Жанр: Классика

Дуэль

сторінка №4

, проливали вино на ковер и
себе на колени, рассыпали соль, и кругом было темно, и костер горел уже не
так ярко, и каждому было лень встать и подложить хворосту. Все пили вино, и
Косте и Кате дали по полустакану. Надежда Федоровна выпила стакан, потом
другой, опьянела и забыла про Кирилина.
- Роскошный пикник, очаровательный вечер, - сказал Лаевский, веселея от
вина, - но я предпочел бы всему этому хорошую зиму. "Морозной пылью
серебрится его бобровый воротник".
- У всякого свой вкус, - заметил фон Корен. Лаевский почувствовал
неловкость: в спину ему бил жар от костра, а в грудь и в лицо - ненависть
фон Корена; эта ненависть порядочного, умного человека, в которой таилась,
вероятно, основательная причина, унижала его, ослабляла, и он, не будучи в
силах противостоять ей, сказал заискивающим тоном:
- Я страстно люблю природу и жалею, что я не естественник. Я завидую
вам.
- Ну, а я не жалею и не завидую, - сказала Надежда Федоровна. - Я не
понимаю, как это можно серьезно заниматься букашками и козявками, когда
страдает народ.
Лаевский разделял ее мнение. Он был совершенно незнаком с естественными
науками и потому никогда не мог помириться с авторитетным тоном и ученым,
глубокомысленным видом людей, которые занимаются муравьиными усиками и
тараканьими лапками, и ему всегда была досадно, что эти люди на основании
усиков, лапок и какой-то протоплазмы (он почему-то воображал ее в виде
устрицы) берутся решать вопросы, охватывающие собою происхождение и жизнь
человека. Но в словах Надежды Федоровны ему послышалась ложь, и он сказал
только для того, чтобы противоречить ей:
- Дело не в козявках, а в выводах!

VIII


Стали садиться в экипаж, чтобы ехать домой, поздно, часу в
одиннадцатом. Все сели, и недоставало только Надежды Федоровны и Ачмианова,
которые по ту сторону реки бегали вперегонки и хохотали.
- Господа, поскорей! - крикнул им Самойленко.
- Не следовало бы дамам давать вино, - тихо сказал фон Корен.
Лаевский, утомленный пикником, ненавистью фон Корена и своими мыслями,
пошел к Надежде Федоровне навстречу, и когда она, веселая, радостная,
чувствуя себя легкой, как перышко, запыхавшись и хохоча, схватила его за обе
руки и положила ему голову на грудь, он сделал шаг назад и сказал сурово:
- Ты ведешь себя, как... кокотка.
Это вышло уж очень грубо, так что ему даже стало жаль ее. На его
сердитом, утомленном лице она прочла ненависть, жалость, досаду на себя и
вдруг пала духом. Она поняла, что пересолила, вела себя слишком развязно, и,
опечаленная, чувствуя себя тяжелой, толстой, грубой и пьяною, села в первый
попавшийся пустой экипаж вместе с Ачмиановым. Лаевский сел с Кирилиным,
зоолог с Самойленком, дьякон с дамами, и поезд тронулся.
- Вот они каковы, макаки... - начал фон Корен, кутаясь в плащ и
закрывая глаза. - Ты слышал, она не хотела бы заниматься букашками и
козявками, потому что страдает народ. Так судят нашего брата все макаки.
Племя рабское, лукавое, в десяти поколениях запуганное кнутом и кулаком; оно
трепещет, умиляется и курит фимиамы только перед насилием, по впусти макаку
в свободную область, где ее некому брать за шиворот, там она развертывается
и дает себя знать. Посмотри, как она смела на картинных выставках, в музеях,
в театрах или когда судит о науке: она топорщится, становится на дыбы,
ругается, критикует... И непременно критикует рабская черта! Ты прислушайся:
людей свободных профессий ругают чаще, чем мошенников, - это оттого, что
общество на три четверти состоит из рабов, из таких же вот макак. Не
случается, чтобы раб протянул тебе руку и сказал искренно спасибо за то, что
ты работаешь.
- Не знаю, что ты хочешь! - сказал Самойленко, зевая. - Бедненькой по
простоте захотелось поговорить с тобой об умном, а ты уж заключение
выводишь. Ты сердит на него за что-то, ну и на нее за компанию. А она
прекрасная женщина!
- Э, полно! Обыкновенная содержанка, развратная и пошлая. Послушай,
Александр Давидыч, когда ты встречаешь простую бабу, которая не живет с
мужем, ничего не делает и только хи-хи да ха-ха, ты говоришь ей: ступай
работать. Почему же ты тут робеешь и боишься говорить правду? Потому только,
что Надежда Федоровна живет на содержании не у матроса, а у чиновника?
- Что же мне с ней делать? - рассердился Самойленко. - Бить ее, что ли?
- Не льстить пороку. Мы проклинаем порок только за глаза, а это похоже
на кукиш в кармане. Я зоолог, или социолог, что одно и то же, ты - врач;
общество нам верит; мы обязаны указывать ему на тот страшный вред, каким
угрожает ему и будущим поколениям существование госпож вроде этой Надежды
Ивановны.
- Федоровны. - поправил Самойленко. - А что должно делать общество?

- Оно? Это его дело. По-моему, самый прямой и верный путь, это -
насилие. Manu militari {Военною силою (лат.).} ее следует отправить к мужу,
а если муж не примет, то отдать ее в каторжные работы или какое-нибудь
исправительное заведение.
- Уф; - вздохнул Самойленко; он помолчал и спросил тихо: - Как-то на
днях ты говорил, что таких людей, как Лаевский, уничтожать надо... Скажи
мне, если бы того... положим, государство или общество поручило тебе
уничтожить его, то ты бы... решился?
- Рука бы не дрогнула.

IX


Приехав домой. Лаевский и Надежда Федоровна вошли в свои темные,
душные, скучные комнаты. Оба молчали. Лаевский зажег свечу, а Надежда
Федоровна села и не снимая манто и шляпы, подняла на него печальные,
виноватые глаза.
Он понял, что она ждет от него объяснения; но объясняться было бы
скучно, бесполезно и утомительно, и на душе было тяжело оттого, что он не
удержался и сказал ей грубость. Случайно он нащупал у себя в кармане письмо,
которое каждый день собирался прочесть ей, и подумал, что если показать ей
теперь это письмо, то оно отвлечет ее внимание в другую сторону.
"Пора уж выяснить отношения, - подумал он. - Дам ей; что будет, то
будет".
Он вынул письмо и подал ей.
- Прочти. Это тебя касается.
Сказавши это, он пошел к себе в кабинет и лег на диван в потемках, без
подушки. Надежда Федоровна прочла письмо, и показалось ей, что потолок
опустился и стены подошли близко к ней. Стало вдруг тесно, темно и страшно.
Она быстро перекрестилась три раза и проговорила:
- Упокой господи... упокой господи... И заплакала.
- Ваня! - позвала она, - Иван Андреич! Ответа не было. Думая, что
Лаевский вошел и стоит у нее за стулом, она всхлипывала, как ребенок, и
говорила:
- Зачем ты раньше не сказал мне, что он умер? Я бы не поехала на
пикник, не хохотала бы так страшно... Мужчины говорили мне пошлости. Какой
грех, какой грех! Спаси меня, Ваня, спаси меня... Я обезумела... Я
пропала...
Лаевский слышал ее всхлипыванья. Ему было нестерпимо душно, и сильно
стучало сердце. В тоске он поднялся, постоял посреди комнаты, нащупал в
потемках кресло около стола и сел.
"Это тюрьма... - подумал он. - Надо уйти... Я не могу..."
Идти играть в карты было уже поздно, ресторанов с городе не было. Он
опять лег и заткнул уши, чтобы не слышать всхлипываний, и вдруг вспомнил,
что можно пойти к Самопленку. Чтобы не проходить мимо Надежды Федоровны, он
через окно пробрался в садик, перелез через палисадник и пошел по улице.
Было темно. Только что пришел какой-то пароход, судя по огням - большой
пассажирский... Загремела якорная цепь. От берега по направлению к пароходу
быстро двигался красный огонек: это плыла таможенная лодка.
"Снят себе пассажиры в каютах..." - подумал Лаевский и позавидовал
чужому покою.
Окна в доме Самойленка были открыты. Лаевский поглядел в одно из них,
потом в другое: в комнатах было темно и тихо.
- Александр Давидыч, ты спишь? - позвал он. - Александр Давидыч!
Послышался кашель и тревожный окрик:
- Кто там? Какого черта?
- Это я, Александр Давидыч. Извини.
Немного погодя отворилась дверь; блеснул мягкий свет от лампадки, и
показался громадный Самойленко, весь в белом и в белом колпаке.
- Что тебе? - спросил он, тяжело дыша спросонок и почесываясь. -
Погоди, я сейчас отопру.
- Не трудись, я в окно...
Лаевский влез в окошко и, подойдя к Самайленку, схватил его за руку.
- Александр Давидыч, - сказал он дрожащим голосом, - спаси меня! Умоляю
тебя, заклинаю, пойми меня! Положение мое мучительно. Если оно продолжится
еще хотя день-два, то я задушу себя, как... как собаку!
- Постой... Ты насчет чего, собственно?
- Зажги свечу.
- Ox, ox... - вздохнул Самойленко, зажигая свечу. - Боже мой, боже
мой... А уже второй час, брат.
- Извини, но я не могу дома сидеть, - сказал Лаевский, чувствуя большое
облегчение от света и присутствия Самойленка. - Ты, Александр Давидыч, мой
единственный, мой лучший друг... Вся надежда на тебя. Хочешь не хочешь, бога
ради выручай. Во что бы то ни стало я должен уехать отсюда. Дай мне денег
взаймы!
- Ох, боже мой, боже мой!.. - вздохнул Самойленко, почесываясь. -
Засыпаю и слышу: свисток, пароход пришел, а потом ты... Много тебе нужно?

- По крайней мере рублей триста. Ей нужно оставить сто и мне на дорогу
двести... Я тебе должен уже около четырехсот, но я все вышлю... все...
Самойленко забрал в одну руку оба бакена, расставил ноги и задумался.
- Так... - пробормотал он в раздумье. - Триста... Да.. Но у меня нет
столько. Придется занять у кого-нибудь.
- Займи, бога ради! - сказал Лаевский, видя по лицу Самойленка, что он
хочет дать ему денег и непременно даст. - Займи, а я непременно отдам. Вышлю
из Петербурга, как только приеду туда. Это уж будь покоен. Вот что, Саша, -
сказал он, оживляясь, - давай выпьем вина!
- Так... Можно и вина. Оба пошли в столовую.
- А как же Надежда Федоровна? - спросил Самойленко, ставя на стол три
бутылки и тарелку с персиками. - Она останется разве?
- Все устрою, все устрою... - сказал Лаевский, чувствуя неожиданный
прилив радости. - Я потом вышлю ей денег, она и приедет ко мне... Там уж мы
и выясним наши отношения. За твое здоровье, друже.
- Погоди! - сказал Самойленко. - Сначала ты этого выпей... Это из моего
виноградника. Это вот бутылка из виноградника Наваридзе, а это Ахатулова...
Попробуй все три сорта и скажи откровенно... Мое как будто с кислотцой. А?
Не находишь?
- Да. Утешил ты меня, Александр Давидыч. Спасибо... Я ожил.
- С кислотцой?
- А черт его знает, не знаю. Но ты великолепный, чудный человек!
Глядя на его бледное, возбужденное, доброе лицо, Самойленко вспомнил
мнение фон Корена, что таких уничтожать нужно, и Лаевский показался ему
слабым, беззащитным ребенком, которого всякий может обидеть я уничтожить.
- А ты, когда поедешь, с матерью помирись, - сказал он. - Нехорошо.
- Да, да, непременно.
Помолчали немного. Когда выпили первую бутылку, Самойленко сказал:
- - Помирился бы ты и с фон Кореном. Оба вы прекраснейшие, умнейшие
люди, а глядите друг на дружку, как волки.
- Да, он прекраснейший, умнейший человек, - согласился Лаевский,
готовый теперь всех хвалить и прощать. - Он замечательный человек, но
сойтись с ним для меня невозможно. Нет! Наши натуры слишком различны. Я
натура вялая, слабая, подчиненная; быть может, в хорошую минуту и протянул
бы ему руку, но он отвернулся бы от меня... с презрением.
Лаевский хлебнул вина, прошелся из угла в угол и продолжал, стоя
посреди комнаты:
- Я отлично понимаю фон Корена. Это натура твердая, сильная,
деспотическая. Ты слышал, он постоянно говорит об экспедиции, и это не
пустые слова. Ему нужна пустыня, лунная ночь; кругом в палатках и под
открытым небом спят его голодные и больные, замученные тяжелыми переходами
казаки, проводники, носильщнки, доктор, священник, и не спит только один он
и, как Стенли, сидит на складном стуле и чувствует себя царем пустыни и
хозяином этих людей. Он идет, идет, идет куда-то, люди его стонут и мрут
один за другим, а он идет в идет, в конце концов погибает сам и все-таки
остается деспотом и царем пустыни, так как крест у его могилы виден
караванам за тридцать - сорок миль и царит над пустыней. Я жалею, что этот
человек не на военной службе. Из него вышел бы превосходный, гениальный
полководец. Он умел бы топить в реке свою конницу и делать из трупов мосты,
а такая смелость на войне нужнее всяких фортификаций и тактик. О, я его
отлично понимаю! Скажи: зачем он проедается здесь? Что ему тут нужно?
- Он морскую фауну изучает.
- Нет. Нет, брат, нет! - вздохнул Лаевский. - Мне на пароходе один
проезжий ученый рассказывал, что Черное море бедно фауной и что на глубине
его, благодаря изобилию сероводорода, невозможна органическая жизнь. Все
серьезные зоологи работают на биологических станциях в Неаполе или
Villefranche {Вильфранш (франц.) - небольшой город во Франции.}. Но фон
Корен самостоятелен и упрям: он работает на Черном море, потому что никто
здесь не работает; он порвал с университетом, не хочет знать ученых и
товарищей, потому что он прежде всего деспот, а потом уж зоолог. И из него,
увидишь, выйдет большой толк. Он уж и теперь мечтает, что когда вернется из
экспедиции, то выкурит из наших университетов интригу и посредственность и
скрутит ученых в бараний рог. Деспотия и в науке так же сильна, как на
войне. А живет он второе лето в этом вонючем городишке, потому что лучше
быть первым в деревне, чем в городе вторым. Он здесь король и орел; он
держит всех жителей в ежах и гнетет их своим авторитетом. Он прибрал к рукам
всех, вмешивается в чужие дела, все ему нужно, и все боятся его. Я ускользаю
из-под его лапы, он чувствует это и ненавидит меня. Не говорил ли он тебе,
что меня нужно уничтожить или отдать в общественные работы?
- Да, - засмеялся Самойленко. Лаевский тоже засмеялся и выпил вина.
- И идеалы у него деспотические, - сказал он, смеясь и закусывая
персиком. - Обыкновенные смертные если работают на общую пользу, то имеют в
виду своего ближнего: меня, тебя, одним словом, человека. Для фон Корена же
люди - щепки и ничтожества, слишком мелкие для того, чтобы быть целью его
жизни. Он работает, пойдет в экспедицию и свернет себе там шею не во имя
любви к ближнему, а во имя таких абстрактов, как человечество, будущие
поколения, идеальная порода людей. Он хлопочет об улучшении человеческой
породы, и в этом отношении мы для него только рабы, мясо для пушек, вьючные
животные; одних бы он уничтожил или законопатил на каторгу, других скрутил
бы дисциплиной, заставил бы, как Аракчеев, вставать и ложиться по барабану,
поставил бы евнухов, чтобы стеречь наше целомудрие и нравственность, велел
бы стрелять во всякого, кто выходит за круг нашей узкой, консервативной
морали, и все это во имя улучшения человеческой породы... А что такое
человеческая порода? Иллюзия, мираж... Деспоты всегда были иллюзионистами.

Я, брат, отлично понимаю его. Я ценю его и не отрицаю его значения; на
таких, как он, этот мир держится, и если бы мир был предоставлен только
одним нам, то мы, при всей своей доброте и благих намерениях, сделали бы из
него то же самое, что вот мухи из этой картины. Да.
Лаевский сел рядом с Самойленком и сказал с искренним увлечением:
- Я пустой, ничтожный, падший человек! Воздух, которым дышу, это вино,
любовь, одним словом, жизнь я до сих пор покупал ценою лжи, праздности и
малодушия. До сих пор я обманывал людей и себя, я страдал ют этого, и
страдания мои были дешевы и пошлы. Перед ненавистью фон Корена я робко гну
спину, потому что временами сам ненавижу и презираю себя.
Лаевский опять в волнении прошелся из угла в угол я сказал:
- Я рад, что ясно вижу свои недостатки и сознаю их. Это поможет мне
воскреснуть и стать другим человеком. Голубчик мой, если б ты знал, как
страстно, с какою тоской я жажду своего обновления. И, клянусь тебе, я буду
человеком! Буду! Не знаю, вино ли во мне заговорило, или оно так и есть на
самом деле, но мне кажется, что я давно уже не переживал таких светлых,
чистых минут, как сейчас у тебя.
- Пора, братец, спать... - сказал Самойленко.
- Да, да... Извини. Я сейчас.
Лаевский засуетился около мебели и окон, ища своей фуражки.
- Спасибо... - бормотал он, вздыхая. - Спасибо... Ласка и доброе слово
выше милостыни. Ты оживил меня.
Он нашел свою фуражку, остановился и виновато посмотрел на Самойленка.
- Александр Давидыч! - сказал он умоляющим голосом.
- Что?
- Позволь, голубчик, остаться у тебя ночевать!
- Сделай милость... отчего же?
Лаевский лег спать на диване и еще долго разговаривал с доктором.

Х

Дня через три после пикника к Надежде Федоровне неожиданно пришла Марья
Константиновна и, не здороваясь, не унимая шляпы, схватила ее за обе руки,
прижала их к своей груди и сказала в сильном волнении:
- Дорогая моя, я взволнована, поражена. Наш милый, симпатичный доктор
вчера передавал моему Никодиму Александрычу, что будто скончался ваш муж.
Скажите, дорогая... Скажите, это правда?
- Да, правда, он умер, - ответила Надежда Федоровна.
- Это ужасно, ужасно, дорогая! Но нет худа без добра. Ваш муж был,
вероятно, дивный, чудный, святой человек, а такие на небе нужнее, чем на
земле.
На лице у Марьи Константиновны задрожали все черточки и точечки, как
будто под кожей запрыгала мелкие иголочки, она миндально улыбнулась и
сказала восторженно, задыхаясь:
- Итак, вы свободны, дорогая. Вы можете теперь высоко держать голову и
смело глядеть людям в глаза. Отныне бог и люди благословят ваш союз с Иваном
Андреичем. Это очаровательно. Я дрожу от радости, не нахожу слов. Милая, я
буду вашею свахой... Мы с Никодимом Александрычем так любили вас, вы
позволите нам "благословить ваш законный, чистый союз. Когда, когда вы
думаете венчаться?
- Я и не думала об этом, - сказала Надежда Федоровна, освобождая свои
руки.
- Это невозможно, милая. Вы думали, думали!
- Ей-богу, не думала, - засмеялась Надежда Федоровна. - К чему нам
венчаться? Я не вижу в этом никакой надобности. Будем жить, как жили.
- Что вы говорите! - ужаснулась Марья Константиновна. - Ради бога, что
вы говорите!
- Оттого, что мы повенчаемся, не станет лучше. Напротив, даже хуже. Мы
потеряем свою свободу.
- Милая! Милая, что вы говорите! - вскрикнула Марья Константиновна,
отступая назад и всплескивая руками. - Вы экстравагантны! Опомнитесь!
Угомонитесь!
- То есть как угомониться? Я еще не жила, а вы - угомонитесь!
Надежда Федоровна вспомнила, что она в самом деле еще не жила. Кончила
курс в институте и вышла за нелюбимого человека, потом сошлась с Лаевским и
все время жила с ним на этом скучном, пустынном берегу в ожидании чего-то
лучшего. Разве это жизнь?
"А повенчаться бы следовало..." - подумала она, но вспомнила про
Кирилина и Ачмианова, покраснела и сказала:
- Нет, это невозможно. Если бы даже Иван Андреич стал просить меня об
этом на коленях, то и тогда бы я отказалась.
Марья Константиновна минуту сидела молча на диване, печальная,
серьезная, и глядела в одну точку, потом встала и проговорила холодно:
- Прощайте, милая! Извините, что побеспокоила. Хотя это для меня и не
легко, но я должна сказать вам, что с этого дня между нами все кончено и,
несмотря на мое глубокое уважение к Ивану Андреичу, дверь моего дома для вас
закрыта.

Она проговорила это с торжественностью, и сама же была подавлена своим
торжественным тоном; лицо ее опять задрожало, приняло мягкое, миндальное
выражение, она протянула испуганной, сконфуженной Надежде Федоровне обе руки
и сказала умоляюще:
- Милая моя, позвольте мне хотя одну минуту побыть вашею матерью или
старшей сестрой! Я буду откровенна с вами, как мать.
Надежда Федоровна почувствовала в своей груди такую теплоту, радость и
сострадание к себе, как будто в самом деле воскресла ее мать и стояла перед
ней. Она порывисто обняла Марью Константиновну и прижалась лицом к ее плечу.
Обе заплакали. Они сели на диван и несколько минут всхлипывали, не глядя
друг на друга и будучи не в силах выговорить ни одного слова.
- Милая, дитя мое, - начала Марья Константиновна, - я буду говорить вам
суровые истины, не щадя вас.
- Ради бога, ради бога!
- Доверьтесь мне, милая. Вы вспомните, из всех здешних дам только я
одна принимала вас. Вы ужаснули меня с первого же дня, но я была не в силах
отнестись к вам с пренебрежением, как все. Я страдала за милого. доброго
Ивана Андреича, как за сына. Молодой человек на чужой стороне, неопытен,
слаб, без матери, и я мучилась, мучилась... Муж был против знакомства с ним,
но я уговорила... убедила... Мы стали принимать Иване Андреича, а с ним,
конечно, и вас, иначе бы он оскорбился. У меня дочь, сын... Вы понимаете,
нежный детский ум, чистое сердце... аще кто соблазнит одного из малых сих...
Я принимала вас и дрожала за детей. О, когда вы будете матерью, вы поймете
мой страх. И все удивлялись, что я принимаю вас, извините, как порядочную,
намекали мне... ну конечно, сплетни, гипотезы... В глубине моей души я
осудила вас, но вы были несчастны, жалки, экстравагантны, и я страдала от
жалости.
- Но почему? Почему? - спросила Надежда Федоровна, дрожа всем телом. -
Что я кому сделала?
- Вы страшная грешница. Вы нарушили обет, который дали мужу перед
алтарем. Вы соблазнили прекрасного молодого человека, который, быть может,
если бы но встретился с вами, взял бы себе законную подругу жизни из хорошей
семьи своего круга и был бы теперь, как все. Вы погубили его молодость. Не
говорите, не говорите, милая! Я не поверю, чтобы в наших грехах был виноват
мужчина. Всегда виноваты женщины. Мужчины в домашнем быту легкомысленны,
живут умом, а не сердцем, не понимают многого, но женщина все понимает. От
нее все зависит. Ей много дано, с нее много и взыщется. О милая, если бы она
была в этом отношении глупее или слабее мужчины, то бог не вверил бы ей
воспитания мальчиков и девочек. И затем, дорогая, вы вступили на стезю
порока, забыв всякую стыдливость; другая в вашем положении укрылась бы от
людей, сидела бы дома запершись, и люди видели бы ее только в храме божием,
бледную, одетую во все черное, плачущую, и каждый бы в искреннем сокрушении
сказал: "Боже это согрешивший ангел опять возвращается к тебе..." Но вы,
милая, забыли всякую скромность, жили открыто, экстравагантно, точно
гордились грехом, вы развились, хохотали, и я, глядя на вас, дрожала от
ужаса и боялась, чтобы гром небесный не поразил нашего дома в то время,
когда вы сидите у нас. Милая, не говорите, не говорите! - вскрикнула Марья
Константиновна, заметив, что Надежда Федоровна хочет говорить. - Доверьтесь
мне, я не обману вас и не скрою от взоров вашей души ни одной истины.
Слушайте же меня, дорогая... Бог отмечает великих грешников, и вы были
отмечены. Вспомните, костюмы ваши всегда были ужасны!
Надежда Федоровна, бывшая всегда самого лучшею мнения о своих костюмах,
перестала плакать и посмотрела на нее с удивлением.
- Да, ужасны! - продолжала Марья Константиновна. - По изысканности и
пестроте ваших нарядов всякий может судить о вашем поведении. Все, глядя на
вас, посмеивались и пожимали плечами, а я страдала, страдала... И, простите
меня, милая, вы нечистоплотны! Когда мы встречались в купальне, вы
заставляли меня трепетать. Верхнее платье еще туда-сюда, но юбка, сорочка...
милая, я краснею! Бедному Ивану Андреичу тоже никто не завяжет галстука как
следует, и по белью, и по сапогам бедняжки видно, что дома за ним никто не
смотрит. И всегда он у вас, мой голубчик, голоден, и в самом деле, если дома
некому позаботиться насчет самовара и кофе, то поневоле будешь проживать в
павильоне половину своего жалованья. А дома у вас просто ужас, ужас! Во всем
городе ни у кого нет мух, а у вас от них отбою нет, все тарелки и блюдечки
черны. На окнах и на столах, посмотрите, пыль, дохлые мухи, стаканы... К
чему тут стаканы? И, милая, до сих пор у вас со стола не убрано. А в спальню
к вам войти стыдно: разбросано везде белье, висят на стенах эти ваши разные
каучуки, стоит какая-то посуда... Милая! Муж ничего не должен знать, и жена
должна быть перед ним чистой, как ангельчик! Я каждое утро просыпаюсь чуть
свет и мою холодной водой лицо, чтобы мой Никодим Александрыч не заметил,
что я заспанная.
- Это все пустяки, - зарыдала Надежда Федоровна. - Если бы я была
счастлива, но я так несчастна!
- Да, да, вы очень несчастны! - вздохнула Марья Константиновна, едва
удерживаясь, чтобы не заплакать. - И вас ожидает в будущем страшное горе!

Одинокая старость, болезни, а потом ответ на Страшном судилище... Ужасно,
ужасно! Теперь сама судьба протягивает вам руку помощи, а вы неразумно
отстраняете ее. Венчайтесь, скорее венчайтесь!
- Да, надо, надо, - сказала Надежда Федоровна, - но это невозможно!
- Почему же?
- Невозможно! О, если б вы знали!
Надежда Федоровна хотела рассказать про Кирилина и про то, как она
вчера вечером встретилась на пристани с молодым, красивым Ачмиановым и как
ей пришла в голову сумасшедшая, смешная мысль отделаться от долга в триста
рублей, ей было очень смешно, и она вернулась домой поздно вечером, чувствуя
себя бесповоротно падшей и продажной. Она сама не знала, как это случилось!
И ей хотелось теперь поклясться перед Марьей Константиновной, что она
непременно отдаст долг, но рыдания и стыд мешали ей говорить.
- Я уеду, - сказала она. - Иван Андреич пусть остается, а я уеду.
- Куда?
- В Россию.
- Но че

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.