Жанр: Классика

Жизнь Арсеньева.

сторінка №16

ому саду, потом грустно сказал:
— Ну, иди, иди ...
Я все спрашивал себя: что делать? Было ясно, что именно.
Но чем настойчивее старался я внушить себе, что завтра же надо написать
решительное, прощальное письмо, — это было еще возможно, последней близости
между нами еще не было, — тем все больше охватывала меня нежность к ней,
восхищение ею, благодарное умиление ее любовью ко мне, прелестью ее глаз,
лица, смеха, голоса... А через несколько дней, в сумерки, появился вдруг во
дворе усадьбы верховой, мокрый с головы до ног посыльный подавший мне мокрую
депешу: "Больше не могу, жду". Я не спал до рассвета от страшной мысли, что
через несколько часов увижу, услышу ее...
Так, то дома, то в городе, провел я всю осень. Я продал седло, лошадь,
в городе жил уже не в Дворянской гостинице, а на подворьи Никулиной, на
Щепной площади. Город был теперь другой, совсем не тот, в котором шли мои
отроческие годы. Все было простое, будничное, — только иногда, проходя по
Успенской улице мимо сада и дома гимназии, ловил я что-то как будто близкое
душе, когда-то пережитое. Уже давно я привычно курил, привычно брился в
парикмахерской, где когда-то сидел с такой детской покорностью, искоса
поглядывая, как под непрерывно стрекочущими ножницами падают на пол мои
шелковистые волосы. Мы с утра до вечера сидели на турецком диване в столовой
почти всегда в одиночестве: доктор с утра уезжал, гимназист, ее брат, уходил
в гимназию, после {275} завтрака доктор спал и опять куда-нибудь уезжал, а
гимназист занят был бешеной игрой, беготней со своим рыжим Волчком, который,
притворно ярясь, лая, захлебываясь, носился вверх и вниз по деревянной
лестнице во второй этаж. Одно время эти однообразные сидения и, может быть,
моя неумеренная, неизменная чувствительность наскучили ей — она стала
находить предлоги уходить из дому, бывать у подруг, у знакомых, а я стал
сидеть на диване один, слушая крики, хохот, топот гимназиста и театральный
лай Волчка, бесившегося на лестнице, сквозь слезы глядел в полузавешанные
окна на ровное серое небо, куря папиросу за папиросой ... Потом опять что-то
случилось с ней: опять она стала сидеть дома, стала так ласкова, добра ко
мне, что я совсем потерял понятие, что она за человек. "Что ж, миленький,
сказала она мне однажды, видно, так тому и быть!" — и, радостно морщась,
заплакала. Это было после завтрака, когда в доме все ходили на цыпочках,
оберегая отдых доктора. — "Мне только папу страшно жалко, для меня никого в
мире нет дороже его!" — сказала она, как всегда, удивляя меня своей
чрезмерной любовью к отцу. И, как нарочно, тотчас же после того прибежал
гимназист, рассеянно пробормотал, что доктор просит меня к себе. Она
побледнела. Я поцеловал ее руку и твердо пошел.
Доктор встретил меня с ласковым весельем отлично выспавшегося и только
что умывшегося после сна человека, напевая и закуривая.
— Мой молодой друг, — сказал он, предлагая курить и мне, — давно
хотел поговорить с вами, — вы понимаете, о чем. Вам отлично известно, что я
человек без предрассудков. Но мне дорого счастье дочери, от души жаль и вас,
и потому поговорим начистоту, как мужчина с мужчиной. Как это ни странно, но
ведь я вас совсем не знаю. Скажите же мне: кто вы такой? — сказал он с
улыбкой.
{276} Краснея и бледнея, я стал усиленно затягиваться. Кто я такой?
Хотелось ответить с гордостью, как Гете (я только что прочел тогда
Эккермана) : "Я сам себя не знаю, и избави меня, Боже, знать себя!" Я,
однако, сказал скромно:
Вы знаете, что я пишу... Буду продолжать писать, работать над собой ...
И неожиданно прибавил:
— Может быть, подготовлюсь и поступлю в университет ...
— Университет, это, конечно, прекрасно, — ответил доктор. — Но ведь
подготовиться к нему дело не шуточное. И к какой именно деятельности вы
хотите готовиться? К литературной только или и к общественной, служебной?
И снова вздор полез мне в голову — снова Гете:
"Я живу в веках, с чувством несносного непостоянства всего земного ...
Политика никогда не может быть делом поэзии ..."
— Общественность не дело поэта, — ответил я. Доктор взглянул на меня
с легким удивлением:
— Так что Некрасов, например, не поэт, по-вашему? Но вы все-таки
следите хоть немного за текущей общественной жизнью, знаете, чем живет и
волнуется в настоящий момент всякий честный и культурный русский человек?
Я подумал и представил себе то, что знал: все говорят о реакции, о
земских начальниках, о том, что "камня на камне не оставлено от всех благих
начинаний эпохи великих реформ"... что Толстой зовет "в келью под елью" ...
что живем мы поистине в чеховских "Сумерках" ... Я вспомнил книжечку
изречений Марка Аврелия, распространяемую толстовцами:
"Фронтон научил меня, как черствы души людей, слывущих аристократами
..." Вспомнил печального старика-хохла, с которым плыл весной по Днепру,
{277} какого-то сектанта, все твердившего мне на свой лад слова апостола
Павла: "Як Господь посадыв одесную Себя Христа на небесах, превыше всякого
начальства, и власти, и силы, и господства, и всякого имени, именуемого не
только в сем веке, но и в будущем, так брань наша не против крови и плоти,
но против начальств, мироправителей тьмы века сего ..." Я почувствовал свое
уже давнее тяготение к толстовству, освобождающему от всяких общественных уз
и вместе с тем ополчающемуся на "мироправителей тьмы века сего", ненавистных
и мне, — и пустился в проповедь толстовства.

--Так что, по-вашему, единственное спасение от всех зол и бед в этом
пресловутом неделании, непротивлении? — спросил доктор с преувеличенным
безразличием.
Я поспешил ответить, что я за делание и за противление, "только совсем
особое". Мое толстовство складывалось из тех сильных противоположных чувств,
которые возбуждали во мне Пьер Безухов и Анатолий Куракин, князь
Серпуховской из "Холстомера" и Иван Ильич, "Так что же нам делать" и "Много
ли человеку земли нужно", из страшных картин городской грязи и нищеты,
нарисованных в статье о московской переписи, и поэтической мечты о жизни
среди природы, среди народа, которую создавали во мне "Казаки" и мои
собственные впечатления от Малороссии: какое это счастье — отряхнуть от ног
прах всей нашей неправедной жизни и заменить ее чистой, трудовой жизнью
где-нибудь на степном хуторе, в белой мазанке на берегу Днепра! Кое-что из
всего этого, опустив мазанку, я и сказал доктору. Он слушал, казалось,
внимательно, но как-то черезчур снисходительно. Одну минуту у него
помутились сонно отяжелевшие глаза и задрожали от приступа зевоты сжатые
челюсти, но он одолел себя, зевнул только через ноздри и сказал:
{278} — Да, да, я вас слушаю... Значит, вы не ищете лично для себя
никаких, так сказать, обычных благ "мира сего"?
Но ведь есть же не только личное. Я, например, далеко не восхищаюсь
народом, хорошо, к сожалению, знаю его, весьма мало верю, что он есть
кладезь и источник всех премудростей и что я обязан вместе с ним утверждать
землю на трех китах, но неужели все-таки мы ничем ему не обязаны и ничего не
должны ему? Впрочем не смею поучать вас в этом направлении. Я во всяком
случае очень рад, что мы побеседовали. Теперь же вернусь к тому, с чего
начал. Скажу кратко и, простите, совершенно твердо. Каковы бы ни были
чувства между вами и моей дочерью и в какой бы стадии развития они ни
находились, скажу заранее: она, конечно, совершенно свободна, но, буде,
пожелает, например, связать себя с вами какими-либо прочными узами и спросит
на то моего, так сказать, благословения, то получит от меня решительный
отказ. Вы очень симпатичны мне, я желаю вам всяческих благ, но это так.
Почему? Отвечу совсем по-обывательски: не хочу видеть вас обоих несчастными,
прозябающими в нужде, в неопределенном существовании. И потом, позвольте
говорить уж совсем откровенно: что у вас общего? Гликерия девочка
хорошенькая и, нечего греха таить, довольно переменчивая, — нынче одно
увлечение, завтра другое, — мечтает, уж конечно, не о толстовской келье под
елью, — посмотрите-ка, как она одевается, не взирая на наше захолустье. Я
отнюдь не хочу сказать, что она испорченная, я только думаю, что она, как
говорится, совсем не пара вам...
Она ждала меня, стоя под лестницей, встретила меня вопрошающими и
готовыми к ужасу глазами. Я поспешно передал ей последние слова доктора. Она
опустила голову:
— Да, против его воли я никогда не пойду, — сказала она.

V


Живя на подворьи Никулиной, я иногда выходил и без цели шел по Щепной
площади, потом по пустым полям сзади монастыря, где стояло большое кладбище,
обнесенное старыми стенами. Там только ветер дул — грусть и глушь, вечный
покой крестов и плит, всеми забвенных, заброшенных, что-то пустое, подобное
одинокой, смутной мысли о чем-то. Над воротами кладбища была написана
безграничная сизая равнина, вся изрытая разверзающимися могилами, наискось
падающими надгробиями, подымающимися из-под них зубастыми и ребрастыми
скелетами и незапамятно-древними старцами и старицами в бледно-зеленых
саванах. И огромный ангел с трубой возле уст летел, трубил над этой
равниной, полосами развевая свои блекло-синие одежды, согнув в коленях голые
девичьи ноги, вскинув сзади себя длинные меловые ступни... На подворье царил
осенний уездный мир, было тоже пусто — подъезду из деревень почти не было.
Я возвращался, входил во двор — навстречу мне, из-под навесов двора, несла
петуха стряпуха в мужицких сапогах: "Вот в дом несу, говорила она,
неизвестно чему смеясь, — совсем очумел от старости, нехай теперь со мной
квартирует..." Я поднимался на широкое каменное крыльцо, проходил темные
сенцы, потом теплую кухню с нарами, шел в горницы, — там была спальня
хозяйки и та комната, где стояли два больших дивана, на которых спали редкие
приезжие из мещан и духовенства, а чаще всего один я. Тишина, в тишине
мерный бег в спальне хозяйки будильника... "Прогулялись?" — {280} ласково,
с улыбкой милого снисхождения, спрашивает хозяйка, выходя оттуда. Какой
очаровательный, гармонический голос! Она была полная, круглоликая. Я порой
не мог спокойно смотреть на нее — особенно в те вечера, когда она, вся
алая, возвращалась из бани и долго пила чай, сидела с еще темными влажными
волосами, с тихим и томным блеском глаз, в белой ночной кофточке, свободно и
широко покоя в кресле свое чистое тело, а ее любимая шелковисто-белая с
розовыми глазами кошка мурлыкала в ее полных, слегка расставленных коленях.
Снаружи слышался стук: стряпуха затворяла с улицы крепкие сплошные ставни,
гремела, продевая оттуда в комнату, в круглые отверстия по бокам окон,
железные шкворни коленчатых баутов, — нечто, напоминающее старинные,
опасные времена. Никулина поднималась, вставляла в дырочки на концах баутов
железные клинушки и опять бралась за чай, и в комнате становилось еще уютнее
Дикие чувства и мысли проходили тогда во мне: вот бросить все и
навсегда остаться тут, на этом подворье, спать в ее теплой спальне, под
мерный бег будильника! Над одним диваном висела картина: удивительно зеленый
лес, стоящий сплошной стеной, под ним бревенчатая хижинка, а возле хижинки
— кротко согнувшийся старчик, положивший ручку на голову бурого медведя,
тоже кроткого, смиренного, мягколапого; над другим — нечто совершенно
нелепое для всякого, кто должен был сидеть или лежать на нем:
фотографический портрет старика в гробу, важного, белоликого, в черном
сюртуке, — покойного мужа Никулиной. Из кухни, в лад долгому осеннему
вечеру, слышался дробный стук и протяжное: "У церкви стояла карета, там
пышная свадьба была..." — это пели и рубили на зиму острыми сечками свежие
тугие кочаны капусты слободские девки-поденщицы. И во всем, — в этой
мещанской {281} песне, в мерном хозяйственном стуке, в старой лубочной
картине, даже в покойнике, жизнь которого все еще как бы длилась в этом
бессмысленно-счастливом житии подворья, — была какая-то сладкая и горькая
грусть...


VI


В ноябре я уехал домой. Прощаясь, мы условились встретиться в Орле: она
выедет туда первого декабря, я-же, для приличия, хоть неделей поздней. А
первого, в морозную лунную ночь, поскакал в Писареве, чтобы сесть там как
раз в тот ночной поезд, с которым она должна была ехать из города. Как вижу,
как чувствую эту сказочно-давнюю ночь! Вижу себя на полпути между Батуриным
и Васильевским, в ровном снежном поле. Пара летит, коренник точно на одном
месте трясет дугой, дробит крупной рысью, пристяжная ровно взвивает и
взвивает зад, мечет и мечет вверх из-под задних бело-сверкающих подков
снежными комьями ... порой вдруг сорвется с дороги, ухнет в глубокий снег,
заспешит, зачастит, путаясь в нем вместе с опавшими постромками, потом опять
цепко выскочит и опять несет, крепко рвет валек... Все летит, спешит — и
вместе с тем точно стоит и ждет: неподвижно серебрится вдали, под луной,
чешуйчатый наст снегов, неподвижно белеет низкая и мутная с морозу луна,
широко и мистически-печально охваченная радужно-туманным кольцом, и всего
неподвижней я, застывший в этой скачке и неподвижности, покорившийся ей до
поры до времени, оцепеневший в ожидании, а наряду с этим тихо глядящий в
какое-то воспоминание: вот такая же ночь и такой-же путь в Васильевское,
только это моя первая зима в Батурине, и я еще чист, невинен, радостен --
радостью первых дней юности, первыми поэтическими упоениями в мире этих
{283} старинных томиков, привозимых из Васильевского, их стансов, посланий,
элегий, баллад:

Скачут. Пусто все вокруг.
Степь в очах Светланы ...

"Где все это теперь!" думаю я, не теряя, однако, ни на минуту своего
главного состояния, — оцепенелого, ждущего. "Скачут, пусто все вокруг",
говорю я себе в лад этой скачке (в ритм движения, всегда имевшего такую
ворожащую силу надо мной) и чувствую в себе кого-то лихого, старинного,
куда-то скачущего в кивере и медвежьей шубе, и о действительности напоминает
только засыпанный снегом работник, в армяке поверх полушубка стоящий в
передке, да пересыпанная снежной пылью, мерзлая, пахучая овсяная солома,
набитая под передком в моих застывших ногах ... За Васильевским, на раскате
в ухаб, упавший коренник переломил оглоблю, — я, пока работник связывал ее,
замирал от ужаса, что опоздаю к поезду. Приехав, тотчас на последние деньги
купил билет первого класса, — она ездила в первом, — и кинулся на
платформу. Помню мутный от морозного пара лунный свет, в котором терялся
желтый свет ее фонарей и освещенных окон телеграфа. Поезд уже подходил, я
глядел в мутную снежную даль, чувствуя себя точно стеклянным от мороза и
ледяного внутреннего трепета. Неожиданно и гулко забил колокол, резко
завизжали и захлопали двери, туго и резко заскрипели быстрые шаги выходящих
из вокзала — и вот как-то космато зачернел вдали паровоз, показался
медленно идущий под его тяжкое дыхание страшный треугольник мутно-красных
огней ... Поезд подошел с трудом, весь в снегу, промерзлый, визжа, скрипя,
ноя... Я вскочил в сенцы вагона, распахнул дверь в него — она, в шубке,
накинутой на плечи, сидела в сумраке, под задернутым {284} вишневой
занавеской фонарем, совсем одна во всем вагоне, глядя прямо на меня...
Вагон был старый, высокий, на трех парах колес; на бегу, на морозе, он
весь гремел и все падал, валился куда-то, скрипел дверями и стенками,
замерзшие стекла его играли серыми алмазами... Мы были уже где-то далеко,
была поздняя ночь ... Все произошло как-то само собой, вне нашей воли,
нашего сознания... Она встала с горящим, ничего не видящим лицом, поправила
волосы и, закрыв глаза, недоступно села в угол...

VII


Зиму мы жили в Орле.
Как выразить чувства, с которыми мы вышли утром из вагона, вошли в
редакцию, втайне соединенные нашей новой, жуткой близостью!
Я поселился в маленькой гостинице, она по-прежнему у Авиловой. Там мы
проводили почти весь день, а заветные часы — в этой гостинице.
Это было счастье нелегкое, изнурительное и телесно и душевно.
Помню: как-то вечером она была на катке, я сидел и занимался в
редакции, — мне там уже стали давать кое-какую работу, некоторый заработок,
— в доме было пусто и тихо, Авилова уехала на какое-то собрание, вечер
казался бесконечным, фонарь, горевший за окном на улице, грустным, никому не
нужным, приближающиеся и удаляющиеся шаги прохожих, их скрип по снегу, точно
уносили, отнимали что-то от меня; сердце мне томила тоска, обида, ревность,
— вот я тут сижу один, за какой-то нелепой, недостойной меня работой, до
которой я унизился ради нее, а ей где-то там, на этом ледяном пруду,
окруженном белыми снежными валами с черными елками, оглушаемом полковой
музыкой, залитом сиреневым газовым светом и усеянном летающими черными
фигурами, — ей там весело...

Вдруг раздался звонок и быстро вошла она. На ней был серый костюм,
серая беличья шапочка, в руках она держала блестящие коньки, и все в комнате
сразу радостно наполнилось ее морозной молодой {286} свежестью, красотой
раскрасневшегося от мороза и движения лица. — "Ох, сказала она, устала я!"
— и прошла в свою комнату. Я пошел за ней, она бросилась на диван, с
усмешкой изнеможения откинулась, все еще держа коньки в руках. Я с
мучительным и уже привычным чувством смотрел на ее высокий зашнурованный
подъем, на ногу, обтянутую серым чулком и видную из-под короткой серой юбки,
— даже одна эта плотная шерстяная материя вожделенно мучила меня, — стал
упрекать ее, — ведь мы не видались весь день! — потом вдруг, с
пронзительным чувством нежности и жалости, увидал, что она спит...
Очнувшись, она ласково и грустно ответила: "Я почти все слышала. Не сердись,
я вообще очень устала. Ведь я слишком много пережила за этот год!"

VIII


Чтобы найти предлог для жизни в Орле, она начала учиться музыке. Я тоже
нашел предлог: работу в "Голосе". Первое время это меня даже радовало:
радовала хоть некоторая правильность, наставшая в моем существовании,
успокаивала некоторая обязательность, которая вошла в мою лишенную всяких
обязательств жизнь. Потом все чаще стало мелькать в уме: о такой ли жизни я
мечтал! Вот я, может быть, в самой лучшей поре своей, когда весь мир должен
быть в моем обладании, а я не обладаю даже калошами! Все это только пока,
теперь? Ну, а что впереди? Мне стало казаться, что далеко не все
благополучно и в нашей близости, в согласованности наших чувств, мыслей,
вкусов, а значит, и в ее верности: этот "вечный раздор между мечтой и
существенностью", вечную неосуществимость полноты и цельности любви я
переживал в ту зиму со всей силой новизны для меня и как будто страшной
незаконности по отношению ко мне.
Больше всего мучился я, когда бывал с ней на балах, в гостях. Когда она
танцевала с кем-нибудь, кто был красив, ловок, и я видел ее удовольствие,
оживление, быстрое мелькание ее юбок и ног, музыка больно била меня по
сердцу своей бодрой звучностью, вальсами влекла к слезам. Все любовались,
когда она танцевала с Турчаниновым, — тем противоестественно-высоким
офицером в черных полубачках, с продолговатым, матово-смуглым лицом, с
неподвижными темными глазами. Она была довольно высока, — все-таки он был
на две головы выше ее и, тесно обняв и плавно, {288} длительно кружа ее,
как-то настойчиво смотрел на нее сверху вниз, а в ее поднятом к нему лице
было что-то счастливое и несчастное, прекрасное и вместе с тем бесконечно
ненавистное мне. Как молил я тогда Бога, чтобы произошло нечто невероятное,
— чтобы он вдруг наклонился и поцеловал ее и тем сразу разрешил, подтвердил
тяжкие ожидания, замирания моего сердца!
— Ты только о себе думаешь, хочешь, чтобы все было только по-твоему,
— сказала она раз. — Ты бы, верно, с радостью лишил меня всякой личной
жизни, всякого общества, отделил бы меня ото всех, как отделяешь себя...
И точно: по какому-то тайному закону, требующему, чтобы во всякую
любовь и особенно любовь к женщине, входило чувство жалости, сострадающей
нежности, я жестоко не любил — особенно на-людях — минут ее веселости,
оживления, желания нравиться, блистать — и горячо любил ее простоту,
тишину, кротость, беспомощность, слезы, от которых у нее тотчас же по-детски
вспухали губы. В обществе я, действительно, чаще всего держался отчужденно,
недобрым наблюдателем, втайне даже радуясь своей отчужденности,
недоброжелательности, резко обострявшей мою впечатлительность, зоркость,
проницательность насчет всяких людских недостатков. Зато как хотел я
близости с ней и как страдал, не достигая ее!
Я часто читал ей стихи.
— Послушай, это изумительно! — восклицал я. — "Уноси мою душу в
звенящую даль, где, как месяц над рощей, печаль!"
Но она изумления не испытывала:
— Да, это очень хорошо, — говорила она, уютно лежа на диване,
подложив обе руки под щеку, глядя искоса, тихо и безразлично. — Но почему
"как месяц {289} над рощей"? Это Фет? У него вообще слишком много описаний
природы.
Я негодовал: описаний! — пускался доказывать, что нет никакой
отдельной от нас природы, что каждое малейшее движение воздуха есть движение
нашей собственной жизни. Она смеялась:
— Это только пауки, миленький, так живут!
Я читал:

Какая грусть!
Конец аллеи
Опять с утра исчез в пыли,
Опять серебряные змеи
Через сугробы поползли...

Она спрашивала:

— Какие змеи?
И нужно было объяснить, что это метель, поземка.
Я, бледнея, читал:

Ночь морозная мутно глядит
Под рогожу кибитки моей ...
За горами, лесами, в дыму облаков,
Светит пасмурный призрак луны ...

— Миленький, — говорила она, — ведь я-же этого ничего никогда не
видала!
Я читал уже с тайным укором:

Солнца луч промеж туч был и жгуч и высок,
Пред скамьей ты чертила блестящий песок...

Она слушала одобрительно, но, вероятно, только потому, что представляла
себе, что это она сама сидит в саду, чертя по песку хорошеньким зонтиком.
— Это, правда, прелестно, — говорила она. — Но {290} достаточно
стихов, поди ко мне... Все-то ты недоволен мной!
Я нередко рассказывал ей о своем детстве, ранней юности, о поэтической
прелести нашей усадьбы, о матери, отце, сестре: она слушала с беспощадным
безучастием. Я хотел от нее грусти, умиления, рассказывая о той бедности,
которая наступала порой в жизни нашей семьи, — о том, например, как однажды
мы сняли все старинные ризы со всех наших образов и повезли их закладывать в
город Мещериновой, одинокой старухе страшного восточного вида, горбоносой,
усатой, с выкаченными белками, в шелках, шалях и перстнях, в пустом дому
которой, загроможденном всяким музейным убранством, весь день диким и
мертвым голосом кричал попугай: и что же видел вместо грусти, умиления?
— Да, это ужасно, — невнимательно говорила она.
Чем дальше жил я в городе, тем больше чувствовал себя в нем как-то
совершенно ни к чему, — даже Авилова почему-то изменилась ко мне, стала
суха, насмешлива; чем темней и скучней становилась моя городская жизнь, тем
чаще тянуло меня быть наедине с ней, — что-нибудь читать, рассказывать,
высказываться. В моей комнате в гостинице было узко, серо, страшно грустно
за себя — за чемоданишко и несколько книжек, составлявших все мое
богатство, за одинокие ночи, которые так бедно и холодно не то что спал, а
скорее одолевал я в ней, все сквозь сон поджидая рассвета, первого
морозного, зимнего удара в колокол на соседней колокольне. В ее комнате тоже
было тесно, она была в конце коридора, возле лестницы в мезонин, зато окнами
выходила в сад, была тиха, тепла, хорошо убрана; в сумерки в ней топилась
печка, она же умела лежать в подушках дивана удивительно приятно, вся
сжавшись и подобрав под себя свои на редкость хорошенькие туфельки.
{291} Я говорил:

Шумела полночная вьюга
В лесной и глухой стороне,
Мы сели с ней друг против друга,
Валежник свистал на огне...

Но все эти вьюги, леса, поля, поэтически-дикарские радости уюта, жилья,
огня были особенно чужды ей.
Мне долго казалось, что достаточно сказать: "знаешь эти осенние
накатанные дороги, тугие, похожие на лиловую резину, иссеченные шипами
подков и блестящие под низким солнцем слепящей золотой полосой?", чтобы
вызвать ее восторг. Я рассказывал ей, как мы однажды с братом Георгием
ездили поздней осенью покупать на сруб березу: в поварской у нас вдруг
рухнул потолок, чуть не убил древнего старика, нашего бывшего повара, вечно
лежавшего в ней на печи, и вот мы поехали в рощу, покупать эту березу на
матицу. Шли непрестанные дожди (все мелкими, быстро сыплющимися сквозь
солнце каплями), мы рысью катили в телеге с мужиками сперва по большой
дороге, потом по роще, которая стояла в этом дробном, дождевом и солнечном
сверкании на своих еще зеленых, но уже мертвых и залитых водою полянах с
удивительной вольностью, картинностью и покорностью... Я говорил, как
несказанно жаль было мне эту раскидистую березу, сверху до низу осыпанную
мелкой ржавой листвой, когда мужики косолапо и грубо обошли, оглядели ее
кругом и потом, поплевав в рубчатые, звериные ладони, взялись за топоры и
дружно ударили в ее пестрый от белизны и черни ствол ... "Ты не можешь себе
представить, как страшно мокро было все, как все блестело и переливалось!"
— говорил я и кончил признанием, что хочу написать об этом рассказ. Она
пожала плечами:
{292} — Ну, миленький, о чем же тут писать! Что ж все погоду
описывать!

Одним из самых сложных и мучительных наслаждений была для меня музыка.
Когда она играла что-нибудь прекрасное, как любил я ее! Как изнемогала душа
от восторженно-самоотверженной нежности к ней! Как хотелось жить долго,
долго! Часто я думал, слушая: "Если мы когда-нибудь расстанемся, как я буду
слушать это без нее! Как я буду вообще любить что-нибудь, чему-нибудь
радоваться, не делясь с ней этой любовью, радостью!" Но насчет того, что мне
не нравилось, я был так резок в суждениях, что она выходила из себя:
— Надя! — кричала она Авиловой, бросая клавиши и круто повертываясь к
соседней комнате. — Надя, послушай, что он здесь несет!
— И буду нести! — восклицал я. — Три четверти каждой из этих сонат
— пошлость, гам, кавардак! Ах, здесь слышен стук гробовой лопаты!

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.