Жанр: Классика
Дуэль
...: раз утром, когда Лаевский уходил купаться,
и в другой раз в полночь, когда он играл в карты. Вспомнив об этом, Надежда
Федоровна вся вспыхнула и оглянулась на кухарку, как бы боясь, чтобы та не
подслушала ее мыслей. Длинные, нестерпимо жаркие, скучные дни, прекрасные
томительные вечера, душные ночи, и вся эта жизнь, когда от утра до вечера не
знаешь, на что употребить ненужное время, и навязчивые мысли о том, что она
самая красивая и молодая женщина в городе, и что молодость ее проходит
даром, и сам Лаевский, честный, идейный, но однообразный, вечно шаркающий
туфлями, грызущий ногти и наскучающий своими капризами, - сделали то, что ею
мало-помалу овладели желания и она как сумасшедшая день и ночь думала об
одном и том же. В своем дыхании, во взглядах, в тоне голоса и в походке она
чувствовала только желание; шум моря говорил ей, что надо любить, вечерняя
темнота - то же, горы - то же... И когда Кирилин стал ухаживать за нею, она
была не в силах и не хотела, не могла противиться и отдалась ему...
Теперь иностранные пароходы и люди в белом напомнили ей почему-то
огромную залу; вместе с французским говором зазвенели у нее в ушах звуки
вальса, и грудь ее задрожала от беспричинной радости. Ей захотелось
танцевать и говорить по-французски.
Она с радостью соображала, что в ее измене нет ничего страшного. В ее
измене душа не участвовала: она продолжала любить Лаевского, и это видно из
того, что она ревнует его, жалеет и скучает, когда он не бывает дома.
Кирилин же оказался так себе, грубоватым, хотя и красивым, с ним все уже
порвано и больше ничего не будет. Что было, то прошло, никому до этого нет
дела, а если Лаевский узнает, то не поверит.
На берегу была только одна купальня для дам, мужчины же купались под
открытым небом. Войдя в купальню, Надежда Федоровна застала там пожилую
даму, Марью Константиновну Битюгову, жену чиновника, и ее пятнадцатилетнюю
дочь Катю, гимназистку; обе они сидели на лавочке и раздевались. Марья
Константиновна была добрая, восторженная и деликатная особа, говорившая
протяжно и с пафосом. До тридцати двух лет она жила в гувернантках, потом
вышла за чиновника Битюгова, маленького, лысого человека, зачесывавшего
волосы на виски и очень смирного. До сих пор она была влюблена в него,
ревновала, краснела при слове "любовь" и уверяла всех, что она очень
счастлива.
- Дорогая моя! - сказала она восторженно, увидев Надежду Федоровну и
придавая своему лицу выражение, которое все ее знакомые называли миндальным.
- Милая, как приятно, что вы пришли! Мы будем купаться вместе - это
очаровательно!
Ольга быстро сбросила с себя платье и сорочку и стала раздевать свою
барыню.
- Сегодня погода не такая жаркая, как вчера, не правда ли? - сказала
Надежда Федоровна, пожимаясь от грубых прикосновений голой кухарки. - Вчера
я едва не умерла от духоты!
- О да, моя милая! Я сама едва не задохнулась. Верите ли, я вчера
купалась три раза... представьте, милая, три раза! Даже Никодим Александрыч
беспокоился.
"Ну, можно ли быть такими некрасивыми?" - подумала Надежда Федоровна,
поглядев на Ольгу и на чиновницу; она взглянула на Катю и подумала: "Девочка
недурно сложена".
- Ваш Никодим Александрыч очень, очень мил! - сказала она. - Я в него
просто влюблена.
- Ха-ха-ха! - принужденно засмеялась Марья Константиновна. - Это
очаровательно!
Освободившись от одежи, Надежда Федоровна почувствовала желание лететь.
И ей казалось, что если бы она взмахнула руками, то непременно бы улетела
вверх. Раздевшись, она заметила, что Ольга брезгливо смотрит на ее белое
тело. Ольга, молодая солдатка, жила с законным мужем и потому считала себя
лучше и выше ее. Надежда Федоровна чувствовала также, что Марья
Константиновна и Катя не уважают и боятся ее. Это было неприятно, и, чтобы
поднять себя в их мнении, она сказала:
- У нас в Петербурге дачная жизнь теперь в разгаре. У меня и у мужа
столько знакомых! Надо бы съездить повидаться.
- Ваш муж, кажется, инженер? - робко спросила Марья Константиновна.
- Я говорю о Лаевском. У него очень много знакомых. Но, к сожалению,
его мать, гордая аристократка, недалекая...
Надежда Федоровна не договорила и бросилась в воду; за нею полезли
Марья Константиновна и Катя.
- У нас в свете очень много предрассудков, - продолжала Надежда
Федоровна, - и живется не так легко, как кажется.
Марья Константиновна, служившая гувернанткою в аристократических
семействах и знавшая толк в свете, сказала:
- О да! Верите ли, милая, у Гаратынских и к завтраку и к обеду
требовался непременно туалет, так что я, точно актриса, кроме жалованья,
получала еще и на гардероб.
Она стала между Надеждой Федоровной и Катей, как бы загораживая свою
дочь от той воды, которая омывала Надежду Федоровну. В открытую дверь,
выходившую наружу в море, было видно, как кто-то плыл в ста шагах от
купальни.
- Мама, это наш Костя! - сказала Катя.
- Ах, ах! - закудахтала Марья Константиновна и испуге. - Ах! Костя, -
закричала она, - вернись! Костя, вернись!
Костя, мальчик лет четырнадцати, чтобы похвастать своею храбростью
перед матерью и сестрой, нырнул и поплыл дальше, но утомился и поспешил
назад, и по его серьезному, напряженному лицу видно было, что он не верил и
свои силы.
- Беда с этими мальчиками, милая! - сказала Марья Константиновна,
успокаиваясь. - Того и гляди свернет себе шею. Ах, милая, как приятно и в то
же время как тяжело быть матерью! Всего боишься.
Надежда Федоровна надела свою соломенную шляпу и бросилась наружу в
море. Она отплыла сажени на четыре и легла на спину. Ей были видны море до
горизонта, пароходы, люди на берегу, город, и все это вместе со зноем и
прозрачными нежными волнами раздражало ее и шептало ей, что надо жить,
жить... Мимо нее быстро, энергически разрезывая волны и воздух, пронеслась
парусная лодка; мужчина, сидевший у руля, глядел на нее, и ей приятно было,
что на нее глядят...
Выкупавшись, дамы оделись и пошли вместе.
- У меня через день бывает лихорадка, а между тем я не худею, -
говорила Надежда Федоровна, облизывая свои соленые от купанья губы и отвечая
улыбкой на поклоны знакомых. - Я всегда была полной и теперь, кажется, еще
больше пополнела.
- Это, милая, от расположения. Если кто не расположен к полноте, как я,
например, то никакая пища не поможет. Однако, милая, вы измочили свою шляпу.
- Ничего, высохнет.
Надежда Федоровна опять увидела людей в белом, которые ходили по
набережной и разговаривали по-французски; и почему-то опять в груди у нее
заволновалась радость и смутно припомнилась ей какая-то большая зала, в
которой она когда-то танцевала или которая, быть может, когда-то снилась ей.
И что-то в самой глубине души смутно и глухо шептало ей, что она мелкая,
пошлая, дрянная, ничтожная женщина...
Марья Константиновна остановилась около своих ворот и пригласила ее
зайти посидеть.
- Зайдите, моя дорогая! - сказала она умоляющим голосом и в то же время
поглядела на Надежду Федоровну с тоской и с надеждой: авось откажется и не
зайдет!
- С удовольствием, - согласилась Надежда Федоровна. - Вы знаете, как я
люблю бывать у вас!
И она вошла в дом. Марья Константиновна усадила ее, дала кофе,
накормила сдобными булками, потом показала ей фотографии своих бывших
воспитанниц барышень Гаратынских, которые уже повыходили замуж, показала
также экзаменационные отметки Кати и Кости; отметки были очень хорошие, но
чтобы они показались еще лучше, она со вздохом пожаловалась на то, как
трудно теперь учиться в гимназии... Она ухаживала за гостьей и в то же время
жалела ее и страдала от мысли, что Надежда Федоровна своим присутствием
может дурно повлиять на нравственность Кости и Кати, и радовалась, что ее
Никодима Александрыча не было дома. Так как, но ее мнению, все мужчины любят
"таких", то Надежда Федоровна могла дурно повлиять и на Никоднма
Александрыча.
Разговаривая с гостьей, Марья Константиновна все время помнила, что
сегодня вечером будет пикник и что фон Корен убедительно просил не говорить
об этом макакам, то есть Лаевскому и Надежде Федоровне, но она нечаянно
проговорилась, вся вспыхнула и сказала в смущении:
- Надеюсь, и вы будете!
Условились ехать за семь верст от города по дороге к югу, остановиться
около духана, при слиянии двух речек - Черной и Желтой, и варить там уху.
Выехали в начале шестого часа. Впереди всех. в шарабане, ехали Самойленко и
Лаевский, за ними в коляске, заложенной в тройку, Марья Константиновна,
Надежда Федоровна, Катя и Костя; при них была корзина с провизией и посуда.
В следующем экипаже ехали пристав Кирилин и молодой Ачмианов, сын того
самого купца Лчмианова, которому Надежда Федоровна была должна триста
рублей, и против них на скамеечке, скорчившись и поджав ноги, сидел Никодим
Александрыч, маленький, аккуратненький, с зачесанными височками. Позади всех
ехали фон Корен и дьякон; у дьякона в ногах стояла корзина с рыбой.
- Пррава! - кричал во все горло Самойленко, когда попадалась навстречу
арба или абхазец верхом на осле.
- Через два года, когда у меня будут готовы средства и люди, я
отправлюсь в экспедицию, - рассказывал фон Корен дьякону. - Я пройду берегом
от Владивостока до Берингова пролива и потом от пролива до устья Енисея. Мы
начертим карту, изучим фауну и флору и обстоятельно займемся геологией,
антропологическими и этнографическими исследованиями. От вас зависит поехать
со мною или нет.
- Это невозможно, - сказал дьякон.
- Почему?
- Я человек зависимый, семейный.
- Дьяконица вас отпустит. Мы ее обеспечим. Еще? лучше, если бы вы
убедили ее, для общей пользы, постричься в монахини; это дало бы вам
возможность самому постричься и поехать в экспедицию иеромонахом. Я могу вял
устроить это.
Дьякон молчал.
- Вы свою богословскую часть хорошо знаете? - спросил зоолог.
- Плоховато.
- Гм... Я вам не могу сделать никаких указаний на этот счет, потому что
я сам мало знаком с богословием, Вы дайте мне списочек книг, какие вам
нужны, и я вышлю вам зимою из Петербурга. Вам также нужно будет прочесть
записки духовных путешественников; между ними попадаются хорошие этнологи и
знатоки восточных языков. Когда вы ознакомитесь с их манерой, вам легче
будет приступить к делу. Ну, а пока книг нет, не теряйте времени попусту,
ходите ко мне, и мы займемся компасом, пройдем метеорологию. Все это
необходимо.
- Так-то так... - пробормотал дьякон и засмеялся. - Я просил себе места
в средней России, и мой дядя-протоиерей обещал мне поспособствовать. Если я
поеду с вами, то выйдет, что я их даром беспокоил.
- Не понимаю я ваших колебаний. Продолжая быть обыкновенным дьяконом,
который обязан служить только по праздникам, а в остальные дни почивать от
дел, вы и через десять лет останетесь все таким же, как? Те вы теперь, и
прибавятся у вас разве только усы и бородка, тогда как, вернувшись из
экспедиции, через эти же десять лет вы будете другим человеком, вы
обогатитесь сознанием, что вами кое-что сделано.
Из дамского экипажа послышались крики ужаса и восторга. Экипажи ехали
по дороге, прорытой в совершенно отвесном скалистом берегу, и всем казалось,
что они скачут по полке, приделанной к высокой стене, и что сейчас экипажи
свалятся в пропасть. Направо расстилалось море, налево - была неровная
коричневая стена с черными пятнами, красными жилами и ползучими корневищами,
а сверху, нагнувшись, точно со страхом и любопытством, смотрели вниз
кудрявые хвои. Через минуту опять визг и смех: пришлось ехать под громадным
нависшим камнем.
- Не понимаю, за каким таким чертом я еду с вами, - сказал Лаевский. -
Как глупо и пошло! Мне надо ехать на север, бежать, спасаться, а я почему-то
еду на этот дурацкий пикник.
- А ты посмотри, какая панорама! - сказал ему Самойленко, когда лошади
повернули влево и открылась долина Желтой речки и блеснула сама речка -
желтая, мутная, сумасшедшая...
- Ничего я, Саша, не вижу в этом хорошего, - ответил Лаевский. -
Восторгаться постоянно природой - это значит показывать скудость своего
воображения. В уравнении с тем, что мне может дать мое воображение, все эти
ручейки и скалы - дрянь и больше ничего.
Коляски ехали уже по берегу речки. Высокие гористые берега мало-помалу
сходились, долина суживалась и представлялась впереди ущельем; каменистая
гора, около которой ехали, была сколочена природою из громадных камней,
давивших друг друга с такой страшной силой, что при взгляде на них
Самойленко всякий раз невольно кряхтел. Мрачная и красивая гора местами
прорезывалась узкими трещинами и ущельями, из которых веяло на ехавших
влагой и таинственностью; сквозь ущелья видны были другие горы, бурые,
розовые, лиловые, дымчатые или залитые ярким светом. Слышалось изредка,
когда проезжали мимо ущелий, как где-то с высоты падала вода и шлепала по
камням.
- Ах, проклятые горы, - вздыхал Лаевский, - как они мне надоели!
В том месте, где Черная речка впадала в Желтую и черная вода, похожая
на чернила, пачкала желтую и боролась с ней, в стороне от дороги стоял духан
татарин". Кербалая с русским флагом на крыше и с вывеской, написанной мелом:
"Приятный духан"; около него был небольшой садик, обнесенный плетнем, где
стояли столы и скамьи, и среди жалкого колючего кустарника возвышался
один-единственный кипарис, красивый и темный.
Кербалай, маленький, юркий татарин, в синей рубахе и белом фартуке,
стоял на дороге и, взявшись за живот, низко кланялся навстречу экипажам и,
улыбаясь, показывал свои белые блестящие зубы.
- Здорово, Кербалайка! - крикнул ему Самойленко. - Мы отъедем немножко
дальше, а ты тащи туда самовар и стулья! Живо!
Кербалай кивал своей стриженой головой и что-то бормотал, и только
сидевшие в заднем экипаже могли расслышать: "Есть форели, ваше
превосходительство".
- Тащи, тащи! - сказал ему фон Кореи. Отъехав шагов пятьсот от духана,
экипажи остановились. Самойленко выбрал небольшой лужок, на котором были
разбросаны камни, удобные для сиденья, и лежало дерево, поваленное бурей, с
вывороченным мохнатым корнем и с высохшими желтыми иглами. Тут через речку
был перекинут жидкий бревенчатый мост, и на другом берегу, как раз напротив,
на четырех невысоких сваях стоял сарайчик, сушильня для кукурузы,
напоминавшая сказочную избушку на курьих ножках; от ее двери вниз спускалась
лесенка.
Первое впечатление у всех было такое, как будто они никогда не
выберутся отсюда. Со всех сторон, куда ни посмотришь, громоздились и
надвигались горы, и быстро, быстро со стороны духана и темного кипариса
набегала вечерняя тень, и от этого узкая кривая долина Черной речки
становилась уже, а горы выше. Слышно было, как ворчала река и без умолку
кричали цикады.
- Очаровательно! - сказала Марья Константиновна, делая глубокие
вдыхания от восторга. - Дети, посмотрите, как хорошо! Какая тишина!
- Да, в самом деле хорошо, - согласился Лаевский, которому понравился
вид и почему-то, когда он посмотрел на небо и потом на синий дымок,
выходивший из трубы духана, вдруг стало грустно. - Да, хорошо! - повторил
он.
- Иван Андреич, опишите этот вид! - сказала слезливо Марья
Константиновна.
- Зачем? - спросил Лаевский. - Впечатление лучше всякого описания. Это
богатство красок я звуков, какое всякий получает от природы путем
впечатлений, писатели выбалтывают в безобразном, неузнаваемом виде.
- Будто бы? - холодно спросил фон Корен, выбрав себе самый большой
камень около воды и стараясь взобраться на него и сесть. - Будто бы? -
повторил он, глядя в упор на Лаевского. - А Ромео и Джульетта? А, например,
Украинская ночь Пушкина? Природа должна прийти и в ножки поклониться.
- Пожалуй... - согласился Лаевский, которому было лень соображать и
противоречить. - Впрочем, - сказал он немного погодя, - что такое Ромео и
Джульетта в сущности? Красивая, поэтическая, святая любовь - это розы, под
которыми хотят спрятать гниль. Ромео - такое же животное, как и все.
- О чем с вами ни заговоришь, вы все сводите к... Фон Кореи оглянулся
на Катю и не договорил.
- К чему я свожу? - спросил Лаевский.
- Вам говоришь, например, "как красива кисть винограда!", а вы: "да, но
как она безобразна, когда ее жуют и переваривают в желудках". К чему это
говорить? Не ново и... вообще странная манера.
Лаевский знал, что его не любит фон Корен, и потому боялся его и в его
присутствии чувствовал себя так, как будто всем было тесно и за спиной стоял
кто-то. он ничего не ответил, отошел в сторону и пожалел, что поехал.
- Господа, марш за хворостом для костра! - скомандовал Самойленко.
Все разбрелись куда попало, и на месте остались только Кирилин,
Ачмианов и Никодим Александрыч. Кербалай принес стулья, разостлал на земле
ковер и поставил несколько бутылок вина. Пристав Кирилин, высокий, видный
мужчина, во всякую погоду носивший сверх кителя шинель, своею горделивою
осанкою, важной походкой и густым, несколько хриплым голосом напоминал
провинциальных полицеймейстеров из молодых. Выражение у него было грустное и
сонное, как будто его только что разбудили против его желания.
- Ты что же это, скотина, принес? - спросил он у Кербалая, медленно
выговаривая каждое слово. - Я приказывал тебе подать кварели, а ты что
принес, татарская морда? А? Кого?
- У нас много своего вина, Егор Алексеич, - робко и вежливо заметил
Никодим Александрыч.
- Что-с? Но я желаю, чтобы и мое вино было. Я участвую в пикнике и,
полагаю, имею полное право внести свою долю. По-ла-гаю! Принести десять
бутылок кварели!
- Для чего так много? - удивился Никодим Александрыч, знавший, что у
Кирилина не было денег.
- Двадцать бутылок! Тридцать! - крикнул Кирилин.
- Ничего, пусть, - шепнул Ачмианов Никодиму Александрычу, - я заплачу.
Надежда Федоровна была в веселом, шаловливом настроении. Ей хотелось
прыгать, хохотать, кричать, дразнить, кокетничать. В своем дешевом платье из
ситчика с голубыми глазками, в красных туфельках и в той же самой соломенной
шляпе она казалась себе маленькой, простенькой, легкой и воздушной, как
бабочка. Она пробежала по жидкому мостику и минуту глядела в воду, чтобы
закружилась голова, потом вскрикнула и со смехом побежала на ту сторону к
сушильне, и ей казалось, что все мужчины и даже Кербалай любовались ею.
Когда в быстро наступавших потемках деревья сливались с горами, лошади с
экипажами и в окнах духана блеснул огонек, она по тропинке, которая вилась
между камнями и колючими кустами, взобралась на гору и села на камень. Внизу
уже горел костер. Около огня с засученными рукавами двигался дьякон, и его
длинная черная тень радиусом ходила вокруг костра; он подкладывал хворост и
ложкой, привязанной к длинной палке, мешал в котле. Самойленко, с
медно-красным лицом, хлопотал около огня, как у себя в кухне, и кричал
свирепо:
- Где же соль, господа? Небось забыли? Что же эта все расселись, как
помещики, а я один хлопочи?
На поваленном дереве рядышком сидели Лаевский и Никодим Александрыч и
задумчиво смотрели на огонь Марья Константиновна, Катя и Костя вынимали из
корзин чайную посуду и тарелки. Фон Корен, скрестив руки и поставив одну
ногу на камень, стоял на берегу около самой воды и о чем-то думал. Красные
пятна от костра вместе с тенями ходили по земле около темных человеческих
фигур, дрожали на горе, на деревьях, на мосту, на сушильне; на другой
стороне обрывистый, изрытый бережок весь был освещен, мигал и отражался в
речке, и быстро бегущая бурливая вода рвала на части его отражение.
Дьякон пошел за рыбой, которую на берегу чистил и мыл Кербалай, но на
полдороге остановился и посмотрел вокруг.
"Боже мой, как хорошо! - подумал он. - Люди, камни, огонь, сумерки,
уродливое дерево - ничего больше, но как хорошо!"
На том берегу около сушильни появились какие-то незнакомые люди.
Оттого, что свет мелькал и дым от костра несло на ту сторону, нельзя было
рассмотреть всех этих людей сразу, а видны были по частям то мохнатая шапка
и седая борода, то синяя рубаха, то лохмотья от плеч до колен и кинжал
поперек живота, то молодое смуглое лицо с черными бровями, такими густыми и
резкими, как будто они были написаны углем. Человек пять из них сели в
кружок на земле, а остальные пять пошли в сушильню. Один стал в дверях
спиною к костру и, заложив руки назад, стал рассказывать что-то, должно быть
очень интересное, потому что, когда Самойленко подложил хворосту и костер
вспыхнул, брызнул искрами и ярко осветил сушильню, было видно, как из дверей
глядели две физиономии, спокойные, выражавшие глубокое внимание, и как те,
которые сидели в кружок, обернулись и стали прислушиваться к рассказу.
Немного погодя сидевшие в кружок тихо запели что-то протяжное, мелодичное,
похожее на великопостную церковную песню... Слушая их, дьякон вообразил, что
будет с ним через десять лет, когда он вернется из экспедиции: он - молодой
иеромонах-миссионер, автор с именем и великолепным прошлым; его посвящают в
архимандриты, потом в архиереи; он служит в кафедральном соборе обедню; в
золотой митре, с панагией выходит на амвон и, осеняя массу народа трикирием
и дикирием, возглашает:
"Призри с небесе, боже, и веждь и посети виноград сей, его же насади
десница твоя!" А дети ангельскими голосами поют в ответ: "Святый боже..."
- Дьякон, где же рыба? - послышался голос Самойленка.
Вернувшись к костру, дьякон вообразил, как в жаркий июльский день по
пыльной дороге идет крестный ход; впереди мужики несут хоругви, а бабы и
девки и - иконы, за ними мальчишки-певчие и дьячок с подвязанной щекой и с
соломой в волосах, потом, по порядку, он, дьякон, за ним поп в скуфейке и с
крестом, а сзади пылит толпа мужиков, баб, мальчишек; тут же в толпе попадья
и дьяконица в платочках. Поют певчие, ревут дети, кричат перепела,
заливается жаворонок... Вот остановились и покропили святой водой стадо...
Пошли дальше и с коленопреклонением попросили дождя. Потом закуска,
разговоры...
"И это тоже хорошо..." - подумал дьякон.
Кирилин и Ачмианов взбирались на гору по тропинке. Ачмианов отстал и
остановился, а Кирилин подошел к Надежде Федоровне.
- Добрый вечер! - сказал он, делая под козырек.
- Добрый вечер.
- Да-с! - сказал Кирилин, глядя на небо и думая.
- Что - да-с? - спросила Надежда Федоровна, помолчав немного и замечая,
что Ачмианов наблюдает за ними обоими.
- Итак, значит, - медленно выговорил офицер, - наша любовь увяла, не
успев расцвесть, так сказать. Как прикажете это понять? Кокетство это с
вашей стороны в своем роде или же вы считаете меня шалопаем, с которым нужно
поступать как угодно?
- Это была ошибка! Оставьте меня! - сказала резко Надежда Федоровна, в
этот прекрасный, чудесный вечер глядя на него со страхом и спрашивая себя в
недоумении: неужели в самом деле была минута, когда этот человек нравился ей
и был близок?
- Так-с! - сказал Кирилин; он молча постоял немного, подумал и сказал:
- Что ж? Подождем, когда вы будете в лучшем настроении, а пока смею вас
уверить, я человек порядочный и сомневаться в этом никому не позволю. Мной
играть нельзя! Adieu! {Прощайте! (франц.).}
Он сделал под козырек и пошел в сторону, пробираясь меж кустами.
Немного погодя нерешительно подошел Ачмианов.
- Хороший вечер сегодня! - сказал он с легким армянским акцентом.
Он был недурен собой, одевался по моде, держался просто, как
благовоспитанный юноша, но Надежда Федоровна не любила его за то, что была
должна его отцу триста рублей; ей неприятно было также, что на пикник
пригласили лавочника, и было неприятно, что он подошел к ней именно в этот
вечер, когда на душе у нее было так чисто.
- Вообще пикник удался, - сказал он, помолчав.
- Да, - согласилась она и, как будто только что вспомнив про свой долг,
сказала небрежно: - Да, скажите в своем магазине, что на днях зайдет Иван
Андреич и заплатит там триста... или не помню сколько.
- Я готов дать еще триста, только чтобы вы каждый день не напоминали об
этом долге. К чему проза?
Надежда Федоровна засмеялась; ей пришла в голову смешная мысль, что
если бы она была недостаточно нравственной и пожелала, то в одну минуту
могла бы отделаться от долга. Если бы, например, этому красивому, молодому
дурачку вскружить голову! Как бы это, в сущности, было смешно, нелепо, дико!
И ей вдруг захотелось влюбить, обобрать, бросить, потом посмотреть, что из
этого выйдет.
- Позвольте дать вам один совет, - робко сказал Ачмианов. - Прошу вас,
остерегайтесь Кирилина. Он всюду рассказывает про вас ужасные вещи.
- Мне неинтересно знать, что рассказывает про меня всякий дурак, -
сказала холодно Надежда Федоровна, и ею овладело беспокойство, и смешная
мысль поиграть молодым, хорошеньким Ачмиановым вдруг потеряла свою прелесть.
- Надо вниз идти, - сказала она. - Зовут. Внизу уже была готова уха. Ее
разливали по тарелкам и ели с тем священнодействием, с каким это делается
только на пикниках; и все находили, что уха очень вкусна и что дома они
никогда не ели ничего такого вкусного. Как это водится на всех пикниках,
теряясь в массе салфеток, свертков, ненужных, ползающих от ветра сальных
бумаг, не знали, где чей стакан и где чей хлеб
...Закладка в соц.сетях
