Жанр: Классика
Белая гвардия
...ь часов вернулся на четвертой машине с позиций румяный
энтузиаст Страшкевич, и часть его румянца передалась на щеки командиру
дивизиона. Энтузиаст повел машину на Печерск, и она, как уже было сказано,
заперла Суворовскую улицу.
В десять часов утра бледность Плешко стала неизменной. Бесследно
исчезли два наводчика, два шофера и один пулеметчик. Все попытки двинуть
машины остались без результата. Не вернулся с позиции Щур, ушедший по
приказанию капитана Плешко на мотоциклетке. Не вернулась, само собою
понятно, и мотоциклетка, потому что не может же она сама вернуться! Птички
в телефонах начали угрожать. Чем больше рассветал день, тем больше чудес
происходило в дивизионе. Исчезли артиллеристы Дуван и Мальцев и еще
парочка пулеметчиков. Машины приобрели какой-то загадочный и заброшенный
вид, возле них валялись гайки, ключи и какие-то ведра.
А в полдень, в полдень исчез сам командир дивизиона капитан Плешко.
10
Странные перетасовки, переброски, то стихийно боевые, то связанные с
приездом ординарцев и писком штабных ящиков, трое суток водили часть
полковника Най-Турса по снежным сугробам и завалам под Городом, на
протяжении от Красного Трактира до Серебрянки на юге и до Поста-Волынского
на юго-западе. Вечер же на четырнадцатое декабря привел эту часть обратно
в Город, в переулок, в здание заброшенных, с наполовину выбитыми стеклами,
казарм.
Часть полковника Най-Турса была странная часть. И всех, кто видел ее,
она поражала своими валенками. При начале последних трех суток в ней было
около ста пятидесяти юнкеров и три прапорщика.
К начальнику первой дружины генерал-майору Блохину в первых числах
декабря явился среднего роста черный, гладко выбритый, с траурными глазами
кавалерист в полковничьих гусарских погонах и отрекомендовался полковником
Най-Турсом, бывшим эскадронным командиром второго эскадрона бывшего
Белградского гусарского полка. Траурные глаза Най-Турса были устроены
таким образом, что каждый, кто ни встречался с прихрамывающим полковником
с вытертой георгиевской ленточкой на плохой солдатской шинели,
внимательнейшим образом выслушивал Най-Турса. Генерал-майор Блохин после
недолгого разговора с Наем поручил ему формирование второго отдела дружины
с таким расчетом, чтобы оно было закончено к тринадцатому декабря.
Формирование удивительным образом закончилось десятого декабря, и десятого
же полковник Най-Турс, необычайно скупой на слова вообще, коротко заявил
генерал-майору Блохину, терзаемому со всех сторон штабными птичками, о
том, что он, Най-Турс, может выступить уже со своими юнкерами, но при
непременном условии, что ему дадут на весь отряд в сто пятьдесят человек
папахи и валенки, без чего он, Най-Турс, считает войну совершенно
невозможной. Генерал Блохин, выслушав картавого и лаконического
полковника, охотно выписал ему бумагу в отдел снабжения, но предупредил
полковника, что по этой бумаге он наверняка ничего не получит ранее, чем
через неделю, потому что в этих отделах снабжения и в штабах
невероятнейшая чепуха, кутерьма и безобразье. Картавый Най-Турс забрал
бумагу, по своему обыкновению, дернул левым подстриженным усом и, не
поворачивая головы ни вправо, ни влево (он не мог ее поворачивать, потому
что после ранения у него была сведена шея, и в случае необходимости
посмотреть вбок он поворачивался всем корпусом), отбыл из кабинета
генерал-майора Блохина. В помещении дружины на Львовской улице Най-Турс
взял с собою десять юнкеров (почему-то с винтовками) и две двуколки и
направился с ними в отдел снабжения.
В отделе снабжения, помещавшемся в прекраснейшем особнячке на
Бульварно-Кудрявской улице, в уютном кабинетике, где висела карта России и
со времен Красного Креста оставшийся портрет Александры Федоровны,
полковника Най-Турса встретил маленький, румяный странненьким румянцем,
одетый в серую тужурку, из-под ворота которой выглядывало чистенькое
белье, делавшее его чрезвычайно похожим на министра Александра II,
Милютина, генерал-лейтенант Макушин.
Оторвавшись от телефона, генерал детским голосом, похожим на голос
глиняной свистульки, спросил у Ная:
- Что вам угодно, полковник?
- Выступаем сейчас, - лаконически ответил Най, - прошу срочно валенки и
папахи на двести человек.
- Гм, - сказал генерал, пожевав губами и помяв в руках требования Ная,
- видите ли, полковник, сегодня дать не можем. Сегодня составим расписание
снабжения частей. Дня через три прошу прислать. И такого количества все
равно дать не могу.
Он положил бумагу Най-Турса на видное место под пресс в виде голой
женщины.
- Валенки, - монотонно ответил Най и, скосив глаза к носу, посмотрел
туда, где находились носки его сапог.
- Как? - не понял генерал и удивленно уставился на полковника.
- Валенки сию минуту давайте.
- Что такое? Как? - генерал выпучил глаза до предела.
Най повернулся к двери, приоткрыл ее и крикнул в теплый коридор
особняка:
- Эй, взвод!
Генерал побледнел серенькой бледностью, переметнул взгляд с лица Ная на
трубку телефона, оттуда на икону божьей матери в углу, а затем опять на
лицо Ная.
В коридоре загремело, застучало, и красные околыши алексеевских
юнкерских бескозырок и черные штыки замелькали в дверях. Генерал стал
приподниматься с пухлого кресла.
- Я впервые слышу такую вещь... Это бунт...
- Пишите тгебование, ваше пгевосходительство, - сказал Най, - нам
некогда, нам чегез час выходить. Непгиятель, говогят, под самым гогодом.
- Как?.. Что это?..
- Живей, - сказал Най каким-то похоронным голосом.
Генерал, вдавив голову в плечи, выпучив глаза, вытянул из-под женщины
бумагу и прыгающей ручкой нацарапал в углу, брызнув чернилами: "Выдать".
Най взял бумагу, сунул ее за обшлаг рукава и сказал юнкерам,
наследившим на ковре:
- Ггузите валенки. Живо.
Юнкера, стуча и гремя, стали выходить, а Най задержался. Генерал,
багровея, сказал ему:
- Я сейчас звоню в штаб командующего и поднимаю дело о предании вас
военному суду. Эт-то что-то...
- Попгобуйте, - ответил Най и проглотил слюну, - только попгобуйте. Ну,
вот попгобуйте гади любопытства. - Он взялся за ручку, выглядывающую из
расстегнутой кобуры. Генерал пошел пятнами и онемел.
- Звякни, гвупый стагик, - вдруг задушевно сказал Най, - я тебе из
кольта звякну в голову, ты ноги пготянешь.
Генерал сел в кресло. Шея его полезла багровыми складками, а лицо
осталось сереньким. Най повернулся и вышел.
Генерал несколько минут сидел в кожаном кресле, потом перекрестился на
икону, взялся за трубку телефона, поднес ее к уху, услыхал глухое и
интимное "станция"... неожиданно ощутил перед собой траурные глаза
картавого гусара, положил трубку и выглянул в окно. Увидал, как на дворе
суетились юнкера, вынося из черной двери сарая серые связки валенок.
Солдатская рожа каптенармуса, совершенно ошеломленного, виднелась на
черном фоне. В руках у него была бумага. Най стоял у двуколки, растопырив
ноги, и смотрел на нее. Генерал слабой рукой взял со стола свежую газету,
развернул ее и на первой странице прочитал:
"У реки Ирпеня столкновения с разъездами противника, пытавшимися
проникнуть к Святошину..."
Бросил газету и сказал вслух:
- Будь проклят день и час, когда я ввязался в это...
Дверь открылась, и вошел похожий на бесхвостого хорька капитан -
помощник начальника снабжения. Он выразительно посмотрел на багровые
генеральские складки над воротничком и молвил:
- Разрешите доложить, господин генерал.
- Вот что, Владимир Федорович, - перебил генерал, задыхаясь и тоскливо
блуждая глазами, - я почувствовал себя плохо... прилив... хем... я сейчас
поеду домой, а вы будьте добры без меня здесь распорядитесь.
- Слушаю, - любопытно глядя, ответил хорек, - как же прикажете быть?
Запрашивают из четвертой дружины и из конно-горной валенки. Вы изволили
распорядиться двести пар?
- Да. Да! - пронзительно ответил генерал. - Да, я распорядился! Я! Сам!
Изволил! У них исключение! Они сейчас выходят. Да. На позиции. Да!!
Любопытные огоньки заиграли в глазах хорька.
- Четыреста пар всего...
- Что ж я сделаю? Что? - сипло вскричал генерал, рожу я, что ли?! Рожу
валенки? Рожу? Если будут запрашивать - дайте - дайте - дайте!!
Через пять минут на извозчике генерала Макушина отвезли домой.
В ночь с тринадцатого на четырнадцатое мертвые казармы в
Брест-Литовском переулке ожили. В громадном заслякощенном зале загорелась
электрическая лампа на стене между окнами (юнкера днем висели на фонарях и
столбах, протягивая какие-то проволоки). Полтораста винтовок стояли в
козлах, и на грязных нарах вповалку спали юнкера. Най-Турс сидел у
деревянного колченогого стола, заваленного краюхами хлеба, котелками с
остатками простывшей жижи, подсумками и обоймами, разложив пестрый план
Города. Маленькая кухонная лампочка отбрасывала пучок света на
разрисованную бумагу, и Днепр был виден на ней разветвленным, сухим и
синим деревом.
Около двух часов ночи сон стал морить Ная. Он шмыгал носом, клонился
несколько раз к плану, как будто что-то хотел разглядеть в нем. Наконец
негромко крикнул:
- Юнкег?!
- Я, господин полковник, - отозвалось у двери, и юнкер, шурша
валенками, подошел к лампе.
- Я сейчас лягу, - сказал Най, - а вы меня газбудите чегез тги часа.
Если будет телефоног'амма, газбудите пгапогщика Жагова, и в зависимости от
ее содегжания он будет меня будить или нет.
Никакой телефонограммы не было... Вообще в эту ночь штаб не беспокоил
отряд Ная. Вышел отряд на рассвете с тремя пулеметами и тремя двуколками,
растянулся по дороге. Окраинные домишки словно вымерли. Но, когда отряд
вышел на Политехническую широчайшую улицу, на ней застал движение. В
раненьких сумерках мелькали, погромыхивая, фуры, брели серые отдельные
папахи. Все это направлялось назад в Город и часть Ная обходило с
некоторой пугливостью. Медленно и верно рассветало, и над садами казенных
дач над утоптанным и выбитым шоссе вставал и расходился туман.
С этого рассвета до трех часов дня Най находился на Политехнической
стреле, потому что днем все-таки приехал юнкер из его связи на четвертой
двуколке и привез ему записку карандашом из штаба.
"Охранять Политехническое шоссе и, в случае появления неприятеля,
принять бой".
Этого неприятеля Най-Турс увидел впервые в три часа дня, когда на левой
руке, вдали, на заснеженном плацу военного ведомства показались
многочисленные всадники. Это и был полковник Козырь-Лешко, согласно
диспозиции полковника Торопца пытающийся войти на стрелу и по ней
проникнуть в сердце Города. Собственно говоря, Козырь-Лешко, не
встретивший до самого подхода к Политехнической стреле никакого
сопротивления, не нападал на Город, а вступал в него, вступал победно и
широко, прекрасно зная, что следом за его полком идет еще курень конных
гайдамаков полковника Сосненко, два полка синей дивизии, полк сечевых
стрельцов и шесть батарей. Когда на плацу показались конные точки,
шрапнели стали рваться высоко, по-журавлиному, в густом, обещающем снег
небе. Конные точки собрались в ленту и, захватив во всю ширину шоссе,
стали пухнуть, чернеть, увеличиваться и покатились на Най-Турса. По цепям
юнкеров прокатился грохот затворов, Най вынул свисток, пронзительно
свистнул и закричал:
- Пгямо по кавагегии!.. залпами... о-гонь!
Искра прошла по серому строю цепей, и юнкера отправили Козырю первый
залп. Три раза после этого рвало штуку полотна от самого неба до стен
Политехнического института, и три раза, отражаясь хлещущим громом, стрелял
най-турсов батальон. Конные черные ленты вдали сломались, рассыпались и
исчезли с шоссе.
Вот в это-то время с Наем что-то произошло. Собственно говоря, ни один
человек в отряде еще ни разу не видел Ная испуганным, а тут показалось
юнкерам, будто Най увидал что-то опасное где-то в небе, не то услыхал
вдали... одним словом, Най приказал отходить на Город. Один взвод остался
и, перекатывая рокот, бил по стреле, прикрывая отходящие взводы. Затем
перебежал и сам. Так две версты бежали, припадая и будя эхом великую
дорогу, пока не оказались на скрещении стрелы с тем самым Брест-Литовским
переулком, где провели прошлую ночь. Перекресток умер совершенно, и нигде
не было ни одной души.
Здесь Най отделил трех юнкеров и приказал им:
- Бегом на Полевую и на Богщаговскую, узнать, где наши части и что с
ними. Если встгетите фугы, двуколки или какие-нибудь сгедства
пегедвижения, отступающие неогганизованно, взять их. В случае
сопготивления уг'ожать оружием, а затем его и пгименить...
Юнкера убежали назад и налево и скрылись, а спереди вдруг откуда-то
начали бить в отряд пули. Они застучали по крышам, стали чаще, и в цепи
упал юнкер лицом в снег и окрасил его кровью. За ним другой, охнув,
отвалился от пулемета. Цепи Ная растянулись и стали гулко рокотать по
стреле беглым непрерывным огнем, встречая колдовским образом вырастающие
из земли темненькие цепочки неприятеля. Раненых юнкеров подняли,
размоталась белая марля. Скулы Ная пошли желваками. Он все чаще и чаще
поворачивал туловище, стараясь далеко заглянуть во фланги, и даже по его
лицу было видно, что он нетерпеливо ждет посланных юнкеров. И они,
наконец, прибежали, пыхтя, как загнанные гончие, со свистом и хрипом. Най
насторожился и потемнел лицом. Первый юнкер добежал до Ная, стал перед ним
и сказал, задыхаясь:
- Господин полковник, никаких наших частей нет не только на Шулявке, но
и нигде нет, - он перевел дух. - У нас в тылу пулеметная стрельба, и
неприятельская конница сейчас прошла вдали по Шулявке, как будто бы входя
в Город...
Слова юнкера в ту же секунду покрыл оглушительный свист Ная.
Три двуколки с громом выскочили в Брест-Литовский переулок, простучали
по нему, а оттуда по Фонарному и покатили по ухабам. В двуколках увезли
двух раненых юнкеров, пятнадцать вооруженных и здоровых и все три
пулемета. Больше двуколки взять не могли. А Най-Турс повернулся лицом к
цепям и зычно и картаво отдал юнкерам никогда ими не слыханную, странную
команду...
В облупленном и жарко натопленном помещении бывших казарм на Львовской
улице томился третий отдел первой пехотной дружины, в составе двадцати
восьми человек юнкеров. Самое интересное в этом томлении было то, что
командиром этих томящихся оказался своей персоной Николка Турбин. Командир
отдела, штабс-капитан Безруков, и двое его помощников - прапорщики, утром
уехавши в штаб, не возвращались. Николка - ефрейтор, самый старший, шлялся
по казарме, то и дело подходя к телефону и посматривая на него.
Так дело тянулось до трех часов дня. Лица у юнкеров, в конце концов,
стали тоскливыми... эх... эх...
В три часа запищал полевой телефон.
- Это третий отдел дружины?
- Да.
- Командира к телефону.
- Кто говорит?
- Из штаба...
- Командир не вернулся.
- Кто говорит?
- Унтер-офицер Турбин.
- Вы старший?
- Так точно.
- Немедленно выведите команду по маршруту.
И Николка вывел двадцать восемь человек и повел по улице.
До двух часов дня Алексей Васильевич спал мертвым сном. Проснулся он
словно облитый водой, глянул на часики на стуле, увидел, что на них без
десяти минут два, и заметался по комнате. Алексей Васильевич натянул
валенки, насовал в карманы, торопясь и забывая то одно, то другое, спички,
портсигар, платок, браунинг и две обоймы, затянул потуже шинель, потом
припомнил что-то, но поколебался, - это показалось ему позорным и
трусливым, но все-таки сделал, - вынул из стола свой гражданский врачебный
паспорт. Он повертел его в руках, решил взять с собой, но Елена окликнула
его в это время, и он забыл его на столе.
- Слушай, Елена, - говорил Турбин, затягивая пояс и нервничая; сердце
его сжималось нехорошим предчувствием, и он страдал при мысли, что Елена
останется одна с Анютою в пустой большой квартире, - ничего не поделаешь.
Не идти нельзя. Ну, со мной, надо полагать, ничего не случится. Дивизион
не уйдет дальше окраин Города, а я стану где-нибудь в безопасном месте.
Авось бог сохранит и Николку. Сегодня утром я слышал, что положение стало
немножко посерьезнее, ну, авось отобьем Петлюру. Ну, прощай, прощай...
Елена одна ходила по опустевшей гостиной от пианино, где, по-прежнему
не убранный, виднелся разноцветный Валентин, к двери в кабинет Алексея.
Паркет поскрипывал у нее под ногами. Лицо у нее было несчастное.
На углу своей кривой улицы и улицы Владимирской Турбин стал нанимать
извозчика. Тот согласился везти, но, мрачно сопя, назвал чудовищную сумму,
и видно было, что он не уступит. Скрипнув зубами, Турбин сел в сани и
поехал по направлению к музею. Морозило.
На душе у Алексея Васильевича было очень тревожно. Он ехал и
прислушивался к отдаленной пулеметной стрельбе, которая взрывами
доносилась откуда-то со стороны Политехнического института и как будто бы
по направлению к вокзалу. Турбин думал о том, что бы это означало
(полуденный визит Болботуна Турбин проспал), и, вертя головой,
всматривался в тротуары. На них было хоть и тревожное и сумбурное, но все
же большое движение.
- Стой... ст... - сказал пьяный голос.
- Что это значит? - сердито спросил Турбин.
Извозчик так натянул вожжи, что чуть не свалился Турбину на колени.
Совершенно красное лицо качалось у оглобли, держась за вожжу и по ней
пробираясь к сиденью. На дубленом полушубке поблескивали смятые
прапорщичьи погоны. Турбина на расстоянии аршина обдал тяжелый запах
перегоревшего спирта и луку. В руках прапорщика покачивалась винтовка.
- Пав... пав... паварачивай, - сказал красный пьяный, - выса...
высаживай пассажира... - Слово "пассажир" вдруг показалось красному
смешным, и он хихикнул.
- Что это значит? - сердито повторил Турбин, - вы не видите, кто едет?
Я на сборный пункт. Прошу оставить извозчика. Трогай!
- Нет, не трогай... - угрожающе сказал красный и только тут, поморгав
глазами, заметил погоны Турбина. - А, доктор, ну, вместе... и я сяду...
- Нам не по дороге... Трогай!
- Па... а-звольте...
- Трогай!
Извозчик, втянув голову в плечи, хотел дернуть, но потом раздумал;
обернувшись, он злобно и боязливо покосился на красного. Но тот вдруг
отстал сам, потому что заметил пустого извозчика. Пустой хотел уехать, но
не успел. Красный обеими руками поднял винтовку и погрозил ему. Извозчик
застыл на месте, и красный, спотыкаясь и икая, поплелся к нему.
- Знал бы, за пятьсот не поехал, - злобно бурчал извозчик, нахлестывая
круп клячи, - стрельнет в спину, что ж с него возьмешь?
Турбин мрачно молчал.
"Вот сволочь... такие вот позорят все дело", - злобно думал он.
На перекрестке у оперного театра кипела суета и движение. Прямо
посредине на трамвайном пути стоял пулемет, охраняемый маленьким иззябшим
кадетом, в черной шинели и наушниках, и юнкером в сером. Прохожие, как
мухи, кучками лепились по тротуару, любопытно глядя на пулемет. У аптеки,
на углу, Турбин уже в виду музея отпустил извозчика.
- Прибавить надо, ваше высокоблагородие, - злобно и настойчиво говорил
извозчик, - знал бы, не поехал бы. Вишь, что делается!
- Будет.
- Детей зачем-то ввязали в это... - послышался женский голос.
Тут только Турбин увидал толпу вооруженных у музея. Она колыхалась и
густела. Смутно мелькнули между полами шинелей пулеметы на тротуаре. И тут
кипуче забарабанил пулемет на Печерске.
Вра... вра... вра... вра... вра... вра... вра...
"Чепуха какая-то уже, кажется, делается", - растерянно думал Турбин и,
ускорив шаг, направился к музею через перекресток.
"Неужели опоздал?.. Какой скандал... Могут подумать, что я сбежал..."
Прапорщики, юнкера, кадеты, очень редкие солдаты волновались, кипели и
бегали у гигантского подъезда музея и у боковых разломанных ворот, ведущих
на плац Александровской гимназии. Громадные стекла двери дрожали
поминутно, двери стонали, и в круглое белое здание музея, на фронтоне
которого красовалась золотая надпись:
"На благое просвещение русского народа", вбегали вооруженные, смятые и
встревоженные юнкера.
- Боже! - невольно вскрикнул Турбин, - они уже ушли.
Мортиры безмолвно щурились на Турбина и одинокие и брошенные стояли там
же, где вчера.
"Ничего не понимаю... что это значит?"
Сам не зная зачем, Турбин побежал по плацу к пушкам. Они вырастали по
мере движения и грозно смотрели на Турбина. И вот крайняя. Турбин
остановился и застыл: на ней не было замка. Быстрым бегом он перерезал
плац обратно и выскочил вновь на улицу. Здесь еще больше кипела толпа,
кричали многие голоса сразу, и торчали и прыгали штыки.
- Картузова надо ждать! Вот что! - выкрикивал звонкий встревоженный
голос. Какой-то прапорщик пересек Турбину путь, и тот увидел на спине у
него желтое седло с болтающимися стременами.
- Польскому легиону отдать.
- А где он?
- А черт его знает!
- Все в музей! Все в музей!
- На Дон!
Прапорщик вдруг остановился, сбросил седло на тротуар.
- К чертовой матери! Пусть пропадет все, - яростно завопил он, - ах,
штабные!..
Он метнулся в сторону, грозя кому-то кулаками.
"Катастрофа... Теперь понимаю... Но вот в чем ужас - они, наверно, ушли
в пешем строю. Да, да, да... Несомненно. Вероятно, Петлюра подошел
неожиданно. Лошадей нет, и они ушли с винтовками, без пушек... Ах ты, боже
мой... к Анжу надо бежать... Может быть, там узнаю... Даже наверно, ведь
кто-нибудь же да остался?"
Турбин выскочил из вертящейся суеты и, больше ни на что не обращая
внимания, побежал назад к оперному театру. Сухой порыв ветра пробежал по
асфальтовой дорожке, окаймляющей театр, и пошевелил край полуоборванной
афиши на стене театра, у чернооконного бокового подъезда. Кармен. Кармен.
И вот Анжу. В окнах нет пушек, в окнах нет золотых погон. В окнах
дрожит и переливается огненный, зыбкий отсвет. Пожар? Дверь под руками
Турбина звякнула, но не поддалась. Турбин постучал тревожно. Еще раз
постучал. Серая фигура, мелькнув за стеклом двери, открыла ее, и Турбин
попал в магазин. Турбин, оторопев, всмотрелся в неизвестную фигуру. На ней
была студенческая черная шинель, а на голове штатская, молью траченная,
шапка с ушами, притянутыми на темя. Лицо странно знакомое, но как будто
чем-то обезображенное и искаженное. Печь яростно гудела, пожирая какие-то
листки бумаги. Бумагой был усеян весь пол. Фигура, впустив Турбина, ничего
не объясняя, тотчас же метнулась от него к печке и села на корточки,
причем багровые отблески заиграли на ее лице.
"Малышев? Да, полковник Малышев", - узнал Турбин.
Усов на полковнике не было. Гладкое синевыбритое место было вместо них.
Малышев, широко отмахнув руку, сгреб с полу листы бумаги и сунул их в
печку.
"Ага...а".
- Что это? Кончено? - глухо спросил Турбин.
- Кончено, - лаконически ответил полковник, вскочил, рванулся к столу,
внимательно обшарил его глазами, несколько раз хлопнул ящиками, выдвигая и
задвигая их, быстро согнулся, подобрал последнюю пачку листков на полу и
их засунул в печку. Лишь после этого он повернулся к Турбину и прибавил
иронически спокойно: - Повоевали - и будет! - Он полез за пазуху, вытащил
торопливо бумажник, проверил в нем документы, два каких-то листка надорвал
крест-накрест и бросил в печь. Турбин в это время всматривался в него. Ни
на какого полковника Малышев больше не походил. Перед Турбиным стоял
довольно плотный студент, актер-любитель с припухшими малиновыми губами.
- Доктор? Что же вы? - Малышев беспокойно указал на плечи Турбина. -
Снимите скорей. Что вы делаете? Откуда вы? Не знаете, что ли, ничего?
- Я опоздал, полковник, - начал Турбин.
Малышев весело улыбнулся. Потом вдруг улыбка слетела с лица, он
виновато и тревожно качнул головой и молвил:
- Ах ты, боже мой, ведь это я вас подвел! Назначил вам этот час... Вы,
очевидно, днем не выходили из дому? Ну, ладно. Об этом нечего сейчас
говорить. Одним словом: снимайте скорее погоны и бегите, прячьтесь.
- В чем дело? В чем дело, скажите, ради бога?..
- Дело? - иронически весело переспросил Малышев, - дело в том, что
Петлюра в городе. На Печерске, если не на Крещатике уже. Город взят. -
Малышев вдруг оскалил зубы, скосил глаза и заговорил опять неожиданно, не
как актер-любитель, а как прежний Малышев. - Штабы предали нас. Еще утром
надо было разбегаться. Но я, по счастью, благодаря хорошим людям, узнал
все еще ночью, и дивизион успел разогнать. Доктор, некогда думать,
снимайте погоны!
- ...а там, в музее, в музее...
Малышев потемнел.
- Не касается, - злобно ответил он, - не касается! Теперь меня ничего
больше не касается. Я только что был там, кричал, предупреждал, просил
разбежаться. Больше сделать ничего не могу-с. Своих я всех спас. На убой
не послал! На позор не послал! - Малышев вдруг начал выкрикивать
истерически, очевидно что-то нагорело в нем и лопнуло, и больше себя он
сдерживать не мог. - Ну, генералы! - Он сжал кулаки и стал грозить
кому-то. Лицо его побагровело.
В это время с улицы откуда-то в высоте взвыл пулемет, и показалось, что
он трясет большой соседний дом.
Малышев встрепенулся, сразу стих.
- Ну-с, доктор, ходу! Прощайте. Бегите! Только не на улицу, а вот
отсюда, через черный ход, а там дворами. Там еще открыто.
...Закладка в соц.сетях
