Жанр: Классика
Дуэль
...я от страха, дрожа всем телом и предчувствуя что-то ужасное,
Надежда Федоровна стояла у постели и спрашивала:
- Что с тобой? Что? Ради бога, говори... "Не написал ли ему чего-нибудь
Кирилин?" - думала она.
- Ничего... - сказал Лаевский, смеясь и плача. - Уйди отсюда...
голубка.
Лицо его не выражало ни ненависти, ни отвращения; значит, он ничего не
знает; Надежда Федоровна немного успокоилась и пошла в гостиную.
- Не волнуйтесь, милая! - сказала ей Марья Колстантиновна, садясь рядом
и беря ее за руку. - Это пройдет. Мужчины так же слабы, как и мы, грешные.
Вы оба теперь переживаете кризис... это так понятно! Ну, милая, я жду
ответа. Давайте поговорим.
- Нет, не будем говорить... - сказала Надежда Федоровна, прислушиваясь
к рыданиям Лаевского. - У меня тоска... Позвольте мне уйти.
- Что вы, что вы, милая! - испугалась Марья Константиновна. - Неужели
вы думаете, что я отпущу вас; без ужина? Закусим, тогда и с богом.
- У меня тоска... - прошептала Надежда Федоровна, и, чтобы не упасть,
взялась обеими руками за ручку кресла.
- У него родимчик! - сказал весело фон Корен, входя в гостиную, но,
увидев Надежду Федоровну, смутился и вышел.
Когда кончилась истерика, Лаевский сидел на чужой постели и думал:
"Срам, разревелся, как девчонка! Должно быть, я смешон и гадок. Уйду
черным ходом... Впрочем, это значило бы, что я придаю своей истерике
серьезное значение. Следовало бы ее разыграть в шутку..."
Он посмотрелся в зеркало, посидел немного и вышел в гостиную.
- А вот и я! - сказал он, улыбаясь: ему было мучительно стыдно, и он
чувствовал, что и другим стыдно в его присутствии. - Бывают же такие
истории, - сказал он, садясь. - Сидел я и вдруг, знаете ли, почувствовал
страшную колющую боль в боку... невыносимую, нервы не выдержали, и... и
вышла такая глупая штука. Наш нервный век, ничего не поделаешь!
За ужином он пил вино, разговаривал и изредка, судорожно вздыхая,
поглаживал себе бок, как бы показывая, что боль еще чувствуется. И никто,
кроме Надежды Федоровны, не верил ему, и он видел это.
В десятом часу пошли гулять на бульвар. Надежда Федоровна, боясь, чтобы
с нею не заговорил Кирилин, все время старалась держаться около Марии
Константиновны и детей. Она ослабела от страха и тоски и, предчувствуя
лихорадку, томилась и еле передвигала ноги, но не шла домой, так как была
уверена, что за нею пойдет Кирилин или Ачмианов, или оба вместе. Кирилин шел
сзади, рядом с Никодимом Александрычем, и напевал вполголоса:
- Я игра-ать мной не позво-олю! Не позво-олю!
С бульвара повернули к павильону и пошли по берегу и долго смотрели,
как фосфорится море. Фон Корен стал рассказывать, отчего оно фосфорится.
- Однако мне пора винтить... Меня ждут, - сказал Лаевский. - Прощайте,
господа.
- И я с тобой, погоди, - сказала Надежда Федоровна я взяла его под
руку.
Они простились с обществом и пошли. Кирилин тоже простился, сказал, что
ему по дороге, и пошел рядом с ними.
"Что будет, то будет... - думала Надежда Федоровна. - Пусть..."
Ей казалось, что все нехорошие воспоминания вышли из ее головы и идут в
потемках рядом с ней и тяжело дышат, а она сама, как муха, попавшая в
чернила, ползет через силу по мостовой и пачкает в черное бок и руку
Лаевского. "Если Кирилин, - думала она, - сделает что-нибудь дурное, то в
этом будет виноват не он, а она одна. Ведь было время, когда ни один мужчина
не разговаривал с нею так, как Кирилин, и сама она порвала это время, как
нитку, и погубила его безвозвратно - кто же виноват в этом? Одурманенная
своими желаниями, она стала улыбаться совершенно незнакомому человеку только
потому, вероятно, что он статен и высок ростом. В два свидания он наскучил
ей, и она бросила его, и разве поэтому, - думала она теперь, - он не имеет
права подступить с нею, как ему угодно?"
- Тут, голубка, я с тобой прощусь, - сказал Лаевский, останавливаясь. -
Тебя проводит Илья Михайлыч. Он поклонился Кирилину и быстро пошел поперек
бульвара, прошел через улицу к дому Шешковского, где светились окна, и
слышно было затем, как он стукнул калиткой.
- Позвольте мне объясниться с вами, - начал Кириллы. - Я не мальчишка,
не какой-нибудь Ачкасов или Лачкасов, Зачкасов... Я требую серьезного
внимания!
У Надежды Федоровны сильно забилось сердце. Она ничего не ответила.
- Вашу резкую перемену в обращении со мной я объяснял сначала
кокетством, - продолжал Кирилин, - теперь же вижу, что вы просто не умеете
обращаться с порядочными людьми. Вам просто хотелось поиграть мной, как с
этим мальчишкой-армянином, но я порядочный человек и требую, чтобы со мной
поступали, как с порядочным человеком. Итак, я к вашим услугам...
- У меня тоска... - сказала Надежда Федоровна я заплакала и, чтобы
скрыть слезы, отвернулась.
- У меня тоже тоска, но что же из этого следует? Кирилин помолчал
немного и сказал отчетливо, с расстановкой:
- Я повторяю, сударыня, что если вы не дадите мне сегодня свидания, то
сегодня же я сделаю скандал.
- Отпустите меня сегодня, - сказала Надежда Федоровна и не узнала
своего голоса, до такой степени он был жалобен и тонок.
- Я должен проучить вас... Извините за грубый тон, но мне необходимо
проучить вас. Да-с, к сожалению, я должен проучить вас. Я требую два
свидания: сегодня и завтра. Послезавтра вы совершенно свободны и можете идти
на все четыре стороны с кем вам угодно. Сегодня и завтра.
Надежда Федоровна подошла к своей калитке и остановилась.
- Отпустите меня! - шептала она, дрожа всем телом и не видя перед собою
в потемках ничего, кроме белого кителя. - Вы правы, я ужасная женщина... я
виновата, по отпустите... Я вас прошу... - она дотронулась до его холодной
руки и вздрогнула, - я вас умоляю...
- Увы! - вздохнул Кирилин. - Увы! Не в моих планах отпускать вас, я
только хочу проучить вас, дать понять, и к тому же, мадам, я слишком мало
верю женщинам.
- У меня тоска...
Надежда Федоровна прислушалась к ровному шуму моря, поглядела на небо,
усыпанное звездами, и ей захотелось скорее покончить все и отделаться от
проклятого ощущения жизни с ее морем, звездами, мужчинами, лихорадкой...
- Только не у меня дома... - сказала она холодно. - Уведите меня
куда-нибудь.
- Пойдемте к Мюридову. Самое лучшее.
- Где это?
- Около старого вала.
Она быстро пошла по улице и потом повернула в переулок, который вел к
горам. Было темно. Кое-где на мостовой лежали бледные световые полосы от
освещенных окон, и ей казалось, что она, как муха, то попадает в чернила, то
опять выползает из них на свет. Кирилин шел за нею. На одном месте он
споткнулся, едва не упал и засмеялся.
"Он пьян... - подумала Надежда Федоровна. - Все равно... все равно...
Пусть".
Ачмианов тоже скоро простился с компанией и потел вслед за Надеждой
Федоровной, чтобы пригласить ее покататься на лодке. Он подошел к ее дому и
посмотрел через палисадник: окна были открыты настежь, огня не было.
- Надежда Федоровна! - позвал он. Прошла минута. Он опять позвал.
- Кто там? - послышался голос Ольги.
- Надежда Федоровна дома?
- Нету. Еще не приходила.
"Странно... Очень странно, - подумал Ачмианов, начиная чувствовать
сильное беспокойство. - Она пошла домой..."
Он прошелся по бульвару, потом по улице и заглянул в окна к
Шешковскому. Лаевский без сюртука сидел у стола и внимательно смотрел в
карты.
- Странно, странно... - пробормотал Ачмианов, и при воспоминании об
истерике, которая была с Лаевским, ему стало стыдно. - Если она не дома, то
где же?
Он опять пошел к квартире Надежды Федоровны и посмотрел на темные окна.
"Это обман, обман..." - думал он вспоминая, что она же сама, встретясь
с ним сегодня в полдень у Битюговых, обещала вместе кататься вечером на
лодке.
Окна в том доме, где жил Кирилин, были темпы, и у ворот на лавочке
сидел городовой и спал. Ачмианову, когда он посмотрел на окна и на
городового, стало все ясно. Он решил идти домой и пошел, но очутился опять
около квартиры Надежды Федоровны. Тут он сел на лавочку и снял шляпу,
чувствуя, что его голова горит от ревности и обиды.
В городской церкви били часы только два раза в сутки: в полдень и в
полночь. Вскоре после того, как они пробили полночь, послышались торопливые
шаги.
- Значит, завтра вечером опять у Мюридова! - услышал Ачмианов и узнал
голос Кирилина. - В восемь часов. До свиданья-c!
Около палисадника показалась Надежда Федоровна. Не замечая, что на
лавочке сидит Ачмианов, она прошла тенью мимо него, отворила калитку и,
оставив ее отпертою, вошла в дом. У себя в комнате она зажгла свечу, быстро
разделась, но не легла в постель, а опустилась перед стулом на колени,
обняла его и припала к нему лбом.
Лаевский вернулся домой в третьем часу.
Решив лгать не сразу, а по частям, Лаевский на другой день, во втором
часу, пошел к Самойленку попросить денег, чтобы уехать непременно в субботу.
После вчерашней истерики, которая к тяжелому состоянию его души прибавила
еще острое чувство стыда, оставаться в городе было немыслимо. Если
Самойленко будет настаивать на своих условиях, думал он, то можно будет
согласиться на них и взять деньги, а завтра, в самый час отъезда, сказать,
что Надежда Федоровна отказалась ехать; с вечера ее можно будет уговорить,
что все это делается для ее же пользы. Если же Самойленко, находящийся под
очевидным влиянием фон Корена, совершенно откажет в деньгах или предложит
какие-нибудь новые условия, то он, Лаевский, сегодня же уедет на грузовом
пароходе или даже на паруснике, в Новый Афон или Новороссийск, пошлет оттуда
матери унизительную телеграмму и будет жить там до тех пор, пока мать не
вышлет ему на дорогу.
Придя к Самойленку, он застал в гостиной фон Корена. Зоолог только что
пришел обедать и, по обыкновению, раскрыв альбом, рассматривал мужчин в
цилиндрах и дам в чепцах.
"Как некстати, - подумал Лаевский, увидев его. - Он может помешать".
- Здравствуйте!
- Здравствуйте, - ответил фон Корен, не глядя на него.
- Александр Давидыч дома?
- Да. В кухне.
Лаевский пошел в кухню, но, увидев в дверь, что Самойленко занят
салатом, вернулся в гостиную и сел. В присутствии зоолога он всегда
чувствовал неловкость, а теперь боялся, что придется говорить об истерике.
Прошло больше минуты в молчании. Фон Кореи вдруг поднял глаза на Лаевского и
спросил:
- Как вы себя чувствуете после вчерашнего?
- Превосходно, - ответил Лаевский, краснея. - В сущности, ведь ничего
не было особенного...
- До вчерашнего дня я полагал, что истерика бывает только у дам, и
потому думал сначала, что у вас пляска святого Витта.
Лаевский заискивающе улыбнулся и подумал:
"Как это неделикатно с его стороны. Ведь он отлично знает, что мне
тяжело..."
- Да, смешная была история, - сказал он, продолжая улыбаться. - Я
сегодня все утро смеялся. Курьезно в истерическом припадке то, что знаешь,
что он нелеп, и смеешься над ним в душе и в то же время рыдаешь. В наш
нервный век мы рабы своих нервов; они наши хозяева и делают с нами, что
хотят. Цивилизация в этом отношении оказала нам медвежью услугу...
Лаевский говорил, и ему было неприятно, что фон Корен серьезно и
внимательно слушает его и глядит на него внимательно, не мигая, точно
изучает; и досадно ему было на себя за то, что, несмотря на свою нелюбовь к
фон Корену, он никак не мог согнать со своего лица заискивающей улыбки.
- Хотя, надо сознаться, - продолжал он, - были ближайшие причины для
припадка и довольно-таки основательные. В последнее время мое здоровье
сильно пошатнулось. Прибавьте к этому скуку, постоянное безденежье...
отсутствие людей и общих интересов... Положение хуже губернаторского.
- Да, ваше положение безвыходно, - сказал фон Корен.
Эти покойные, холодные слова, содержавшие в себе не то насмешку, не то
непрошеное пророчество, оскорбили Лаевского. Он вспомнил вчерашний взгляд
зоолога, полный насмешки и гадливости, помолчал немного и спросил, уже не
улыбаясь:
- А вам откуда известно мое положение?
- Вы только что говорили о нем сами, да и ваши друзья принимают в вас
такое горячее участие, что целый день только и слышишь, что о вас.
- Какие друзья? Самойленко, что ли?
- Да, и он.
- Я попросил бы Александра Давидыча и вообще моих друзей поменьше обо
мне заботиться.
- Вот идет Самойленко, попросите его, чтобы он о вас поменьше
заботился.
- Я не понимаю вашего тона... - пробормотал Лаевский; его охватило
такое чувство, как будто он сейчас только понял, что зоолог ненавидит его,
презирает и издевается над ним и что зоолог самый злейший и непримиримый
враг его. - Приберегите этот топ для кого-нибудь другого, - сказал он тихо,
не имея сил говорить громко от ненависти, которая уже теснила ему грудь и
шею, как вчера желание смеяться.
Вошел Самойленко, без сюртука, потный и багровый от кухонной духоты.
- А, ты здесь? - сказал он. - Здравствуй, голубчик. Ты обедал? Не
церемонься, говори: обедал?
- Александр Давидыч, - сказал Лаевский, вставая, - если я обращался к
тебе с какой-нибудь интимной просьбой, то это не значило, что я освобождал
тебя от обязанности быть скромным и уважать чужие тайны.
- Что такое? - удивился Самойленко.
- Если у тебя нет денег, - продолжал Лаевский, возвышая голос и от
волнения переминаясь с ноги на ногу, - то не давай, откажи, но зачем
благовестить в каждом переулке о том, что мое положение безвыходно и прочее?
Этих благодеяний и дружеских услуг, когда делают на копейку, а говорят на
рубль, я терпеть не могу! Можешь хвастать своими благодеяниями, сколько тебе
угодно, но никто не давал тебе права разоблачать мои тайны!
- Какие тайны? - спросил Самойленко, недоумевая и начиная сердиться. -
Если ты пришел ругаться, то уходи. После придешь!
Он вспомнил правило, что когда гневаешься на ближнего, то начни
мысленно считать до ста и успокоишься; и он начал быстро считать.
- Прошу вас обо мне не заботиться! - продолжал Лаевский. - Не обращайте
на меня внимания. И кому какое дело до меня и до того, как я живу? Да, я
хочу уехать! Да, я делаю долги, пью, живу с чужой женой, у меня истерика, я
пошл, не так глубокомыслен, как некоторые, по кому какое дело до этого?
Уважайте личность!
- Ты, братец, извини, - сказал Самойленко, сосчитав до тридцати пяти, -
но...
- Уважайте личность! - перебил его Лаевский. - Эти постоянные разговоры
на чужой счет, охи да ахи, постоянные выслеживания, подслушивания, эти
сочувствия дружеские... к черту! Мне дают деньги взаймы и предлагают
условия, как мальчишке! Меня третируют, как черт знает что! Ничего я не
желаю! - крикнул Лаевский, шатаясь от волнения и боясь, как бы с ним опять
не приключилась истерика. "Значит, в субботу я не уеду", - мелькнуло у него
в мыслях. - Ничего я не желаю! Только прошу, пожалуйста, избавить меня от
опеки. Я не мальчишка и не сумасшедший и прошу снять с меня этот надзор!
Вошел дьякон и, увидев Лаевского, бледного, размахивающего руками и
обращающегося со своею странною речью к портрету князя Воронцова,
остановился около двери как вкопанный.
- Постоянные заглядывания в мою душу, - продолжал Лаевский, -
оскорбляют во мне человеческое достоинство, и я прошу добровольных сыщиков
прекратить свое шпионство! Довольно!
- Что ты... что ты сказал? - спросил Самойленко, сосчитав до ста,
багровея и подходя к Лаевскому.
- Довольно! - повторил Лаевский, задыхаясь и беря фуражку.
- Я русский врач, дворянин и статский советник! - сказал с расстановкой
Самойленко. - Шпионом я никогда не был и никому не позволю себя оскорблять!
- крикнул он дребезжащим голосом, делая ударение на последнем слове. -
Замолчать!
Дьякон, никогда не видавший доктора таким величественным, надутым,
багровым и страшным, зажал рот, выбежал в переднюю и покатился там со смеху.
Словно в тумане, Лаевский видел, как фон Корен встал и, заложив руки в
карманы панталон, остановился в такой позе, как будто ждал, что будет
дальше; эта покойная поза показалась Лаевскому в высшей степени дерзкой и
оскорбительной.
- Извольте взять ваши слова назад! - крикнул Самойленко.
Лаевский, уже не помнивший, какие он слова говорил, отвечал:
- Оставьте меня в покое! Я ничего не хочу! Я хочу только, чтобы вы и
немецкие выходцы из жидов оставили меня в покое! Иначе я приму меры! Я
драться буду!
- Теперь понятно, - сказал фон Корен, выходя из-за стола. - Господину
Лаевскому хочется перед отъездом поразвлечься дуэлью. Я могу доставить вам
это удовольствие. Господин Лаевский, я принимаю ваш вызов.
- Вызов? - проговорил тихо Лаевский, подходя к зоологу и глядя с
ненавистью на его смуглый лоб и курчавые волосы. - Вызов? Извольте! Я
ненавижу вас! Ненавижу!
- Очень рад. Завтра утром пораньше около Кербалая, со всеми
подробностями в вашем вкусе. А теперь убирайтесь.
- Ненавижу! - говорил Лаевский тихо, тяжело дыша. - Давно ненавижу!
Дуэль! Да!
- Убери его, Александр Давидыч, а то я уйду, - сказал фон Корен. - Он
меня укусит.
Покойный тон фон Корена охладил доктора; он как-то вдруг пришел в себя,
образумился, взял обеими руками Лаевского за талию и, отводя его от зоолога,
забормотал ласковым, дрожащим от волнения голосом:
- Друзья мои... хорошие, добрые... Погорячились, и будет... и будет...
Друзья мои...
Услышав мягкий, дружеский голос, Лаевский почувствовал, что в его жизни
только что произошло что-то небывалое, чудовищное, как будто его чуть было
не раздавил поезд; он едва не заплакал, махнул рукой и выбежал из комнаты.
"Испытать на себе чужую ненависть, выказать себя перед ненавидящим
человеком в самом жалком, презренном, беспомощном виде. - боже мой, как это
тяжело! - думал он немного погодя, сидя в павильоне и чувствуя точно
ржавчину на теле от только что испытанной чужой ненависти. - Как это грубо,
боже мой!"
Холодная вода с коньяком подбодрила его. Он с ясностью представил себе
покойное, надменное лицо фон Корена, его вчерашний взгляд, рубаху, похожую
на ковер, голос, белые руки, и тяжелая ненависть, страстная, голодная,
заворочалась в его груди и потребовала удовлетворения. В мыслях он повалил
фон Корена на землю и стал топтать его ногами. Он вспоминал в мельчайшие
подробностях все происшедшее и удивлялся, как эти он мог заискивающе
улыбаться ничтожному человеку и вообще дорожить мнением мелких, никому не
известных людишек, живущих в ничтожнейшем городе, которого, кажется, нет
даже на карте и о котором в Петербурге не знает ни один порядочный человек.
Если бы этот городишко вдруг провалился или сгорел, то телеграмму об этом
прочли бы в России с такою же скукой, как объявление о продаже подержанной
мебели. Убить завтра фон Корена или оставить его в живых - это все равно,
одинаково бесполезно и неинтересно. Выстрелить в ногу или в руку, ранить,
потом посмеяться над ним, и как насекомое с оторванной ножкой теряется в
траве, так пусть он со своим глухим страданием затеряется после в толпе
таких же ничтожных людей, как он сам.
Лаевский пошел к Шешковскому, рассказал ему обо всем и пригласил его в
секунданты; потом оба они отправились к начальнику почтово-телеграфной
конторы, пригласили и его в секунданты и остались у него обедать. За обедом
много шутили и смеялись; Лаевский подтрунивал над тем, что он почти совсем
не умеет стрелять, и называл себя королевским стрелком и Вильгельмом Теллем.
- Надо этого господина проучить... - говорил он. После обеда сели
играть в карты. Лаевский играл, пил вино и думал, что дуэль вообще глупа и
бестолкова, так как она не решает вопроса, а только осложняет его, но что
без нее иногда нельзя обойтись. Например, в данном случае: ведь не подашь же
на фон Корена мировому! И предстоящая дуэль еще тем хороша, что после нее
ему уж нельзя будет оставаться в городе. Он слегка опьянел, развлекся
картами и чувствовал себя хорошо.
Но когда зашло солнце и стало темно, им овладело беспокойство. Это был
не страх перед смертью, потому что в нем, пока он обедал и играл в карты,
сидела почему-то уверенность, что дуэль кончится ничем; это был страх перед
чем-то неизвестным, что должно случиться завтра утром первый раз в его
жизни, и страх перед наступающей ночью... Он знал, что ночь будет длинная,
бессонная и что придется думать не об одном только фон Корене и его
ненависти, но и о той горе лжи, которую ему предстояло пройти и обойти
которую у него не было сил и уменья. Похоже было на то, как будто он заболел
внезапно; он потерял вдруг всякий интерес к картам и людям, засуетился и
стал просить, чтобы его отпустили домой. Ему хотелось поскорее лечь в
постель, не двигаться и приготовить свои мысли к ночи. Шешковский и почтовый
чиновник проводили его и отправились к фон Корену, чтобы поговорить насчет
дуэли.
Около своей квартиры Лаевский встретил Ачмианова. Молодой человек
запыхался и был возбужден.
- А я вас ищу, Иван Андреич! - сказал он. - Прошу вас, пойдемте
скорее...
- Куда?
- Вас желает видеть один незнакомый вам господин, который имеет до вас
очень важное дело. Он убедительно просит вас прийти на минутку. Ему нужно о
чем-то поговорить с вами... Для него это все равно как жизнь. или смерть...
Волнуясь, Ачмианов проговорил это с сильным армянским акцентом, так что
у него вышло не "жизнь", а ""жизень".
- Кто он такой? - спросил Лаевский.
- Он просил не говорить его имени.
- Скажите ему, что я занят. Завтра, если угодно...
- Как можно! - испугался Ачмианов. - Он хочет сказать вам такое очень
важное для вас... очень важное! Если не пойдете, то случится несчастье.
- Странно... - пробормотал Лаевский, не понимая, почему Ачмианов так
возбужден и какие это тайны могут быть в скучном, никому не нужном
городишке. - Странно, - повторил он в раздумье. - Впрочем, пойдемте. Все
равно.
Ачмианов быстро пошел вперед, а он за ним. Прошли по улице, потом
переулком.
- Как это скучно, - сказал Лаевский.
- Сейчас, сейчас... Близко.
Около старого вала они прошли узким переулком между двумя огороженными
пустырями, затем вошли в какой-то большой двор и направились к небольшому
домику.
- Это дом Мюридова, что ли? - спросил Лаевский.
- Да.
- Но зачем мы идем задворками, не понимаю? Могли бы и улицей. Там
ближе...
- Ничего, ничего...
Лаевскому показалось также странным, что Ачмианов повел его к черному
ходу и замахал ему рукой, как бы приглашая его идти потише и молчать.
- Сюда, сюда... - сказал Ачмианов, осторожно отворяя дверь и входя в
сени на цыпочках. - Тише, тише, прошу вас... Могут услышать.
Он прислушался, тяжело перевел дух и сказал шепотом:
- Отворите вот эту дверь и войдите... Не бойтесь. Лаевский, недоумевая,
отворил дверь и вошел в комнату с низким потолком и занавешенными окнами. На
столе стояла свеча.
- Кого нужно? - спросил кто-то в соседней комнате. - Ты, Мюридка?
Лаевский повернул в эту комнату и увидел Кирилина, а рядом с ним
Надежду Федоровну.
Он не слышал, что ему сказали, попятился назад и не заметил, как
очутился на улице. Ненависть к фон Корену и беспокойство - все исчезло из
души. Идя домой, он неловко размахивал правой рукой и внимательно смотрел
себе под ноги, стараясь идти по гладкому. Дома, в кабинете, он, потирая руки
и угловато поводя плечами и шеей, как будто ему было тесно в пиджаке и
сорочке, прошелся из угла в угол, потом зажег свечу и сел за стол...
- Гуманитарные науки, о которых вы говорите, тогда только будут
удовлетворять человеческую мысль, когда в движении своем они встретятся с
точными науками и пойдут с ними рядом. Встретятся ли они под микроскопом,
или в монологах нового Гамлета, или в повой религии, я не знаю, по думаю,
что земля покроется ледяной корой раньше, чем это случится. Самое стойкое и
живучее из всех гуманитарных знаний, это, конечно, учение Христа, но
посмотрите, как даже оно различно понимается! Одни учат, чтобы мы любили
всех ближних, и делают при этом исключение для солдат, преступников и
безумных: первых они разрешают убивать на войне, вторых изолировать или
казнить, а третьим запрещают вступление в брак. Другие толкователи учат
любить всех ближних без исключения, не различая плюсов и минусов. По их
учению, если к вам приходит бугорчатый, или убийца, или эпилептик и сватает
вашу дочь - отдавайте; если кретины идут войной на физически и умственно
здоровых - подставляйте головы. Эта проповедь любви ради любви, как
искусства для искусства, если бы могла иметь силу, в конце концов привела бы
человечество к полному вымиранию, и таким образом совершилось бы
грандиознейшее из злодейств, какие когда-либо бывали: на земле. Толкований
очень много, а если их много, то серьезная мысль не удовлетворяется ни одним
из них, и к массе всех толкований спешит прибавить свое собственное. Поэтому
никогда не ставьте вопроса, как вы говорите, на философскую или так
называемую христианскую почву; этим вы только отдаляетесь от решения
вопроса.
Дьякон внимательно выслушал зоолога, подумал и спросил:
- Нравственный закон, который свойственен каждому из людей, философы
выдумали или же его бог создал вместе с телом?
- Не знаю. Но этот закон до такой степени общ для всех пародов и эпох,
что, мне кажется, его следует признать органически связанным с человеком. Он
не выдуман, а е
...Закладка в соц.сетях
