсуждали свои планы на
будущее. Она вошла, села возле мужа и ласково коснулась ладонью его лба и
рук.
- Юджин, милый, ты заставил меня уехать, но я, видно, напрасно
послушалась тебя. Ты опять весь горишь. Что с тобой? Что ты тут делал?
- Ничего, - ответил Юджин. - Просто с нетерпением ждал, когда ты
вернешься.
- И разговаривал с мистером Лайтвудом? - Лиззи с улыбкой повернулась к
Мортимеру. - Что же тебя так взволновало? Неужели все оно же - ваше
Общество?
- Ты отгадала, дорогая, - ответил Юджин со своей былой беспечностью и,
смеясь, поцеловал жену. - Все оно же - наше Общество.
Это слово не выходило у Мортимера из головы всю дорогу, до самого
Тэмпла, и он решил посмотреть, что же делается в Обществе, где ему давно не
приходилось бывать.
¶ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ - Глас Общества§
Для того чтобы побывать в Обществе, от Мортимера Лайтвуда требуется
только одно: ответить на пригласительную карточку мистера и миссис Вениринг,
кои почтут за честь и так далее и тому подобное, и уведомить их, что он,
Мортимер Лайтвуд, тоже почтет за честь, и так далее, и тому подобное.
Вениринги продолжают без устали сдавать Обществу свои пригласительные карты,
но тем, кто хочет принять участие в этой игре, следует поторопиться, ибо в
Книге Несостоятельных Судеб уже записано, что на следующей неделе Вениринг
лопнет. Да. Разгадав секрет, как можно жить не по средствам, и малость
перебрав там, где ему, депутату неподкупных избирателей Покет-Бричеза,
надлежало брать, Вениринг сложит с себя на следующей неделе депутатские
полномочия, после чего законник, пользующийся доверием Британии, снова
примет в дар от Покет-Бричеза не одну тысячу, а Вениринги удалятся в Кале,
где будут жить на бриллианты миссис Вениринг (в которые мистер Вениринг, как
и подобало любящему супругу, время от времени вкладывал солидные суммы) и
рассказывать Нептуну и вообще всем, кто пожелает слушать, что до того, как
Вениринг покинул парламент, палата общин состояла из Вениринга и из шестисот
пятидесяти семи его самых близких друзей *. Примерно в то же время Общество
вдруг поймет, что оно всегда презирало Вениринга, не доверяло Венирингу и,
обедая у Вениринга, всякий раз испытывало сомнения, хотя, почему-то, ни с
кем своими сомнениями не делилось и свято хранило их в тайне.
Но поскольку Книга Несостоятельных Судеб еще не открылась на той
странице, в особняк Венирингов, как и всегда, валом валят гости - те самые,
что ездят туда обедать не с хозяевами, а друг с другом. Вот леди Типпинз.
Вот Подснеп Великий и миссис Подснеп. Вот Твемлоу. Вот Буфер, Бутс и Бруэр.
Вот Подрядчик, заменяющий собой провидение для полумиллиона людей. Вот
Директор Компании, отмахивающий ежедневно по три тысячи миль. Вот
блистательный Гений, ухитрившийся нажить на акциях кругленькую сумму - ровно
триста семьдесят пять тысяч фунтов, без шиллингов и пенсов.
Добавьте сюда и Мортимера Лайтвуда, который входит с томным видом,
заимствованным у Юджина еще в те дни, когда он, Мортимер, увеселял Общество
рассказом о человеке неизвестно откуда.
Блистающая свежими красками фея, леди Типпинз, чуть не взвизгивает при
виде своего вероломного поклонника. Она манит к себе дезертира, помахивая
ему веером, но дезертир, заранее решивший не подходить к ней, беседует с
Подснепом о Британии. Подспеп всегда заводит беседы о Британии и отзывается
о ней так, точно его наняли в личные сторожа к этой даме на предмет охраны
ее британских интересов от посягательств всех других стран.
- Мы знаем, что затевает Россия, сэр, - говорит Подснеп. - Мы знаем,
что нужно Франции. Мы видим, куда клонит Америка, но мы знаем также, что
представляет собой Англия, и этого нам вполне достаточно.
Однако, когда все садятся за стол и Лайтвуд занимает свое обычное место
напротив леди Типпинз, отделаться от нее нелегко.
- Отшельник! Робинзон Крузо! -говорит эта чаровница, обменявшись с ним
поклоном. - Как там ваш необитаемый остров?
- Благодарствуйте! - отвечает Лайтвуд. - Он ни на что не жаловался.
- А как там ваши дикари? - спрашивает леди Типпинз.
- Когда я выехал из Хуан-Фернандеса *, они начинали помаленьку
приобщаться к цивилизации и поедать друг друга, что, собственно, одно и то
же, - отвечает Лайтвуд.
- Изверг! - возмущается это прелестное юное существо. - Вы
догадываетесь, о чем я спрашиваю, и испытываете мое терпение! Расскажите мне
- немедленно! - о молодой супружеской чете. Вы же присутствовали на свадьбе!
- Дайте подумать. - Мортимер делает вид, будто вспоминает что-то. - Да,
действительно присутствовал.
- Как была одета невеста? В костюме гребца?
Мортимер хмурит брови и умолкает.
- Она, наверно, положила руль сначала налево, потом направо, потом дала
полный вперед, причалила, пришвартовалась, - словом, проделала все нужные
эволюции, чтобы доставить самое себя на свадебную церемонию? - не унималась
резвушка Типпинз.
- Это не важно. Важно то, что она украсила ее своим присутствием, -
говорит Мортимер.
Кокетливо взвизгнув, леди Типпинз привлекает к себе всеобщее внимание.
- Украсила? Вениринг! Если со мной сделается дурно, приведите меня в
чувство! Он хочет сказать, что эта ужасная лодочница красива!
- Простите, леди Типпинз, я ничего не хочу вам сказать, - говорит
Лайтвуд и в подтверждение своих слов с подчеркнутым безразличием принимается
за еду.
- Нет, от меня не так легко отделаться, злой бука! - восклицает леди
Типпинз. - Как ни старайтесь, вам не удастся выгородить своего дружка,
Юджина, который стал всеобщим посмешищем. Я вам докажу, что Общество
единогласно осудило его сумасбродный поступок. Миссис Вениринг, душенька,
давайте образуем парламентскую комиссию по расследованию этого дела!
Миссис Вениринг, большая поклонница этой болтливой сильфиды,
восклицает: "Парламентскую комиссию? Давайте, давайте! Прелестно!" Вениринг
говорит: "Кто за это предложение, прошу сказать "да". Кто против, прошу
сказать "нет"... Принято большинством голосов". Но его остроты будто и не
слышат.
- Председателем комиссии буду я! - заявляет леди Типпинз.
("Сколько в ней жизни!" - восклицает миссис Вениринг, и тоже попусту.)
- Парламентская комиссия, - продолжает шаловливая Типпинз, - избрана
для того, чтобы... как это?., ну, словом, чтобы прозвучал глас Общества.
Комиссии предстоит решить следующий вопрос: считать ли глупцом или умницей
родовитого, недурного собой, не лишенного способностей молодого человека,
который женился не то на лодочнице, не то на фабричной работнице.
- Протестую, - перебивает упрямый Мортимер. - Вопрос надо
сформулировать так: хорошо или дурно поступил описанный вами человек,
женившись на бесстрашной девушке (о ее красоте говорить излишне), которая
спасла ему жизнь, проявив при этом поразительное мужество и находчивость, -
на девушке, ничем не запятнанной, обладающей редкими душевными качествами,
на девушке, которой он всегда восхищался и которая всем сердцем любила его.
- Но позвольте, - говорит Подснеп, выставляя напоказ свою крахмальную
грудь и свой скверный характер. - Была эта молодая особа лодочницей или нет?
- Нет, не была. Но, насколько мне известно, ей приходилось иногда
помогать отцу - лодочнику.
Дружный взрыв негодования по адресу молодой особы. Бруэр качает
головой. Бутс качает головой. Буфер качает головой.
- А скажите, мистер Лайтвуд, - продолжает Подснеп, выставляя теперь
напоказ свои бакенбарды, похожие на головные щетки. - Фабричной работницей
она была?
- Нет, не была. Но, насколько мне известно, служила на бумажной
фабрике.
Повторный взрыв негодования. Бруэр говорит: "Боже милосердный!" Бутс
говорит: "Боже милосердный!" Буфер говорит: "Боже милосердный!" Их голоса
протестующе рокочут.
- Тогда, - заявляет Подснеп, отмахиваясь правой рукой, - я имею сказать
вот что: мне претит такой брак! Он вызывает у меня чувство омерзения,
тошноту! И я даже слушать об этом не желаю!
("Любопытно! - думает Мортимер. - Неужели Общество глаголет его
устами?")
- Браво, браво, браво! - восклицает леди Типпинз. - А ваше мнение об
этом мезальянсе, достопочтенная коллега достопочтенного члена Комиссии,
который только что сел на место?
Мнение миссис Подснеп таково, что в делах подобного рода должно
соблюдать равенство рангов и состояний и что людям, привыкшим вращаться в
Обществе, следует и жену подыскивать в Обществе, чтобы она могла вращаться в
нем с непринужденностью и грацией, которые... - Миссис Подснеп
останавливается на полуслове, деликатно давая понять слушателям, что люди из
Общества обязаны искать в женах наибольшего сходства с ней самой, если
только такое сходство возможно.
("Любопытно! - думает Мортимер. - Неужели Общество глаголет ее
устами?")
Леди Типпинз обращается к Подрядчику в полмиллиона рабочих сил. Этот
могучий властелин считает, что человек, о котором идет речь, должен был бы
пристроить молодую особу, то есть купить ей лодку и обеспечить ее небольшой
рентой. И то и другое сводится к бифштексам и портеру. Вы покупаете молодой
особе лодку. Прекрасно! Кроме того, вы покупаете ей небольшую ренту.
По-вашему, ее рента равняется стольким-то фунтам стерлингов, на самом же
деле это столько-то фунтов бифштекса и столько-то кружек портера. С одной
стороны, молодая особа имеет лодку. С другой - она потребляет столько-то
фунтов бифштекса и столько-то кружек портера. Бифштекс и портер служат
топливом, приводящим в действие механизм молодой особы. Она черпает в этом
топливе силы для управления лодкой, а за потраченные силы получает денежное
вознаграждение. Добавьте к этому заработку небольшую ренту, и у вас
получится точная сумма ее ежегодных доходов. Вот как надо подходить к этому
вопросу, заключает Подрядчик.
Под конец его речи прелестная покорительница сердец, по своему
обыкновению, погружается в легкий сон, нарушить который никому не хочется. К
счастью, она пробуждается сама и следующей своей жертвой избирает
Странствующего директора. Странник может судить о чужих делах только со
своей колокольни. Если бы какая-нибудь молодая особа, подобная той, о
которой тут говорят, спасла ему жизнь, он был бы ей весьма признателен, но
не женился бы на ней, а определил бы ее в Электрическую Телеграфную контору,
где молодые женщины как раз на своем месте.
А что скажет Гений, стоимостью в триста семьдесят пять тысяч фунтов,
без шиллингов и пенсов?
Он отказывается говорить, не выяснив предварительно, были ли у этой
молодой особы деньги?
- Нет, - бесстрастным голосом отвечает Лайтвуд. - Денег не было.
- Чушь и бред! - следует лаконичный приговор Гения. - В пределах закона
за деньги на все можно пойти. Но без денег!.. Сумасшествие!
- Что скажет Бутс?
Бутс говорит, что меньше чем за двадцать тысяч фунтов он бы на это не
пошел. Что скажет Бруэр? Бруэр говорит то же самое, что Бутс.
Что скажет Буфер?
Буфер говорит, что он знает одного человека, который женился на банщице
и скоро сбежал от нее.
Опрошены все члены Комиссии (поинтересоваться мнением Венирингов никому
и в голову не приходит), но, разглядывая сквозь монокль своих соседей но
столу, леди Типпинз вдруг замечает мистера Твемлоу, который сидит, приложив
ко лбу ладонь.
Боже милосердный! Твемлоу забыт! Мой Твемлоу! Милый! За что он
голосует?
Твемлоу явно но по себе, но он отнимает руку ото лба и говорит:
- Я склонен думать, что тут надо принять в соображение чувства
джентльмена.
- Джентльмен, который решается на такой брак, вообще лишен способности
чувствовать что-либо, - кипятится Подснеп.
- Прошу прощения, сэр, - говорит Твемлоу - на сей раз далеко не так
кротко. - Я позволю себе не согласиться с вами. Если чувство благодарности,
уважения, восхищения и любви побудило джентльмена (не сомневаюсь, что так
оно и было) жениться на этой леди...
- Леди? - как эхо подхватывает Подснеп.
- Сэр! - говорит Твемлоу, чуть ощетиниваясь манжетами. - Вы повторили
это слово, и я повторю это слово. Да, леди! Как бы вы еще назвали ее, если б
джентльмен присутствовал здесь?
Такой ребус не по зубам Подснеиу, и он попросту отмахивается от него.
- Да, - говорит Твемлоу. - Если благородные чувства побудили этого
джентльмена жениться на этой леди, такой поступок облагораживает и самого
джентльмена и леди. Прошу заметить, что под словом "джентльмен" я
подразумеваю человека высоких душевных качеств, а следовательно,
джентльменом может стать всякий, кто поднимется на такую высоту.
Джентльменские чувства для меня священны, и, должен сознаться, мне
становится не по себе, когда их делают предметом обсуждения и насмешек.
- Хотел бы я знать, - с презрительной улыбкой цедит Подснеп, -
поддержит ли вас в этом ваш благородный родственник?
- Разрешите вам ответить, мистер Подснеп, - говорит Твемлоу. - Может
быть, поддержит, а может быть, и нет. Это трудно сказать. Но даже ему я не
позволю поучать меня в столь деликатном вопросе, в котором я тверд.
Тут Общество за столом словно окатывают холодной водой, и леди Типпинз
начинает сверх всякой меры капризничать, и злиться. Веселеет один только
Мортимер Дайтвуд. Мортимер спрашивал себя мысленно про каждого из членов
Комиссии: "Неужели Общество глаголет его или ее устами?" Но он не задает
себе этого вопроса, когда Твемлоу кончает говорить, и смотрит на Твемлоу
так, словно благодарит его за что-то. Когда компания расходится - гости,
сытые по горло честью, которую им оказали Вениринги, Вениринги, сытые по
горло честью, которую им оказали гости, - Мортимер провожает Твемлоу до
дому, на прощание сердечно жмет ему руку и возвращается к себе в Тэмпл в
самом лучшем расположении духа.
¶ПОСТСКРИПТУМ - Вместо предисловия§
Составляя мысленно план этого романа, я заранее предчувствовал, что
среди моих читателей и критиков найдется немало таких, которые сочтут, что
автор всячески старался скрыть то, что ему как раз всячески хотелось
подчеркнуть, а именно, что мистер Джон Гармон не был убит и что он и мистер
Джон Роксмит одно и то же лицо. Впрочем, это недоразумение нисколько не
пугало меня; я предпочитал приписывать его сложности сюжета и думал, что
искусству пойдет на пользу, если художник (в какой бы области он ни
подвизался) скажет публике: "Имейте терпение! А уж мы как-нибудь справимся
со своей задачей!"
Но самая трудная и самая увлекательная часть моего замысла состояла в
том, чтобы как можно дольше держать читателя в неведении относительно другой
сюжетной линии, которая вытекала из основной, развивалась постепенно и в
конце концов приходила к благополучному, счастливому завершению. Трудность
эту усугублял способ публикации романа, так как нельзя же было рассчитывать,
что многие из читателей, знакомящихся с ним не целиком, а по частям, на
протяжении года, уследят за всеми тонкими нитями, из которых сплетается его
узор, с самого начала зримый тому, кто ткет его своими руками. Однако
преимущества такого способа публикации намного превышают свойственные ему
недостатки, в чем можно поверить автору, который вернул его к жизни, выдавая
в свет "Записки Пиквикского клуба", и с тех пор всегда пользуется им.
У нас в Англии почему-то существует странное обыкновение: не верить
литературе, когда она говорит о тех фактах, которые встречаются в жизни на
каждом шагу. Поэтому я отмечу здесь (хотя, может быть, и без всякой в том
надобности), что есть сотни дел о наследствах, куда более поразительных, чем
то дело, о котором рассказывается в моей книге, и что судебные архивы полны
примеров, когда завещатели составляли, переделывали, противореча самим себе,
запрятывали в потайные места, теряли, отменяли, оставляли в силе каждый
такое количество завещаний, какое и не снилось старому мистеру Джону Гармону
из Гармоновой тюрьмы.
С тех пор как миссис Бетти Хигден появилась у меня на сцене и потом
исчезла, мне часто приходилось чувствовать гнев сторонников Министерства
Волокиты, возмущенных моим отношением к Закону о бедных. Мой друг мистер
Баундерби * не мог усмотреть никакой разницы между тем, чтобы предоставить
кокстауновских рабочих самим себе или кормить их олениной и черепашьим супом
и дичью с золотой ложечки. Мне навязывали множество не менее бессмысленных
идей и вынуждали меня признаться, будто я готов давать пособие по бедности
кому угодно, где угодно и когда угодно. Не считая нужным опровергать эти
нелепые обвинения, я все же скажу, что у поборников Закона о бедных
наблюдается подозрительная тенденция делиться на две партии. Первая партия
утверждает, будто среди бедняков, заслуживающих уважения, не найдется ни
одного, кто предпочел бы голодную и холодную смерть попечительским
благодеяниям или стенам работного дома. Вторая же, допуская наличие таких
бедняков, заявляет, что у них нет ни причин, ни поводов поступать так, как
они осмеливаются поступать. Факты, о которых сообщают наши газеты, недавние
разоблачительные статьи в "Ланцете", чувства и простой здравый смысл простых
людей опровергают и то и другое. Но чтобы моей оценке Закона о бедных не
дали неправильного или ложного истолкования, я изложу ее здесь. Я считаю,
что со времен Стюартов * у нас в Англии не было закона, который применялся
бы с такой жестокостью, и так часто нарушался совершенно открыто, и за
исполнением которого, в силу привычки, так плохо следили. Большинство
постыдных для нас случаев болезней и смерти от нищеты, возмущающих наше
общество и позорящих нашу страну, являются следствием равно как беззакония,
так и бесчеловечности, - и нет слов в языке, чтобы должным образом
заклеймить и то и другое.
В пятницу, 9 июня этого года мистер и миссис Боффин (в рукописном
обличье принимающие у себя за завтраком мистера и миссис Лэмл) попали вместе
со мной в страшную катастрофу на Юго-Восточной железной дороге *. Стараясь
сделать все от меня зависящее, чтобы помочь пострадавшим, я влез обратно в
вагон, лежавший на боку у самого края железнодорожной насыпи, и извлек
оттуда эту почтенную супружескую чету. Они были с ног до головы покрыты
землей, но, в общем, целы и невредимы. Так же счастливо отделались мисс
Белла Уилфер в день своей свадьбы и мистер Райдергуд, который разглядывал в
тот миг красный платок на шее у спящего мистера Брэдли Хэдстона. Чувство
благоговейной благодарности не покидает меня при воспоминании, что я никогда
не был так близок к вечной разлуке со своими читателями и к тому дню, когда
моя жизнь должна будет завершиться тем словом, которым сейчас я завершаю эту
книгу: Конец.
Сентябрь 2-го 1865 г.
¶КОММЕНТАРИИ§
..."дряхлость, какую сердцу видеть тяжело"... - строка из стихотворения
"Жалоба нищего", принадлежащего английскому священнику-поэту Томасу Моссу
(1740-1808).
Фальшфейер - картонная гильза, наполненная пиротехническим составом;
применяется судами для ночной сигнализации; фальшфейеры вставляют ночью в
буи, которые бросают в воду при спасении утопающих.
Злобы я не опасаюсь... - искаженные строки из стихотворения "У моего
очага" шотландской писательницы Элизабет Гамильтон (1758-1816).
И не нужна вам... - искаженные строки из шотландской "Застольной" в
обработке поэта Роберта Бернса.
Вперед, Честер, вперед! - строка из поэмы "Мармион" (1808) английского
писателя Вальтера Скотта.
"Кунсткамера" Керби, "Оригиналы" Колфилда, Уилсон. - Речь идет о
популярных в Англии в первой трети прошлого века сборниках занимательных
биографий. Их полные названия: "Удивительный и научный музей, или Журнал
любопытных персонажей, со всеми чудесами природы и искусства" Р. Керби,
"Портреты, воспоминания, характеры замечательных людей" Д. Колфилда,
"Удивительные характеры. Воспоминания и случаи из жизни наиболее
замечательных людей всех времен и народов" Г. Уилсона.
... словно двадцать четыре скрипача. - Намек на детскую песенку "Старый
дедушка Коль".
Покинут небосвод ущербною луной... - из песенки "Английский флот" поэта
и драматурга Чарльза Дибдина (1745- 1814) и композитора Джона Браэма
(1774?-1856).
"Родина, милая родина" - популярная в Англии в XIX веке песенка на
слова порта Говарда Пейна (1791-1852).
Добрый самаритянин - персонаж евангельской притчи. Житель Самарии,
области в древней Палестине, увидев на дороге раздетого и израненного
разбойниками путника, оказал ему помощь.
...по долине смертной тени... - библейское образное выражение,
популяризованное английским писателем Д. Бенъяном (1628-1688) в
аллегорическом романе "Путь паломника" (1678-1684).
Закон о бедных. - Закон о бедных от 1834 года "упорядочил" систему
помощи бедным в Англии. Бездомных бедняков и сирот стали помещать в
специальные дома призрения - работные дома, в которых царил полутюремный
режим.
...чем если б ее украшали все статуи Вестминстерского аббатства. -
Вестминстерское аббатство - место погребения монархов, государственных
деятелей и выдающихся граждан Англии; многие надгробия увенчаны статуями.
Шейлок - персонаж из драмы Шекспира "Венецианский купец"; ростовщик,
жестокосердный скряга.
"Если Питер Пайпер подобрал пинту перца..." - английская скороговорка.
...призраку одной из многих голов, когда-то украшавших соседний
Тэмпл-Бар... - Тэмпл-Бар - ворота Сити - района, где помещается городское
управление Лондона. До 1772 года на них выставлялись головы казненных.
Твоими глазами смотрю на него... - искаженные строки из шотландской
"Застольной" в обработке Р. Бернса.
Когда на сердце облако забот... - песенка из "Оперы нищих" английского
поэта и драматурга Джона Гэя (1685- 1732).
"Голова Сарацина" - популярное в Англии название кабачка.
...почему он до сих пор не занял место на мешке с шерстью. - На мешке с
шерстью сидел в палате лордов лорд-канцлер. В настоящее время мешок заменен
кожаной подушкой, набитой шерстью. По старой традиции это должно напоминать
о том, что шерсть занимает значительное место в экономике Англии.
Ричмонд - город на южном берегу Темзы, входящий в состав Большого
Лондона.
...где был изображен кинжал, пресекший жить Уота Тайлера. - Вождь
крестьянского восстания XIV века Уот Тайлер 15 июня 1381 года был
предательски заколот мэром Лондона Уолвортом.
Здесь тенистый приют уготован тебе... - строфа из стихотворения
английского поэта Томаса Мура (1779-1852) "Обитель Эвелины".
Масоны - члены тайного религиозно-философского общества, возникшего в
Англии в XVIII веке.
И перед флотом Нельсон рек... - строки из песни "Смерть Нельсона",
написанной поэтом Арнольдом. Первоначально песня входила в оперу английских
композиторов Джона Бра-Эма и Мэтью Кинга (1773-1823) "Американцы" (1811).
...подняло с земли... старою инвалида... - В Гринвиче находился
знаменитый приют для престарелых моряков.
...воспоминания о праздничных открытках в день святого Валентина... -
14 февраля, в день святого Валентина, молодые люди посылают своим
избранницам анонимные объяснения в любви.
Криббедж - английская карточная игра. Отсчет в ней ведется с помощью
колышков, вставляемых в углубления доски.
"Любовь, любовь, одна любовь повелевает миром!" - популярная в XIX веке
в Англии песенка.
...как тот самодовольный паренек, который ел пирожок и похвалялся своим
благонравием. - Намек на детскую песенку о "крошке Джеке Хорнере".
Миссис Хабберд - персонаж сказок, образцовая хозяйка.
Царь Давид - библейский герой, царь Израиля. Плач царя Давида дается во
второй Книге Царств: Давид оплакивает гибель своего сына Авессалома,
восставшего против отца.
Амориты - семитские племена, упоминаемые в библии.
..."таков удел ваш с детских лет" и что-то там про свирель и газель...
- Имеются в виду строки из поэмы Томаса Мура "Лалла Рук" (1817).
...великан из сказки... - намек на английскую сказку "Джек -
истребитель великанов".
Аркадия. - Древнегреческая область Аркадия изображалась в поэзии как
страна блаженной пастушеской жизни. Отсюда переносное значение: "обитать в
Аркадии" - жить беспечно и счастливо.
Я могу сказать о музыке своего пульса то же, что сказал Гамлет. - "Мой
пульс, как ваш, размеренно звучит. Такой же здравой музыкой..." - обращение
Гамлета к матери, акт III трагедии Шекспира.
...палата общин состояла из Вениринга и из шестисот пятидесяти семи его
самых близких друзей. - В палату общин английского парламента избирается 658
человек.
Хуан-Фернандес - острова в Тихом океане. На одном из них прожил в
одиночестве более четырех лет прототип Робинзона Крузо - шотландский матрос
Селькирк.
Баундерби - герой романа Диккенса "Тяжелые времена", воплощающий худшие
черты промышленника-эксплуататора.
...со времен Стюартов... - Стюарты - королевская династия, правившая в
Англии в XVII - начале XVIII века. Стюарты тщетно пытались укрепить позиции
абсолютизма в обстановке кризиса феодально-абсолютистской системы и
буржуазной революции.
...в страшную катастрофу на Юго-Восточной железной дороге. - Речь идет
о действительном эпизоде биографии Диккенса.
¶Д. ШЕСТАКОВ §
Поділитися у соцмережах
