Жанр: Классика
Белая гвардия
...инах весело светилось, но не во всех: некоторые уже
ослепли. Все больше начинало лепить сверху. Когда Николка пришел к началу
своей улицы, крутого Алексеевского спуска, и стал подниматься по ней, он
увидал у ворот дома N_7 картину: двое мальчуганов в сереньких вязаных
курточках и шлемах только что скатились на салазках со спуска. Один из
них, маленький и круглый, как шар, залепленный снегом, сидел и хохотал.
Другой, постарше, тонкий и серьезный, распутывал узел на веревке. У ворот
стоял парень в тулупе и ковырял в носу. Стрельба стала слышнее. Она
вспыхивала там, наверху, в самых разных местах.
- Васька, Васька, как я задницей об тумбу! - кричал маленький.
"Катаются мирно так", - удивленно подумал Николка и спросил у парня
ласковым голосом:
- Скажите, пожалуйста, чего это стреляют там наверху?
Парень вынул палец из носа, подумал и сказал в нос:
- Офицерню бьют наши.
Николка исподлобья посмотрел на него и машинально пошевелил ручкой
кольта в кармане. Старший мальчик отозвался сердито:
- С офицерами расправляются. Так им и надо. Их восемьсот человек на
весь Город, а они дурака валяли. Пришел Петлюра, а у него миллион войска.
Он повернулся и потащил салазки.
Сразу распахнулась кремовая штора - с веранды в маленькую столовую.
Часы... тонк-танк...
- Алексей вернулся? - спросил Николка у Елены.
- Нет, - ответила она и заплакала.
Темно. Темно во всей квартире. В кухне только лампа... сидит Анюта и
плачет, положив локти на стол. Конечно, об Алексее Васильевиче... В
спальне у Елены в печке пылают дрова. Сквозь заслонку выпрыгивают пятна и
жарко пляшут на полу. Елена сидит, наплакавшись об Алексее, на
табуреточке, подперев щеку кулаком, а Николка у ее ног на полу в красном
огненном пятне, расставив ноги ножницами.
Болботун... полковник. У Щегловых сегодня днем говорили, что это не кто
иной, как великий князь Михаил Александрович. В общем, отчаяние здесь в
полутьме и огненном блеске. Что ж плакать об Алексее? Плакать - это,
конечно, не поможет. Убили его, несомненно. Все ясно. В плен они не берут.
Раз не пришел, значит, попался вместе с дивизионом, и его убили. Ужас в
том, что у Петлюры, как говорят, восемьсот тысяч войска, отборного и
лучшего. Нас обманули, послали на смерть...
Откуда же взялась эта страшная армия? Соткалась из морозного тумана в
игольчатом синем и сумеречном воздухе... Туманно... туманно...
Елена встала и протянула руку.
- Будь прокляты немцы. Будь они прокляты. Но если только бог не накажет
их, значит, у него нет справедливости. Возможно ли, чтобы они за это не
ответили? Они ответят. Будут они мучиться так же, как и мы, будут.
Она упрямо повторяла "будут", словно заклинала. На лице и на шее у нее
играл багровый цвет, а пустые глаза были окрашены в черную ненависть.
Николка, растопырив ноги, впал от таких выкриков в отчаяние и печаль.
- Может, он еще и жив? - робко спросил он. - Видишь ли, все-таки он
врач... Если даже и схватили, может быть, не убьют, а заберут в плен.
- Будут кошек есть, будут друг друга убивать, как и мы, - говорила
Елена звонко и ненавистно грозила огню пальцами.
"Эх, эх... Болботун не может быть великий князь. Восемьсот тысяч войска
не может быть, и миллиона тоже... Впрочем, туман. Вот оно, налетело
страшное времечко. И Тальберг-то, оказывается, умный, вовремя уехал. Огонь
на полу танцует. Ведь вот же были мирные времена и прекрасные страны.
Например, Париж и Людовик с образками на шляпе, и Клопен Трульефу полз и
грелся в таком же огне. И даже ему, нищему, было хорошо. Ну, нигде,
никогда не было такого гнусного гада, как этот рыжий дворник Нерон. Все,
конечно, нас ненавидят, но ведь он шакал форменный! Сзади за руку".
И вот тут за окнами забухали пушки. Николка вскочил и заметался.
- Ты слышишь? слышишь? слышишь? Может быть, это немцы? Может быть,
союзники подошли на помощь? Кто? Ведь не могут же они стрелять по Городу,
если они его уже взяли.
Елена сложила руки на груди и сказала:
- Никол, я тебя все равно не пущу. Не пущу. Умоляю тебя никуда не
выходить. Не сходи с ума.
- Я только дошел бы до площадки у Андреевской церкви и оттуда посмотрел
бы и послушал. Ведь виден весь Подол.
- Хорошо, иди. Если ты можешь оставлять меня одну в такую минуту - иди.
Николка смутился.
- Ну, тогда я выйду только во двор послушаю.
- И я с тобой.
- Леночка, а если Алексей вернется, ведь с парадного звонка не услышим?
- Да, не услышим. И это ты будешь виноват.
- Ну, тогда, Леночка, я даю тебе честное слово, что я дальше двора шагу
не сделаю.
- Честное слово?
- Честное слово.
- Ты за калитку не выйдешь? На гору лезть не будешь? Постоишь во дворе?
- Честное слово.
- Иди.
Густейший снег шел четырнадцатого декабря 1918 года и застилал Город. И
эти странные, неожиданные пушки стреляли в девять часов вечера. Стреляли
они только четверть часа.
Снег таял у Николки за воротником, и он боролся с соблазном влезть на
снежные высоты. Оттуда можно было бы увидеть не только Подол, но и часть
верхнего Города, семинарию, сотни рядов огней в высоких домах, холмы и на
них домишки, где лампадками мерцают окна. Но честного слова не должен
нарушать ни один человек, потому что нельзя будет жить на свете. Так
полагал Николка. При каждом грозном и отдаленном грохоте он молился таким
образом: "Господи, дай..."
Но пушки смолкли.
"Это были наши пушки", - горестно думал Николка. Возвращаясь от
калитки, он заглянул в окно к Щегловым. Во флигельке, в окошке,
завернулась беленькая шторка и видно было: Марья Петровна мыла Петьку.
Петька голый сидел в корыте и беззвучно плакал, потому что мыло залезло
ему в глаза, Марья Петровна выжимала на Петьку губку. На веревке висело
белье, а над бельем ходила и кланялась большая тень Марьи Петровны.
Николке показалось, что у Щегловых очень уютно и тепло, а ему в
расстегнутой шинели холодно.
В глубоких снегах, верстах в восьми от предместья Города, на севере, в
сторожке, брошенной сторожем и заваленной наглухо белым снегом, сидел
штабс-капитан. На столике лежала краюха хлеба, стоял ящик полевого
телефона и малюсенькая трехлинейная лампочка с закопченным пузатым
стеклом. В печке догорал огонек. Капитан был маленький, с длинным острым
носом, в шинели с большим воротником. Левой рукой он щипал и ломал краюху,
а правой жал кнопки телефона. Но телефон словно умер и ничего ему не
отвечал.
Кругом капитана, верст на пять, не было ничего, кроме тьмы, и в ней
густой метели. Были сугробы снега.
Еще час прошел, и штабс-капитан оставил телефон в покое. Около девяти
вечера он посопел носом и сказал почему-то вслух:
- С ума сойду. В сущности, следовало бы застрелиться. - И, словно в
ответ ему, запел телефон.
- Это шестая батарея? - спросил далекий голос.
- Да, да, - с буйной радостью ответил капитан.
Встревоженный голос издалека казался очень радостным и глухим:
- Откройте немедленно огонь по урочищу... - Далекий смутный собеседник
квакал по нити, - ураганный... - Голос перерезало. - У меня такое
впечатление... - И на этом голос опять перерезало.
- Да, слушаю, слушаю, - отчаянно скаля зубы, вскрикивал капитан в
трубку. Прошла долгая пауза.
- Я не могу открыть огня, - сказал капитан в трубку, отлично чувствуя,
что говорит он в полную пустоту, но не говорить не мог. - Вся моя прислуга
и трое прапорщиков разбежались. На батарее я один. Передайте это на Пост.
Еще час просидел штабс-капитан, потом вышел. Очень сильно мело. Четыре
мрачных и страшных пушки уже заносило снегом, и на дулах и у замков начало
наметать гребешки. Крутило и вертело, и капитан тыкался в холодном визге
метели, как слепой. Так в слепоте он долго возился, пока не снял на ощупь,
в снежной тьме первый замок. Хотел бросить его в колодец за сторожкой, но
раздумал и вернулся в сторожку. Выходил еще три раза и все четыре замка с
орудий снял и спрятал в люк под полом, где лежала картошка. Затем ушел в
тьму, предварительно задув лампу. Часа два он шел, утопая в снегу,
совершенно невидимый и темный, и дошел до шоссе, ведущего в Город. На
шоссе тускло горели редкие фонари. Под первым из этих фонарей его убили
конные с хвостами на головах шашками, сняли с него сапоги и часы.
Тот же голос возник в трубке телефона в шести верстах от сторожки на
запад, в землянке.
- Откройте... огонь по урочищу немедленно. У меня такое впечатление,
что неприятель прошел между вами и нами на Город.
- Слушаете? слушаете? - ответили ему из землянки.
- Узнайте на Посту... - перерезало.
Голос, не слушая, заквакал в трубке в ответ:
- Беглым по урочищу... по коннице...
И совсем перерезало.
Из землянки с фонарями вылезли три офицера и три юнкера в тулупах.
Четвертый офицер и двое юнкеров были возле орудий у фонаря, который метель
старалась погасить. Через пять минут пушки стали прыгать и страшно бить в
темноту. Мощным грохотом они наполнили всю местность верст на пятнадцать
кругом, донесли до дома N_13 по Алексеевскому спуску... Господи, дай...
Конная сотня, вертясь в метели, выскочила из темноты сзади на фонари и
перебила всех юнкеров, четырех офицеров. Командир, оставшийся в землянке у
телефона, выстрелил себе в рот.
Последними словами командира были:
- Штабная сволочь. Отлично понимаю большевиков.
Ночью Николка зажег верхний фонарь в своей угловой комнате и вырезал у
себя на двери большой крест и изломанную надпись под ним перочинным ножом:
"п.Турс. 14-го дек. 1918 г. 4 ч. дня".
"Най" откинул для конспирации на случай, если придут с обыском
петлюровцы.
Хотел не спать, чтобы не пропустить звонка, Елене в стену постучал и
сказал:
- Ты спи, - я не буду спать.
И сейчас же после этого заснул как мертвый, одетым, на кровати. Елена
же не спала до рассвета и все слушала и слушала, не раздастся ли звонок.
Но не было никакого звонка, и старший брат Алексей пропал.
Уставшему, разбитому человеку спать нужно, и уж одиннадцать часов, а
все спится и спится... Оригинально спится, я вам доложу! Сапоги мешают,
пояс впился под ребра, ворот душит, и кошмар уселся лапками на груди.
Николка завалился головой навзничь, лицо побагровело, из горла свист...
Свист!.. Снег и паутина какая-то... Ну, кругом паутина, черт, ее дери!
Самое главное пробраться сквозь эту паутину, а то она, проклятая,
нарастает, нарастает и подбирается к самому лицу. И чего доброго, окутает
так, что и не выберешься! Так и задохнешься. За сетью паутины чистейший
снег, сколько угодно, целые равнины. Вот на этот снег нужно выбраться, и
поскорее, потому что чей-то голос как будто где-то ахнул: "Никол!" И тут,
вообразите, поймалась в эту паутину какая-то бойкая птица и застучала...
Ти-ки-тики, тики, тики. Фью. Фи-у! Тики! Тики. Фу ты, черт! Ее самое не
видно, но свистит где-то близко, и еще кто-то плачется на свою судьбу, и
опять голос: "Ник! Ник! Николка!!"
- Эх! - крякнул Николка, разодрал паутину и разом сел, всклокоченный,
растерзанный, с бляхой на боку. Светлые волосы стали дыбом, словно кто-то
Николку долго трепал.
- Кто? Кто? Кто? - в ужасе спросил Николка, ничего не понимая.
- Кто. Кто, кто, кто, кто, кто, так! так!.. Фи-ти! Фи-у! Фьюх! -
ответила паутина, и скорбный голос сказал, полный внутренних слез:
- Да, с любовником!
Николка в ужасе прижался к стене и уставился на видение. Видение было в
коричневом френче, коричневых же штанах-галифе и сапогах с желтыми
жокейскими отворотами. Глаза, мутные и скорбные, глядели из глубочайших
орбит невероятно огромной головы, коротко остриженной. Несомненно, оно
было молодо, видение-то, но кожа у него была на лице старческая,
серенькая, и зубы глядели кривые и желтые. В руках у видения находилась
большая клетка с накинутым на нее черным платком и распечатанное голубое
письмо...
"Это я еще не проснулся", - сообразил Николка и сделал движение рукой,
стараясь разодрать видение, как паутину, и пребольно ткнулся пальцами в
прутья. В черной клетке тотчас, как взбесилась, закричала птица и
засвистала, и затарахтела.
- Николка! - где-то далеко-далеко прокричал Еленин голос в тревоге.
"Господи Иисусе, - подумал Николка, - нет, я проснулся, но сразу же
сошел с ума, и знаю отчего - от военного переутомления. Боже мой! И вижу
уже чепуху... а пальцы? Боже! Алексей не вернулся... ах, да... он не
вернулся... убили... ой, ой, ой!"
- С любовником на том самом диване, - сказало видение трагическим
голосом, - на котором я читал ей стихи.
Видение оборачивалось к двери, очевидно, к какому-то слушателю, но
потом окончательно устремилось к Николке:
- Да-с, на этом самом диване... Они теперь сидят и целуются... после
векселей на семьдесят пять тысяч, которые я подписал не задумываясь, как
джентльмен. Ибо джентльменом был и им останусь всегда. Пусть целуются!
"О, ей, ей", - подумал Николка. Глаза его выкатились и спина
похолодела.
- Впрочем, извиняюсь, - сказало видение, все более и более выходя из
зыбкого, сонного тумана и превращаясь в настоящее живое тело, - вам,
вероятно, не совсем ясно? Так не угодно ли, вот письмо, - оно вам все
объяснит. Я не скрываю своего позора ни от кого, как джентльмен.
И с этими словами неизвестный вручил Николке голубое письмо. Совершенно
ошалев, Николка взял его и стал читать, шевеля губами, крупный,
разгонистый и взволнованный почерк. Без всякой даты, на нежном небесном
листке было написано:
"Милая, милая Леночка! Я знаю ваше доброе сердце и направляю его прямо
к вам, по-родственному. Телеграмму я, впрочем, послала, он все вам сам
расскажет, бедный мальчик. Лариосика постиг ужасный удар, и я долго
боялась, что он не переживет его. Милочка Рубцова, на которой, как вы
знаете, он женился год тому назад, оказалась подколодной змеей! Приютите
его, умоляю, и согрейте так, как вы умеете это делать. Я аккуратно буду
переводить вам содержание. Житомир стал ему ненавистен, и я вполне это
понимаю. Впрочем, не буду больше ничего писать, - я слишком взволнована, и
сейчас идет санитарный поезд, он сам вам все расскажет. Целую вас крепко,
крепко и Сережу!"
После этого стояла неразборчивая подпись.
- Я птицу захватил с собой, - сказал неизвестный, вздыхая, - птица -
лучший друг человека. Многие, правда, считают ее лишней в доме, но я одно
могу сказать - птица уж, во всяком случае, никому не делает зла.
Последняя фраза очень понравилась Николке. Не стараясь уже ничего
понять, он застенчиво почесал непонятным письмом бровь и стал спускать
ноги с кровати, думая: "Неприлично... спросить, как его фамилия?..
Удивительное происшествие..."
- Это канарейка? - спросил он.
- Но какая! - ответил неизвестный восторженно, - собственно, это даже и
не канарейка, а настоящий кенар. Самец. И таких у меня в Житомире
пятнадцать штук. Я перевез их к маме, пусть она кормит их. Этот негодяй,
наверное, посвертывал бы им шеи. Он ненавидит птиц. Разрешите поставить ее
пока на ваш письменный стол?
- Пожалуйста, - ответил Николка. - Вы из Житомира?
- Ну да, - ответил неизвестный, - и представьте, совпадение: я прибыл
одновременно с вашим братом.
- Каким братом?
- Как с каким? Ваш брат прибыл вместе со мной, - ответил удивленно
неизвестный.
- Какой брат? - жалобно вскричал Николка, - какой брат? Из Житомира?!
- Ваш старший брат...
Голос Елены явственно выкрикнул в гостиной: "Николка! Николка! Илларион
Ларионыч! Да будите же его! Будите!"
- Трики, фит, фит, трики! - протяжно заорала птица.
Николка уронил голубое письмо и пулей полетел через книжную в столовую
и в ней замер, растопырив руки.
Алексей Турбин в черном чужом пальто с рваной подкладкой, в черных
чужих брюках лежал неподвижно на диванчике под часами. Его лицо было
бледно синеватой бледностью, а зубы стиснуты. Елена металась возле него,
халат ее распахнулся, и были видны черные чулки и кружево белья. Она
хваталась то за пуговицы на груди Турбина, то за руки, крича: "Никол!
Никол!"
Через три минуты Николка в сдвинутой на затылок студенческой фуражке, в
серой шинели нараспашку бежал, тяжело пыхтя, вверх по Алексеевскому спуску
и бормотал: "А если его нету? Вот, боже мой, история с желтыми отворотами!
Но Курицкого нельзя звать ни в коем случае, это совершенно ясно... Кит и
кот..." Птица оглушительно стучала у него в голове - кити, кот, кити, кот!
Через час в столовой стоял на полу таз, полный красной жидкой водой,
валялись комки красной рваной марли и белые осколки посуды, которую
обрушил с буфета неизвестный с желтыми отворотами, доставая стакан. По
осколкам все бегали и ходили с хрустом взад и вперед. Турбин бледный, но
уже не синеватый, лежал по-прежнему навзничь на подушке. Он пришел в
сознание и хотел что-то сказать, но остробородый, с засученными рукавами,
доктор в золотом пенсне, наклонившись к нему, сказал, вытирая марлей
окровавленные руки:
- Помолчите, коллега...
Анюта, белая, меловая, с огромными глазами, и Елена, растрепанная,
рыжая, подымали Турбина и снимали с него залитую кровью и водой рубаху с
разрезанным рукавом.
- Вы разрежьте дальше, уж нечего жалеть, - сказал остробородый.
Рубаху на Турбине искромсали ножницами и сняли по кускам, обнажив худое
желтоватое тело и левую руку, только что наглухо забинтованную до плеча.
Концы дранок торчали вверху повязки и внизу" Николка стоял на коленях,
осторожно расстегивая пуговицы, и снимал с Турбина брюки.
- Совсем раздевайте и сейчас же в постель, - говорил клинобородый
басом. Анюта из кувшина лила ему на руки, и мыло клочьями падало в таз.
Неизвестный стоял в сторонке, не принимая участия в толкотне и суете, и
горько смотрел то на разбитые тарелки, то, краснея, на растерзанную Елену
- капот ее совсем разошелся. Глаза неизвестного были увлажнены слезами.
Несли Турбина из столовой в его комнату все, и тут неизвестный принял
участие: он подсунул руки под коленки Турбину и нес его ноги.
В гостиной Елена протянула врачу деньги. Тот отстранил рукой...
- Что вы, ей-богу, - сказал он, - с врача? Тут поважней вопрос. В
сущности, в госпиталь надо...
- Нельзя, - донесся слабый голос Турбина, - нельзя в госпит...
- Помолчите, коллега, - отозвался доктор, - мы и без вас управимся. Да,
конечно, я сам понимаю... Черт знает что сейчас делается в городе... - Он
кивнул на окно. - Гм... пожалуй, он прав: нельзя... Ну, что ж, тогда
дома... Сегодня вечером я приеду.
- Опасно это, доктор? - заметила Елена тревожно.
Доктор уставился в паркет, как будто в блестящей желтизне и был
заключен диагноз, крякнул и, покрутив бородку, ответил:
- Кость цела... Гм... крупные сосуды не затронуты... нерв тоже... Но
нагноение будет... В рану попали клочья шерсти от шинели... Температура...
- Выдавив из себя эти малопонятные обрывки мыслей, доктор повысил голос и
уверенно сказал: - Полный покой... Морфий, если будет мучиться, я сам
впрысну вечером. Есть - жидкое... ну, бульон дадите... Пусть не
разговаривает много...
- Доктор, доктор, я очень вас прошу... он просил, пожалуйста, никому не
говорить...
Доктор искоса закинул на Елену взгляд хмурый и глубокий и забурчал:
- Да, это я понимаю... Как это он подвернулся?..
Елена только сдержанно вздохнула и развела руками.
- Ладно, - буркнул доктор и боком, как медведь, полез в переднюю.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
12
В маленькой спальне Турбина на двух окнах, выходящих на застекленную
веранду, упали темненькие шторы. Комнату наполнил сумрак, и Еленина голова
засветилась в нем. В ответ ей светилось беловатое пятно на подушке - лицо
и шея Турбина. Провод от штепселя змеей сполз к стулу, и розовенькая
лампочка в колпачке загорелась и день превратила в ночь. Турбин сделал
знак Елене прикрыть дверь.
- Анюту сейчас же предупредить, чтобы молчала...
- Знаю знаю... Ты не говори, Алеша, много.
- Сам знаю... Я тихонько... Ах, если рука пропадет!
- Ну что ты, Алеша... лежи, молчи... Пальто-то этой дамы у нас пока
будет?
- Да, да. Чтобы Николка не вздумал тащить его. А то на улице...
Слышишь? Вообще, ради бога, не пускай его никуда.
- Дай бог ей здоровья, - искренне и нежно сказала Елена, - вот,
говорят, нет добрых людей на свете...
Слабенькая краска выступила на скулах раненого, и глаза уперлись в
невысокий белый потолок, потом он перевел их на Елену и, поморщившись,
спросил:
- Да, позвольте, а что это за головастик?
Елена наклонилась в розовый луч и вздернула плечами.
- Понимаешь, ну, только что перед тобой, минутки две, не больше,
явление: Сережин племянник из Житомира. Ты же слышал: Суржанский...
Ларион... Ну, знаменитый Лариосик.
- Ну?..
- Ну, приехал к нам с письмом. Какая-то драма у них. Только что начал
рассказывать, как она тебя привезла.
- Птица какая-то, бог его знает...
Елена со смехом и ужасом в глазах наклонилась к постели:
- Что птица!.. Он ведь жить у нас просится. Я уж не знаю, как и быть.
- Жи-ить?..
- Ну, да... Только молчи и не шевелись, прошу тебя, Алеша... Мать
умоляет, пишет, ведь этот самый Лариосик кумир ее... Я такого балбеса, как
этот Лариосик, в жизнь свою не видала. У нас он начал с того, что всю
посуду расхлопал. Синий сервиз. Только две тарелки осталось.
- Ну, вот. Я уж не знаю, как быть...
В розовой тени долго слышался шепот. В отдалении звучали за дверями и
портьерами глухо голоса Николки и неожиданного гостя. Елена простирала
руки, умоляя Алексея говорить поменьше. Слышался в столовой хруст -
взбудораженная Анюта выметала синий сервиз. Наконец, было решено в шепоте.
Ввиду того, что теперь в городе будет происходить черт знает что и очень
возможно, что придут реквизировать комнаты, ввиду того, что денег нет, а
за Лариосика будут платить, - пустить Лариосика. Но обязать его соблюдать
правила турбинской жизни. Относительно птицы - испытать. Ежели птица
несносна в доме, потребовать ее удаления, а хозяина ее оставить. По поводу
сервиза, ввиду того, что у Елены, конечно, даже язык не повернется и
вообще это хамство и мещанство, - сервиз предать забвению. Пустить
Лариосика в книжную, поставить там кровать с пружинным матрацем и
столик...
Елена вышла в столовую. Лариосик стоял в скорбной позе, повесив голову
и глядя на то место, где некогда на буфете помещалось стопкой двенадцать
тарелок. Мутно-голубые глаза выражали полную скорбь. Николка стоял
напротив Лариосика, открыв рот и слушая какие-то речи. Глаза у Николки
были наполнены напряженнейшим любопытством,
- Нету кожи в Житомире, - растерянно говорил Лариосик, - понимаете,
совершенно нету. Такой кожи, как я привык носить, нету. Я кликнул клич
сапожникам, предлагая какие угодно деньги, но нету. И вот пришлось...
Увидя Елену, Лариосик побледнел, переступил на месте и, глядя почему-то
вниз на изумрудные кисти капота, заговорил так:
- Елена Васильевна, сию минуту я еду в магазины, кликну клич, и у вас
будет сегодня же сервиз. Я не знаю, что мне и говорить. Как перед вами
извиниться? Меня, безусловно, следует убить за сервиз. Я ужасный
неудачник, - отнесся он к Николке. - Я сейчас же в магазины, - продолжал
он Елене.
- Я вас очень прошу ни в какие магазины не ездить, тем более, что все
они, конечно, закрыты. Да позвольте, неужели вы не знаете, что у нас в
Городе происходит?
- Как же не знать! - воскликнул Лариосик. - Я ведь с санитарным
поездом, как вы знаете из телеграммы.
- Из какой телеграммы? - спросила Елена. - Мы никакой телеграммы не
получили.
- Как? - Лариосик открыл широкий рот. - Не по-лучили? А-га! То-то я
смотрю, - он повернулся к Николке, - что вы на меня с таким удивлением...
Но позвольте... Мама дала вам телеграмму в шестьдесят три слова.
- Ц... Ц... Шестьдесят три слова! - поразился Николка. - Какая жалость.
Ведь телеграммы теперь так плохо ходят. Совсем, вернее, не ходят.
- Как же теперь быть? - огорчился Лариосик. - Вы разрешите мне у вас? -
Он беспомощно огляделся, и сразу по глазам его было видно, что у Турбиных
ему очень нравится и никуда он уходить бы не хотел.
- Все устроено, - ответила Елена и милостиво кивнула, - мы согласны.
Оставайтесь и устраивайтесь. Видите, у нас какое несчастье...
Лариосик огорчился еще больше. Глаза его заволокло слезной дымкой.
- Елена Васильевна! - с чувством сказал он. - Располагайте мной, как
вам угодно. Я, знаете ли, могу не спать по три и четыре ночи подряд.
- Спасибо, большое спасибо.
- А теперь, - Лариосик обратился к Николке, - не могу ли я у вас
попросить ножницы?
Николка, взъерошенный от удивления и интереса, слетал куда-то и
вернулся с ножницами. Лариосик взялся за пуговицу френча, поморгал глазами
и опять обратился к Николке:
- Впрочем, виноват, на минутку в вашу комнату...
В Николкиной комнате Лариосик снял френч, обнаружив необыкновенно
грязную рубашку, вооружился ножницами, вспорол черную лоснящуюся подкладку
френча и вытащил из-под нее толстый зелено-желтый сверток денег. Этот
сверток он торжественно принес в столовую и выложил перед Еленой на стол,
говоря:
- Вот, Елена Васильевна, разрешите вам сейчас же внести деньги за мое
Пятнадцатого декабря солнце по календарю угасает в три с половиной часа
дня. Сумерки поэтому побежали по квартире уже с трех часов. Но на лице
Елены в три часа дня стрелки показывали самый низкий и угнетенный час
жизни - половину шестого. Обе стрелки прошли печальные складки у углов рта
и стянулись вниз к подбородку. В глаза
...Закладка в соц.сетях
