Жанр: Классика

Жизнь Арсеньева.

сторінка №17

Ах, тут
феи на лугу кружатся, а тут гремят водопады! Эти феи одно из самых
ненавистных мне слов! Хуже газетного "чреватый"!
Она уверяла себя в своей страстной любви к театру, а я ненавидел его,
все больше убеждался, что талантливость большинства актеров и актрис есть
только их наилучшее по сравнению с другими умение быть пошлыми, наилучше
притворяться по самым пошлым образцам творцами, художниками. Все эти вечные
свахи в шелковых повойниках лукового цвета и турецких шалях, с
подобострастными ужимками и сладким говорком изгибающиеся перед Тит
Титычами, с неизменной гордой истовостью откидывающимися назад и непременно
прикладывающими растопыренную левую руку к сердцу, к боковому карману
длиннополого сюртука; эти свиноподобные городничие и вертлявые {293}
Хлестаковы, мрачно и чревно хрипящие Осипы, поганенькие Репетиловы, фатовски
негодующие Чацкие, эти Фамусовы, играющие перстами и выпячивающие, точно
сливы, жирные актерские губы; эти Гамлеты в плащах факельщиков, в шляпах с
кудрявыми перьями, с развратно-томными, подведенными глазами, с
черно-бархатными ляжками и плебейскими плоскими ступнями, — все это
приводило меня просто в содрогание. А опера! Риголетто, изогнутый в три
погибели, с ножками раз навсегда раскинутыми врозь вопреки всем законам
естества и связанными в коленках! Сусанин, гробно и блаженно закатывающий
глаза к небу и выводящий с перекатами: "Ты взойдешь, моя заря", мельник из
"Русалки" с худыми, как сучья, дико раскинутыми и грозно трясущимися руками,
с которых, однако, не снято обручальное кольцо, и в таких лохмотьях, в столь
истерзанных, зубчатых портках, точно его рвала целая стая бешеных собак!
В спорах о театре мы никогда ни до чего не договаривались: теряли
всякую уступчивость, всякое понимание друг друга. Вот знаменитый
провинциальный актер, гастролируя в Орле, выступает в "Записках
сумасшедшего", и все жадно следят, восхищаются, как он, сидя на больничной
койке, в халате, с неумеренно-небритым бабьим лицом, долго, мучительно-долго
молчит, замирая в каком-то идиотски-радостном и все растущем удивлении,
потом тихо, тихо подымает палец и наконец, с невероятной медленностью, с
нестерпимой выразительностью, зверски выворачивая челюсть, начинает слог за
слогом:
"Се-го-дня-шнего дня ..." Вот, на другой день, он еще великолепнее
притворяется Любимом Торцовым, а на третий — сизоносым, засаленным
Мармеладовым:
"А осмелюсь ли, милостивый государь мой, обратиться к вам с разговором
приличным?" — Вот знаменитая актриса пишет на сцене письмо — вдруг решила
написать что-то роковое и, быстро сев за стол, обмакнула {294} сухое перо в
сухую чернильницу, в одно мгновение сделала три длинных линии по бумаге,
сунула ее в конверт, звякнула в колокольчик и коротко и сухо приказала
появившейся хорошенькой горничной в белом фартучке: "Немедленно отправьте
это с посыльным!"-- Каждый раз после такого вечера в театре мы с ней кричим
друг на друга, не давая спать Авиловой, до трех часов ночи, и я кляну уже не
только гоголевского сумасшедшего, Торцова и Мармеладова, но и Гоголя,
Островского, Достоевского ...
— Но, допустим, вы правы, — кричит она, уже бледная, с потемневшими
глазами и потому особенно прелестная, — почему все-таки приходите вы в
такую ярость? Надя, спроси его!
— Потому, — кричу я в ответ, — что за одно то, как актер произносит
слово "аромат" — "а-ро-мат!" — я готов задушить его!
И такой же крик подымался между нами после каждой нашей встречи с
людьми из всякого орловского общества. Я страстно желал делиться с ней
наслаждением своей наблюдательности, изощрением в этой наблюдательности,
хотел заразить ее своим беспощадным отношением к окружающему и с отчаянием
видел, что выходит нечто совершенно противоположное моему желанию сделать ее
соучастницей своих чувств и мыслей. Я однажды сказал:
— Если б ты знала, сколько у меня врагов!
— Каких? Где? — спросила она.
— Всяких, всюду: в гостинице, в магазинах, на улице, на вокзале...
— Кто же эти враги?
— Да все, все! Какое количество мерзких лиц и тел! Ведь это даже
апостол Павел сказал "Не всякая плоть такая же плот, но иная плоть у
человеков, иная у скотов..." Некоторые просто {295} страшны! На ходу так
кладут ступни, так держат тело в наклон, точно они только вчера поднялись с
четверенек. Вот я вчера долго шел по Волховской сзади широкоплечего,
плотного полицейского пристава, не спуская глаз с его толстой спины в
шинели, с икр в блестящих крепко выпуклых голенищах: ах, как пожирал я эти
голенища, их сапожный запах, сукно этой серой добротной шинели, пуговицы на
ее хлястике и все это сильное сорокалетнее животное во всей его воинской
сбруе!
— Как тебе не совестно! — сказала она с брезгливым сожалением. --
Неужели ты, правда, такой злой, гадкий? Не понимаю я тебя вообще. Ты весь из
каких-то удивительных противоположностей!

IX


И все-таки, приходя по утрам в редакцию, я все радостней, родственней
встречал на вешалке ее серую шубку, в которой была как бы сама она, какая-то
очень женственна часть ее, а под вешалкой — милые серые ботики, часть
наиболее трогательная. От нетерпения поскорее увидать ее я приходил раньше
всех, садился за свою работу, — просматривал и правил провинциальные
корреспонденции, прочитывал столичные газеты, составлял по ним "собственные
телеграммы", чуть не заново переписывал некоторые рассказы провинциальных
беллетристов, а сам слушал, ждал — и вот наконец: быстрые шаги, шелест
юбки! Она подбегала, вся точно совсем новая, с прохладными душистыми руками,
с молодым и особенно полным после крепкого сна блеском глаз, поспешно
оглядывалась и целовала меня. Так же забегала она порой ко мне в гостиницу,
вся морозно пахнущая мехом шубки, зимним воздухом. Я целовал ее
яблочно-холодное лицо, обнимая под шубкой все то теплое, нежное, что было ее
телом и платьем, она, смеясь, увертывалась, — "пусти, я по делу пришла!" --
звонила коридорному, при себе приказывала убрать комнату, сама помогала
ему...
Я однажды нечаянно услыхал ее разговор с Авиловой, — они как-то
вечером сидели в столовой и откровенно говорили обо мне, думая что я в
типографии. Авилова спрашивала:
— Лика, милая, но что же дальше? Ты знаешь мое отношение к нему, он,
конечно, очень мил, я понимаю, ты увлеклась... Но дальше-то что?
{297} Я точно в пропасть полетел. Как, я "очень мил", не более! Она
всего-навсего только "увлеклась"! Ответ был еще ужаснее:
— Но что же я могу? Я не вижу никакого выхода ...
При этих словах во мне вспыхнуло такое бешенство, что я уже готов был
кинуться в столовую, крикнуть, что выход есть, что через час ноги моей
больше не будет в Орле, — как вдруг она опять заговорила:
— Как же ты, Надя, не видишь, что я действительно люблю его! А потом,
ты его все-таки не знаешь, — он в тысячу раз лучше, чем кажется...
Да, я мог казаться гораздо хуже, чем был. Я жил напряженно, тревожно,
часто держался с людьми жестко, заносчиво, легко впадал в тоску, в отчаяние;
однако, легко и менялся, как только видел, что ничто не угрожает нашему с
ней ладу, никто на нее не посягает: тут ко мне тотчас возвращалась вся
прирожденная мне готовность быть добрым, простосердечным, радостным. Если я
знал, что какой-нибудь вечер, на который мы собирались с ней, не принесет
мне ни обиды, ни боли, как празднично я собирался, как нравился сам себе,
глядясь в зеркало, любуясь своими глазами, темными пятнами молодого румянца,
белоснежной рубашкой, подкрахмаленные складки которой расклеивались,
разрывались с восхитительным треском! Каким счастьем были для меня балы,
если на них не страдала моя ревность! Каждый раз перед балом я переживал
жестокие минуты, — нужно было надевать фрак покойного мужа Авиловой,
совершенно, правда, новый, кажется, ни разу не надеванный и все же меня как
бы пронзавший. Но минуты эти забывались — стоило только выйти из дома,
дохнуть морозом, увидать пестрое звездное небо, быстро сесть в извозчичьи
санки...
Бог знает, зачем украшали ярко блиставшие входы {298} бальных собраний
какими-то красно-полосатыми шатрами, зачем разыгрывалась перед ними такая
щеголеватая свирепость квартальных, командовавших съездом! Но все равно --
это был уж бал, этот странный вход, ярко и бело заливавший каленым светом
перемешанный сахарный снег перед ним, и вся эта игра в быстроту и в лад,
четкий полицейский крик, мерзлые полицейские усы в струну, блестящие сапоги,
топчущиеся в снегу, как-то особенно вывернутые и спрятанные в карманы руки в
белых вязаных перчатках. Чуть не все подъезжавшие мужчины были в формах, --
много форм было когда-то в России, — и все были вызывающе возбуждены своими
чинами, формами, — я еще тогда заметил, что люди, даже всю жизнь владеющие
всякими высшими положениями и титулами, никогда за всю жизнь не могут к ним
привыкнуть. Эти подъезжавшие всегда и меня возбуждали, тотчас становились
предметом моей мгновенно обостряющейся неприязненной зоркости. Зато женщины
были почти все милы, желанны. Они очаровательно освобождали себя в вестибюле
от мехов и капоров, быстро становясь как раз теми, которыми и надлежало идти
по красным коврам широких лестниц столь волшебными, умножающимися в зеркалах
толпами. А потом — эта великолепная пустота залы, предшествующая балу, ее
свежий холод, тяжкая гроздь люстры, насквозь играющей алмазным сиянием,
огромные нагие окна, лоск и еще вольная просторность паркета, запах живых
цветов, пудры, духов, бальной белой лайки — и все это волнение при виде все
прибывающего бального люда, ожидание звучности первого грома с хор, первой
пары, вылетающей вдруг в эту ширь еще девственной залы, — пары всегда самой
уверенной в себе, самой ловкой.
Я уезжал на бал всегда раньше их. Когда приезжал, еще длился съезд,
внизу еще заваливали служителей {299} пахучими шубами, шубками, шинелями,
воздух везде был резок для тонкого фрака. Тут я, в этом чужом фраке, с
гладкой прической, стройный, как будто еще больше похудевший, ставший
легким, всем чужой, одинокий, — какой-то странно-гордый молодой человек,
состоящий в какой-то странной роли при редакции — чувствовал себя сперва
так трезво, ясно и так отдельно от всех, точно был чем-то вроде ледяного
зеркала. Потом делалось все людней и шумней, музыка гремела привычней, в
дверях залы уже теснились, женщин все прибывало, воздух становился гуще,
теплей, и я как бы хмелел, на женщин смотрел все смелее, а на мужчин все
заносчивее, скользил в толпе все ритмичней, извинялся, задевая какой-нибудь
фрак или мундир, все вежливей и надменней ...

Потом вдруг видел их, — вот они, осторожно, с полуулыбками,
пробираются в толпе — и сердце обрывалось родственно и как-то неловко и
удивленно: они и не они, те и не те. Особенно она — совсем не та! Меня
каждый раз поражала в эту минуту ее юность, тонкость: схваченный корсетом
стан, легкое и такое непорочно-праздничное платьице, обнаженные от перчаток
до плечей и озябшие, ставшие отрочески сиреневыми руки, еще неуверенное
выражение лица... только прическа высокая, как у светской красавицы, и в
этом что-то особенно влекущее, но как бы уже готовое к свободе от меня, к
измене мне и даже как будто к сокровенной порочности. Вскоре к ней
кто-нибудь подбегал, с привычной бальной поспешностью низко кланялся, она
передавала веер Авиловой и как будто рассеянно, с грацией клала руку ему на
плечо и, кружась, скользя на носках, исчезала, терялась в кружащейся толпе,
шуме, музыке. И я как-то прощально и уже с холодом враждебности смотрел ей
вслед.
Маленькая, живая, всегда вся крепко и весело собранная Авилова тоже
удивляла меня на балу своей {300} молодостью, сияющей миловидностью. Это на
балу вдруг понял я однажды, что ведь ей всего двадцать шесть лет, и впервые,
не решаясь верить себе, догадался о причине странной перемены, происшедшей в
ее обращении со мной в эту зиму, — о том, что она может любить и ревновать
меня.

Х

Потом мы надолго расстались.
Началось с того, что неожиданно приехал доктор.
Войдя однажды в солнечное морозное утро в прихожую редакции, я вдруг
почувствовал крепкий запах каких-то очень знакомых папирос и услыхал
оживленные голоса и смех в столовой. Я приостановился — что такое? Это,
оказалось, накурил на весь дом доктор, это говорил он — громко, с
оживлением того сорта людей, которые, достигнув известного возраста, так и
оставались в нем без всяких перемен на целые годы, наслаждаясь отличным
самочувствием, непрестанным курением и немолчной говорливостью. Я оторопел
— что значит этот внезапный приезд? Какое-нибудь требование к ней? И как
войти, как держать себя? — Ничего страшного не произошло, однако, в первые
минуты. Я быстро справился с собой, вошел, приятно изумился ... Доктор, по
своей доброте, даже несколько смутился, поспешил, смеясь и как бы извиняясь,
сказать, что приехал "отдохнуть на недельку от провинции". Я тотчас заметил,
что и она была возбуждена. Почему-то возбуждена была и Авилова. Все же можно
было надеяться, что всему причиной доктор, как неожиданный гость, как
человек, только что явившийся из уезда в губернию и потому с особенным
оживлением пьющий после ночи в вагоне горячий чай в чужой столовой. Я уже
начал успокаиваться. Но тут-то и ждал меня удар: из всего того, что говорил
доктор, я вдруг понял, что он приехал не один, а с Богомоловым, молодым,
богатым и даже знаменитым в нашем {302} городе кожевником, давно уже имевшим
виды на нее; а затем услыхал смех доктора:
— Говорит, что влюблен в тебя, Лика, без ума, приехал с самыми
решительными намерениями! Так что теперь судьба сего несчастного в твоем
полном распоряжении: захочешь — помилуешь, не захочешь — на веки погубишь
А Богомолов был не только богат: он был умен, характером жив и приятен,
кончил университет, живал заграницей, говорил на двух иностранных языках; с
виду он мог в первую минуту почти испугать: красно-рыжий, гладко причесанный
на прямой ряд, нежно круглоликий, он был чудовищно, нечеловечески толст, --
не то какой-то до противоестественной величины разросшийся и сказочно
упитанный младенец, не то громадный, весь насквозь светящийся жиром и кровью
молодой йоркшир; однако, все в этом йоркшире было такое великолепное,
чистое, здоровое, что даже радость охватывала: в голубых глазах — небесная
лазурь, цвет лица — несказанный по своей девственности, во всем же
обращении, в смехе, в звуке голоса, в игре глаз и губ что-то застенчивое и
милое; ножки и ручки у него были трогательно маленькие, одежда из английской
материи, носки, рубашка, галстук — все шелковое. Я быстро взглянул на нее,
увидал ее неловкую улыбку... И все вдруг мне стало чужим, далеким, сам себе
я вдруг показался всему этому дому постыдно лишним, ненужным, к ней меня
охватила ненависть...
После того мы никогда и часу в день не могли провести наедине, она не
расставалась то с отцом, то с Богомоловым. Авилову не покидала
загадочно-веселая усмешка, она проявила к Богомолову такую любезность,
приветливость, что он с первого же дня стал совсем своим человеком в доме,
появлялся в нем с утра и сидел до позднего вечера, в гостинице только
ночевал. Начались кроме того репетиции любительского {303} драматического
кружка, которого Лика была членом,-- кружок готовился к спектаклю на
маслянице и через нее привлек на маленькие роли не только Богомолова, но и
самого доктора. Она говорила, что принимает ухаживания Богомолова только
ради отца, ради того, чтобы не обижать его резким отношением к Богомолову, и
я всячески крепился, делал вид, что верю ей, даже заставлял себя бывать на
этих репетициях, стараясь скрывать таким образом свою тяжкую ревность и все
те другие мучения, которые я испытывал на них: я не знал, куда глаза девать
и от стыда за нее, за ее жалкие попытки "играть". И какое это было вообще
страшное зрелище человеческой бездарности! Репетициями руководил
профессионал, безработный актер, мнивший себя, конечно, большим талантом,
упивавшийся своим гнусным сценическим опытом, человек неопределенного
возраста, с лицом цвета замазки и в таких крупных морщинах, что они казались
нарочно сделанными.

Он поминутно выходил из себя, давая указания, как нужно вести ту или
иную роль, ругался так грубо и бешено, что на висках у него веревками
вздувались склеротические жилы, сам играл то мужские, то женские роли, и все
выбивались из сил в подражании ему, терзая меня каждым звуком голоса, каждым
движением тела: как ни нестерпим был актер, его подражатели были еще
нестерпимее. И почему, зачем играли они? Была среди них присущая каждому
провинциальному городу полковая дама, костлявая, самоуверенная, дерзкая,
была ярко рядившаяся девица, всегда тревожная, всегда чего-то ждущая,
усвоившая себе манеру накусывать губы, были две сестры, известные всему
городу своей неразлучностью и разительным сходством между собою: обе рослые,
грубо-черноволосые, с черными сросшимися бровями, строго-молчаливые --
настоящая пара вороных дышловых лошадей, был чиновник особых поручений при
губернаторе, совсем еще {304} молодой, но уже лысеющий блондин с
вылупленными голубыми глазами в красных веках, очень высокий, в очень
высоких воротничках, изнурительно вежливый и деликатный, был местный
знаменитый адвокат, дородный, огромный, толстогрудый, толстоплечий, с
тяжелыми ступнями, — когда я видал его на балах, во фраке, я всегда
принимал его за главного лакея, — был молодой художник: черная бархатная
блуза, длинные индусские волосы, козлиный профиль с козлиной бородкой,
женственная порочность полузакрытых глаз и нежных ярко-красных губ, на
которые было неловко смотреть, женский таз ...
Потом настал и самый спектакль. До поднятия занавеса я сунулся было за
кулисы: там сходили с ума, одеваясь, гримируясь, крича, ссорясь, выбегая из
уборных, наталкиваясь друг на друга и не узнавая друг друга, — так странно
все были наряжены, — кто-то был даже в коричневом фраке и фиолетовых
штанах, — так мертвы были парики и бороды, неподвижны размалеванные лица с
пластырно-розовыми наклейками на лбах и носах, с подведенными, блестящими
глазами, с начерненными, крупными и тяжело, как у манекенов, моргающими
ресницами. Я, столкнувшись с ней, тоже не узнал ее, поражен был ее
кукольностью — каким-то розовым грациозно-старомодным платьицем, густым
белокурым париком, лубочной красивостью и детскостью конфетного лица...
Богомолов играл желтоволосого дворника, — его нарядили с особенной
изобразительностью, подобающей созданию "бытового типа", — а доктор старого
дядюшку, отставного генерала: он и начал спектакль, сидя на даче, в плетеном
кресле, под досчатым зеленым деревом, стоящим на голом полу, в новеньком
чесучовом костюме, тоже весь розово намалеванный, с огромными молочными
усами и подусниками, откинувшись в кресле и надуто глядя в широко раскрытую
газету, весь, несмотря на {305} прекрасное летнее утро декораций, ярко
освещенный снизу лампочками рампы и при всех своих сединах изумительно
моложавый; он должен был сказать, почитавши газету, что-то густо-ворчливое,
но все только глядел, ничего не мог сказать, несмотря на отчаянный шип из
суфлерской будки: только тогда, когда она выскочила наконец из-за кулис (с
детски-игривым, очаровательно-резвым смехом) и кинулась на него сзади,
захватила ему глаза руками, крича: "угадай, кто?" — только тогда закричал и
он, отчеканивая каждое слово: "Пусти, пусти, коза, отлично знаю, кто!"
В зале было полутемно, на сцене солнечно, ярко. Я, сидя в первом ряду,
взглядывал то на сцену, то вокруг себя; ряд состоял из самых богатых,
удушаемых своей полнотой штатских и самых видных чинами и фигурами
полицейских и военных, и все они были точно скованы тем, что творилось на
сцене, — напряженные позы, недоконченные улыбки... Я не мог досидеть даже
до конца первого действия. Как только что-то стукнуло на сцене, — знак, что
скоро занавес, — я быстро пошел вон. Там, на сцене, разыгрались уже вовсю,
— в светлый и естественный коридор, где ко всему привычный старик помогал
мне одеваться, особенно неестественно доносились неумеренно бойкие
восклицания артистов. Я наконец выскочил на улицу. Чувство какого-то
гибельного одиночества достигло во мне до восторга. Было безлюдно, чисто,
огни фонарей блестели неподвижно. Я шел не домой, — там, в моей узкой
комнате, в гостинице, было уж слишком страшно, — а в редакцию. Я прошел
вдоль присутственных мест, свернул на пустую площадь, посреди которой
поднимался собор, теряясь чуть блестевшим золотым куполом в звездном небе
... Даже в скрипе моих шагов по снегу было что-то высокое, страшное ... В
теплом доме была тишина, мирный, медленный стук часов в освещенной столовой.
Мальчик {306} Авиловой спал, нянька, отворившая мне, сонно взглянула на меня
и ушла. Я прошел в эту уже столь знакомую мне и столь для меня особенную
комнату под лестницей, сел в темноте на знакомый, теперь какой-то роковой
диван... Я и ждал, и ужасался той минуты, когда вдруг приедут, шумно войдут,
наперебой станут говорить, смеяться, садиться за самовар, делиться
впечатлениями, — всего же больше боялся того мгновения, когда раздастся ее
смех, ее голос... Комната была полна ею, ее отсутствием и присутствием,
всеми ее запахами, — ее самой, ее платьев, духов, мягкого халатика,
лежавшего возле меня на валике дивана... в окно грозно синела зимняя ночь,
за черными сучьями деревьев в саду сверкали звезды...
На первой неделе поста она уехала с отцом и Богомоловым (отказав ему).
Я давно перестал даже разговаривать с ней. Она собиралась в отъезд, все
время плача, каждую минуту надеясь, что я вдруг задержу, не пущу ее.


XI


Шли провинциальные великопостные дни. Извозчики без дела стояли на
углах, зябли, иногда отчаянно махали крест-накрест руками, несмело окликали
проходящего офицера: "Ваше благородие! На резвой?" Галки, чуя, что все-таки
скоро весна, болтали нервно, оживленно, но вороны каркали еще жестко, круто.
Разлука казалась особенно ужасна по ночам. Просыпаясь среди ночи, я
поражался: как теперь жить и зачем жить? Ужели это я, — тот, кто почему-то
лежит в темноте этой бессмысленной ночи, в каком-то губернском городе,
населенном тысячами чужих людей, в этом номере с узким окном, всю ночь
сереющим каким-то длинным немым дьяволом! Во всем городе единственно близкий
человек — Авилова. Но точно ли близкий? Двойственная и неловкая близость
Теперь я приходил в редакцию поздно. Авилова, из приемной увидав меня в
прихожей, радостно улыбалась, — она опять стала мила, ласкова, оставила
усмешки надо мною, я неизменно видел теперь ее ровную любовь ко мне,
постоянное внимание, заботливость, часто проводил целые вечера с ней вдвоем,
— она подолгу играла для меня, а я полулежал на диване, все закрывая глаза
от подступающих слез музыкального счастья и всегда особенно обостряющейся
вместе с ним любовной боли и всепрощающей нежности. Войдя в приемную, я
целовал ее маленькую крепкую руку и шел в комнату для постоянных
сотрудников. Там курил передовик, глупый, задумчивый человек, высланный в
Орел под надзор полиции, довольно странный {308} с виду:
простонародно-бородатый, в бурой сермяжной поддевке и смазных сапогах,
вонявших очень крепко и приятно, притом левша: половины правой руки у него
не было, остатком ее, скрытым в рукаве, он прижимал к столу лист бумаги, а
левой писал: долго сидит, думает, густо курит, а там вдруг прижмет лист
покрепче и застрочит, застрочит, — сильно, быстро, с обезьяньей ловкостью.
Потом приходил коротконогий старичок в изумленных очках, иностранный
обозреватель; в прихожей он снимал казакинчик на заячьем меху и финскую
шапку с наушниками, после чего, в своих сапожках, шароварчиках и фланелевой
блузе, подпоясанной ремешком, оказывался таким маленьким и щуплым, точно ему
было десять лет; густые серо-седые волосы его торчали очень грозно, высоко и
в разные стороны, делали его похожим на дикообраза; грозны были и его
изумленные очки; он приходил всегда с двумя коробками в руках, коробкой
гильз и коробкой табаку, и за работой все время набивал папиросы: привычно
глядя в столичную газету, накладывал, наминал в машинку, в ее медную
створчатую трубочку, светлого волокнистого табаку, рассеянно нашаривал
гильзу, ручку машинки втыкал себе в грудь, в мягкую блузу, а трубочку — в
папиросную дудку гильзы и ловко стрелял на стол. Потом заходили метранпаж,
корректор. Метранпаж входил спокойно, независимо; он был удивителен по своей
вежливости, молчаливости и непроницаемости; был необыкновенно худ и сух,
по-цыгански черен волосом, лицом оливково-зелен, с черными усиками и
гробовыми пепельными губами, одет всегда с крайней аккуратностью и
чистоплотностью: черные брючки, синяя блуза, большой крахмальный воротник,
лежавший поверх ее ворота, — все блистало чистотой, новизной; я иногда
разговаривал с ним в типографии: тогда он нарушал свою молчаливость, ровно и
пристально смотрел мне в глаза своими {309} темными глазами и говорил, как
заведенный, не повышая голоса и всегда одно и то же: о несправедливости,
царящей в мире, — всюду, везде, во всем. Корректор заходил то и дело --
постоянно чего-нибудь не понимал или не одобрял в той статье, которую
правил, просил у автора статьи то разъяснения, то изменения: "тут, простите,
что-то не совсем ловко сказано"; был толст, неуклюж, с мелко-кудрявыми и как
бы слегка мокрыми волосами, горбился от нервности и страха, что все видят,
как он тяжко пьян, наклонялся к тому, у кого просил разъяснения, затаивая
алкогольное дыхание, издалека указывая на непонятную ему или неудачную по
его мнению строку трясущейся и блестящей, распухшей рукой. — Сидя в этой
комнате, я рассеянно правил разные чужие рукописи, а больше всего просто
смотрел в окно и думал: как и что писать мне самому?
Теперь у меня было еще одно тайное страдание, еще одна горькая
"неосуществимость". Я опять стал кое-что писать, — теперь больше в прозе,
— и опять стал печатать написанное. Но я думал не о том, что я писал и
печатал.

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.