Жанр: Классика
Белая гвардия
...очка, ей-богу, замечательно выглядишь сегодня. И капот тебе
идет, клянусь честью, - заискивающе говорил Мышлаевский, бросая легкие,
быстрые взоры в зеркальные недра буфета, - Карась, глянь, какой капот.
Совершенно зеленый. Нет, до чего хороша.
- Очень красива Елена Васильевна, - серьезно и искренне ответил Карась.
- Это электрик, - пояснила Елена, - да ты, Витенька, говори сразу - в
чем дело?
- Видишь ли, Лена, ясная, после вчерашней истории мигрень у меня может
сделаться, а с мигренью воевать невозможно...
- Ладно, в буфете.
- Вот, вот... Одну рюмку... Лучше всяких пирамидонов.
Страдальчески сморщившись, Мышлаевский один за другим проглотил два
стаканчика водки и закусил их обмякшим вчерашним огурцом. После этого он
объявил, что будто бы только что родился, и изъявил желание пить чай с
лимоном.
- Ты, Леночка, - хрипловато говорил Турбин, - не волнуйся и поджидай
меня, я съезжу, запишусь и вернусь домой. Касательно военных действий не
беспокойся, будем мы сидеть в городе и отражать этого миленького
президента - сволочь такую.
- Не послали бы вас куда-нибудь?
Карась успокоительно махнул рукой.
- Не беспокойтесь, Елена Васильевна. Во-первых, должен вам сказать, что
раньше двух недель дивизион ни в коем случае и готов не будет, лошадей еще
нет и снарядов. А когда и будет готов, то, без всяких сомнений, останемся
мы в Городе. Вся армия, которая сейчас формируется, несомненно, будет
гарнизоном Города. Разве в дальнейшем, в случае похода на Москву...
- Ну, это когда еще там... Эгм...
- Это с Деникиным нужно будет соединиться раньше...
- Да вы напрасно, господа, меня утешаете, я ничего ровно не боюсь,
напротив, одобряю.
Елена говорила действительно бодро, и в глазах ее уже была деловая
будничная забота. "Довлеет дневи злоба его".
- Анюта, - кричала она, - миленькая, там на веранде белье Виктора
Викторовича. Возьми его, детка, щеткой хорошенько, а потом сейчас же
стирай.
Успокоительнее всего на Елену действовал укладистый маленький
голубоглазый Карась. Уверенный Карась в рыженьком френче был хладнокровен,
курил и щурился.
В передней прощались.
- Ну, да хранит вас господь, - сказала Елена строго и перекрестила
Турбина. Также перекрестила она и Карася и Мышлаевского. Мышлаевский обнял
ее, а Карась, туго перепоясанный по широкой талии шинели, покраснев, нежно
поцеловал ее обе руки.
- Господин полковник, - мягко щелкнув шпорами и приложив руку к
козырьку, сказал Карась, - разрешите доложить?
Господин полковник сидел в низеньком зеленоватом будуарном креслице на
возвышении вроде эстрады в правой части магазина за маленьким письменным
столиком. Груды голубоватых картонок с надписью "Мадам Анжу. Дамские
шляпы" возвышались за его спиной, несколько темня свет из пыльного окна,
завешенного узористым тюлем. Господин полковник держал в руке перо и был
на самом деле не полковником, а подполковником в широких золотых погонах,
с двумя просветами и тремя звездами, и со скрещенными золотыми пушечками.
Господин полковник был немногим старше самого Турбина - было ему лет
тридцать, самое большое тридцать два. Его лицо, выкормленное и гладко
выбритое, украшалось черными, подстриженными по-американски усиками. В
высшей степени живые и смышленые глаза смотрели явно устало, но
внимательно.
Вокруг полковника царил хаос мироздания. В двух шагах от него в
маленькой черной печечке трещал огонь, с узловатых черных труб, тянущихся
за перегородку и пропадавших там в глубине магазина, изредка капала черная
жижа. Пол, как на эстраде, так и в остальной части магазина переходивший в
какие-то углубления, был усеян обрывками бумаги и красными и зелеными
лоскутками материи. На высоте, над самой головой полковника трещала, как
беспокойная птица, пишущая машинка, и когда Турбин поднял голову, увидал,
что пела она за перилами, висящими под самым потолком магазина. За этими
перилами торчали чьи-то ноги и зад в синих рейтузах, а головы не было,
потому что ее срезал потолок. Вторая машинка стрекотала в левой части
магазина, в неизвестной яме, из которой виднелись яркие погоны
вольноопределяющегося и белая голова, но не было ни рук, ни ног.
Много лиц мелькало вокруг полковника, мелькали золотые пушечные погоны,
громоздился желтый ящик с телефонными трубками и проволоками, а рядом с
картонками грудами лежали, похожие на банки с консервами, ручные бомбы с
деревянными рукоятками и несколько кругов пулеметных лент. Ножная швейная
машина стояла под левым локтем г-на полковника, а у правой ноги высовывал
свое рыльце пулемет. В глубине и полутьме, за занавесом на блестящем
пруте, чей-то голос надрывался, очевидно, в телефон: "Да... да... говорю.
Говорю: да, да. Да, я говорю". Бррынь-ынь... - проделал звоночек... Пи-у,
- спела мягкая птичка где-то в яме, и оттуда молодой басок забормотал:
- Дивизион... слушаю... да... да.
- Я слушаю вас, - сказал полковник Карасю.
- Разрешите представить вам, господин полковник, поручика Виктора
Мышлаевского и доктора Турбина. Поручик Мышлаевский находится сейчас во
второй пехотной дружине, в качестве рядового, и желал бы перевестись во
вверенный вам дивизион по специальности. Доктор Турбин просит о назначении
его в качестве врача дивизиона.
Проговорив все это, Карась отнял руку от козырька, а Мышлаевский
козырнул. "Черт... надо будет форму скорее одеть", - досадливо подумал
Турбин, чувствуя себя неприятно без шапки, в качестве какого-то оболтуса в
черном пальто с барашковым воротником. Глаза полковника бегло скользнули
по доктору и переехали на шинель и лицо Мышлаевского.
- Так, - сказал он, - это даже хорошо. Вы где, поручик, служили?
- В тяжелом N дивизионе, господин полковник, - ответил Мышлаевский,
указывая таким образом свое положение во время германской войны.
- В тяжелом? Это совсем хорошо. Черт их знает: артиллерийских офицеров
запихнули чего-то в пехоту. Путаница.
- Никак нет, господин полковник, - ответил Мышлаевский, прочищая
легоньким кашлем непокорный голос, - это я сам добровольно попросился
ввиду того, что спешно требовалось выступить под Пост-Волынский. Но
теперь, когда дружина укомплектована в достаточной мере...
- В высшей степени одобряю... хорошо, - сказал полковник и,
действительно, в высшей степени одобрительно посмотрел в глаза
Мышлаевскому. - Рад познакомиться... Итак... ах, да, доктор? И вы желаете
к нам? Гм...
Турбин молча склонил голову, чтобы не отвечать "так точно" в своем
барашковом воротнике.
- Гм... - полковник глянул в окно, - знаете, это мысль, конечно,
хорошая. Тем более, что на днях возможно... Тэк-с... - он вдруг
приостановился, чуть прищурил глазки и заговорил, понизив голос: -
Только... как бы это выразиться... Тут, видите ли, доктор, один вопрос...
Социальные теории и... гм... вы социалист? Не правда ли? Как все
интеллигентные люди? - Глазки полковника скользнули в сторону, а вся его
фигура, губы и сладкий голос выразили живейшее желание, чтобы доктор
Турбин оказался именно социалистом, а не кем-нибудь иным. - Дивизион у нас
так и называется - студенческий, - полковник задушевно улыбнулся, не
показывая глаз. - Конечно, несколько сентиментально, но я сам, знаете ли,
университетский.
Турбин крайне разочаровался и удивился. "Черт... Как же Карась
говорил?.." Карася он почувствовал в этот момент где-то у правого своего
плеча и, не глядя, понял, что тот напряженно желает что-то дать ему
понять, но что именно - узнать нельзя.
- Я, - вдруг бухнул Турбин, дернув щекой, - к сожалению, не социалист,
а... монархист. И даже, должен сказать, не могу выносить самого слова
"социалист". А из всех социалистов больше всех ненавижу Александра
Федоровича Керенского.
Какой-то звук вылетел изо рта у Карася сзади, за правым плечом Турбина.
"Обидно расставаться с Карасем и Витей, - подумал Турбин, - но шут его
возьми, этот социальный дивизион".
Глазки полковника мгновенно вынырнули на лице, и в них мелькнула
какая-то искра и блеск. Рукой он взмахнул, как будто желая вежливенько
закрыть рот Турбину, и заговорил:
- Это печально. Гм... очень печально... Завоевания революции и
прочее... У меня приказ сверху: избегать укомплектования монархическими
элементами, ввиду того, что население... необходима, видите ли,
сдержанность. Кроме того, гетман, с которым мы в непосредственной и
теснейшей связи, как вам известно... печально... печально...
Голос полковника при этом не только не выражал никакой печали, но,
наоборот, звучал очень радостно, и глазки находились в совершеннейшем
противоречии с тем, что он говорил.
"Ага-а? - многозначительно подумал Турбин, - дурак я... а полковник
этот не глуп. Вероятно, карьерист, судя по физиономии, но это ничего".
- Не знаю уж, как и быть... ведь в настоящий момент, - полковник жирно
подчеркнул слово "настоящий", - так, в настоящий момент, я говорю,
непосредственной нашей задачей является защита Города и гетмана от банд
Петлюры, и, возможно, большевиков. А там, там видно будет... Позвольте
узнать, где вы служили, доктор, до сего времени?
- В тысяча девятьсот пятнадцатом году, по окончании университета
экстерном, в венерологической клинике, затем младшим врачом в Белградском
гусарском полку, а затем ординатором тяжелого трехсводного госпиталя. В
настоящее время демобилизован и занимаюсь частной практикой.
- Юнкер! - воскликнул полковник, - попросите ко мне старшего офицера.
Чья-то голова провалилась в яме, а затем перед полковником оказался
молодой офицер, черный, живой и настойчивый. Он был в круглой барашковой
шапке, с малиновым верхом, перекрещенным галуном, в серой, длинной a La
Мышлаевский шинели, с туго перетянутым поясом, с револьвером. Его помятые
золотые погоны показывали, что он штабс-капитан.
- Капитан Студзинский, - обратился к нему полковник, - будьте добры
отправить в штаб командующего отношение о срочном переводе ко мне
поручика... э...
- Мышлаевский, - сказал, козырнув, Мышлаевский.
- ...Мышлаевского, по специальности, из второй дружины. И туда же
отношение, что лекарь... э?
- Турбин...
- Турбин мне крайне необходим в качестве врача дивизиона. Просим о
срочном его назначении.
- Слушаю, господин полковник, - с неправильными ударениями ответил
офицер и козырнул. "Поляк", - подумал Турбин.
- Вы, поручик, можете не возвращаться в дружину (это Мышлаевскому).
Поручик примет четвертый взвод (офицеру).
- Слушаю, господин полковник.
- Слушаю, господин полковник.
- А вы, доктор, с этого момента на службе. Предлагаю вам явиться
сегодня через час на плац Александровской гимназии.
- Слушаю, господин полковник.
- Доктору немедленно выдать обмундирование.
- Слушаю.
- Слушаю, слушаю! - кричал басок в яме.
- Слушаете? Нет. Говорю: нет... Нет, говорю, - кричало за перегородкой.
Брры-ынь... Пи... Пи-у, - пела птичка в яме.
- Слушаете?..
- "Свободные вести"! "Свободные вести"! Ежедневная новая газета
"Свободные вести"! - кричал газетчик-мальчишка, повязанный сверх шайки
бабьим платком. - Разложение Петлюры. Прибытие черных войск в Одессу.
"Свободные вести"!
Турбин успел за час побывать дома. Серебряные погоны вышли из тьмы
ящика в письменном столе, помещавшемся в маленьком кабинете Турбина,
примыкавшем к гостиной. Там белые занавеси на окне застекленной двери,
выходящей на балкон, письменный стол с книгами и чернильным прибором,
полки с пузырьками лекарств и приборами, кушетка, застланная чистой
простыней. Бедно и тесновато, но уютно.
- Леночка, если сегодня я почему-либо запоздаю и если кто-нибудь
придет, скажи - приема нет. Постоянных больных нет... Поскорее, детка.
Елена торопливо, оттянув ворот гимнастерки, пришивала погоны... Вторую
пару, защитных зеленых с черным просветом, она пришила на шинель.
Через несколько минут Турбин выбежал через парадный ход, глянул на
белую дощечку:
"Доктор А.В.Турбин.
Венерические болезни и сифилис.
606 - 914.
Прием с 4-х до 6-ти."
Приклеил поправку "С 5-ти до 7-ми" и побежал вверх, по Алексеевскому
спуску.
- "Свободные вести"!
Турбин задержался, купил у газетчика и на ходу развернул газету:
"Беспартийная демократическая газета.
Выходит ежедневно.
13 декабря 1918 года.
Вопросы внешней торговли и, в частности, торговли с Германией
заставляют нас..."
- Позвольте, а где же?.. Руки зябнут.
"По сообщению нашего корреспондента, в Одессе ведутся переговоры о
высадке двух дивизий черных колониальных войск. Консул Энно не допускает
мысли, чтобы Петлюра..."
- Ах, сукин сын, мальчишка!
"Перебежчики, явившиеся вчера в штаб нашего командования на
Посту-Волынском, сообщили о все растущем разложении в рядах банд Петлюры.
Третьего дня конный полк в районе Коростеня открыл огонь по пехотному
полку сечевых стрельцов. В бандах Петлюры наблюдается сильное тяготение к
миру. Видимо, авантюра Петлюры идет к краху. По сообщению того же
перебежчика, полковник Болботун, взбунтовавшийся против Петлюры, ушел в
неизвестном направлении со своим полком и 4-мя орудиями. Болботун
склоняется к гетманской ориентации.
Крестьяне ненавидят Петлюру за реквизиции. Мобилизация, объявленная им
в деревнях, не имеет никакого успеха. Крестьяне массами уклоняются от нее,
прячась в лесах."
- Предположим... ах, мороз проклятый... Извините.
- Батюшка, что ж вы людей давите? Газетки дома надо читать...
- Извините...
"Мы всегда утверждали, что авантюра Петлюры..."
- Вот мерзавец! Ах ты ж, мерзавцы...
Кто честен и не волк, идет в добровольческий полк...
- Иван Иванович, что это вы сегодня не в духе?
- Да жена напетлюрила. С самого утра сегодня болботунит...
Турбин даже в лице изменился от этой остроты, злобно скомкал газету и
швырнул ее на тротуар. Прислушался.
- Бу-у, - пели пушки. У-уух, - откуда-то, из утробы земли, звучало за
городом.
- Что за черт?
Турбин круто повернулся, поднял газетный ком, расправил его и прочитал
еще раз на первой странице внимательно:
"В районе Ирпеня столкновения наших разведчиков с отдельными группами
бандитов Петлюры.
На Серебрянском направлении спокойно.
В Красном Трактире без перемен.
В направлении Боярки полк гетманских сердюков лихой атакой рассеял
банду в полторы тысячи человек. В плен взято 2 человека."
Гу... гу... гу... Бу... бу... бу... - ворчала серенькая зимняя даль
где-то на юго-западе. Турбин вдруг открыл рот и побледнел. Машинально
запихнул газету в карман. От бульвара, по Владимирской улице чернела и
ползла толпа. Прямо по мостовой шло много людей в черных пальто...
Замелькали бабы на тротуарах. Конный, из Державной варты, ехал, словно
предводитель. Рослая лошадь прядала ушами, косилась, шла боком. Рожа у
всадника была растерянная. Он изредка что-то выкрикивал, помахивая
нагайкой для порядка, и выкриков его никто не слушал. В толпе, в передних
рядах, мелькнули золотые ризы и бороды священников, колыхнулась хоругвь.
Мальчишки сбегались со всех сторон.
- "Вести"! - крикнул газетчик и устремился к толпе.
Поварята в белых колпаках с плоскими донышками выскочили из преисподней
ресторана "Метрополь". Толпа расплывалась по снегу, как чернила по бумаге.
Желтые длинные ящики колыхались над толпой. Когда первый поравнялся с
Турбиным, тот разглядел угольную корявую надпись на его боку: "Прапорщик
Юцевич".
На следующем: "Прапорщик Иванов".
На третьем: "Прапорщик Орлов".
В толпе вдруг возник визг. Седая женщина, в сбившейся на затылок шляпе,
спотыкаясь и роняя какие-то свертки на землю, врезалась с тротуара в
толпу.
- Что это такое? Ваня?! - залился ее голос. Кто-то, бледнея, побежал в
сторону. Взвыла одна баба, за нею другая.
- Господи Исусе Христе! - забормотали сзади Турбина. Кто-то давил его в
спину и дышал в шею.
- Господи... последние времена. Что ж это, режут людей?.. Да что ж
это...
- Лучше я уж не знаю что, чем такое видеть.
- Что? Что? Что? Что? Что такое случилось? Кого это хоронят?
- Ваня! - завывало в толпе.
- Офицеров, что порезали в Попелюхе, - торопливо, задыхаясь от желания
первым рассказать, бубнил голос, - выступили в Попелюху, заночевали всем
отрядом, а ночью их окружили мужики с петлюровцами и начисто всех
порезали. Ну, начисто... Глаза повыкалывали, на плечах погоны повырезали.
Форменно изуродовали.
- Вот оно что? Ах, ах, ах...
"Прапорщик Коровин", "Прапорщик Гердт", - проплывали желтые гробы.
- До чего дожили... Подумайте.
- Междоусобные брани.
- Да как же?..
- Заснули, говорят...
- Так им и треба... - вдруг свистнул в толпе за спиной Турбина черный
голосок, и перед глазами у него позеленело. В мгновение мелькнули лица,
шапки. Словно клещами, ухватил Турбин, просунув руку между двумя шеями,
голос за рукав черного пальто. Тот обернулся и впал в состояние ужаса.
- Что вы сказали? - шипящим голосом спросил Турбин и сразу обмяк.
- Помилуйте, господин офицер, - трясясь в ужасе, ответил голос, - я
ничего не говорю. Я молчу. Что вы-с? - голос прыгал.
Утиный нос побледнел, и Турбин сразу понял, что он ошибся, схватил не
того, кого нужно. Под утиным барашковым носом торчала исключительной
благонамеренности физиономия. Ничего ровно она не могла говорить, и
круглые глазки ее закатывались от страха.
Турбин выпустил рукав и в холодном бешенстве начал рыскать глазами по
шапкам, затылкам и воротникам, кипевшим вокруг него. Левой рукой он
готовился что-то ухватить, а правой придерживал в кармане ручку браунинга.
Печальное пение священников проплывало мимо, и рядом, надрываясь, голосила
баба в платке. Хватать было решительно некого, голос словно сквозь землю
провалился. Проплыл последний гроб, "Прапорщик Морской", пролетели
какие-то сани.
- "Вести"! - вдруг под самым ухом Турбина резнул сиплый альт.
Турбин вытащил из кармана скомканный лист и, не помня себя, два раза
ткнул им мальчишке в физиономию, приговаривая со скрипом зубовным:
- Вот тебе вести. Вот тебе. Вот тебе вести. Сволочь!
На этом припадок его бешенства и прошел. Мальчишка разронял газеты,
поскользнулся и сел в сугроб. Лицо его мгновенно перекосилось фальшивым
плачем, а глаза наполнились отнюдь не фальшивой, лютейшей ненавистью.
- Што это... что вы... за что мине? - загнусил он, стараясь зареветь и
шаря по снегу. Чье-то лицо в удивлении выпятилось на Турбина, но боялось
что-нибудь сказать. Чувствуя стыд и нелепую чепуху, Турбин вобрал голову в
плечи и, круто свернув, мимо газового фонаря, мимо белого бока круглого
гигантского здания музея, мимо каких-то развороченных ям с занесенными
пленкой снега кирпичами, выбежал на знакомый громадный плац - сад
Александровской гимназии.
- "Вести"! "Ежедневная демократическая газета"! - донеслось с улицы.
Стовосьмидесятиоконным, четырехэтажным громадным покоем окаймляла плац
родная Турбину гимназия. Восемь лет провел Турбин в ней, в течение восьми
лет в весенние перемены он бегал по этому плацу, а зимами, когда классы
были полны душной пыли и лежал на плацу холодный важный снег зимнего
учебного года, видел плац из окна. Восемь лет растил и учил кирпичный
покой Турбина и младших - Карася и Мышлаевского.
И ровно восемь же лет назад в последний раз видел Турбин сад гимназии.
Его сердце защемило почему-то от страха. Ему показалось вдруг, что черная
туча заслонила небо, что налетел какой-то вихрь и смыл всю жизнь, как
страшный вал смывает пристань. О, восемь лет учения! Сколько в них было
нелепого и грустного и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было
радостного. Серый день, серый день, серый день, ут консекутивум, Кай Юлий
Цезарь, кол по космографии и вечная ненависть к астрономии со дня этого
кола. Но зато и весна, весна и грохот в залах, гимназистки в зеленых
передниках на бульваре, каштаны и май, и, главное, вечный маяк впереди -
университет, значит, жизнь свободная, - понимаете ли вы, что значит
университет? Закаты на Днепре, воля, деньги, сила, слава.
И вот он все это прошел. Вечно загадочные глаза учителей, и страшные,
до сих пор еще снящиеся, бассейны, из которых вечно выливается и никак не
может вылиться вода, и сложные рассуждения о том, чем Ленский отличается
от Онегина, и как безобразен Сократ, и когда основан орден иезуитов, и
высадился Помпеи, и еще кто-то высадился, и высадился и высаживался в
течение двух тысяч лет...
Мало этого. За восемью годами гимназии, уже вне всяких бассейнов, трупы
анатомического театра, белые палаты, стеклянное молчание операционных, а
затем три года метания в седле, чужие раны, унижения и страдания, - о,
проклятый бассейн войны... И вот высадился все там же, на этом плацу, в
том же саду. И бежал по плацу достаточно больной и издерганный, сжимал
браунинг в кармане, бежал черт знает куда и зачем. Вероятно, защищать ту
самую жизнь - будущее, из-за которого мучился над бассейнами и теми
проклятыми пешеходами, из которых один идет со станции "А", а другой
навстречу ему со станции "Б".
Черные окна являли полнейший и угрюмейший покой. С первого взгляда
становилось понятно, что это покой мертвый. Странно, в центре города,
среди развала, кипения и суеты, остался мертвый четырехъярусный корабль,
некогда вынесший в открытое море десятки тысяч жизней. Похоже было, что
никто уже его теперь не охранял, ни звука, ни движения не было в окнах и
под стенами, крытыми желтой николаевской краской. Снег девственным пластом
лежал на крышах, шапкой сидел на кронах каштанов, снег устилал плац ровно,
и только несколько разбегающихся дорожек следов показывали, что истоптали
его только что.
И главное: не только никто не знал, но и никто не интересовался - куда
же все делось? Кто теперь учится в этом корабле? А если не учится, то
почему? Где сторожа? Почему страшные, тупорылые мортиры торчат под
шеренгою каштанов у решетки, отделяющей внутренний палисадник у
внутреннего парадного входа? Почему в гимназии цейхгауз? Чей? Кто? Зачем?
Никто этого не знал, как никто не знал, куда девалась мадам Анжу и
почему бомбы в ее магазине легли рядом с пустыми картонками?..
- Накати-и! - прокричал голос. Мортиры шевелились и ползали. Человек
двести людей шевелились, перебегали, приседали и вскакивали около
громадных кованых колес. Смутно мелькали желтые полушубки, серые шинели и
папахи, фуражки военные и защитные, и синие, студенческие.
Когда Турбин пересек грандиозный плац, четыре мортиры стали в шеренгу,
глядя на него пастью. Спешное учение возле мортир закончилось, я в две
шеренги стал пестрый новобранный строй дивизиона.
- Господин кап-пи-тан, - пропел голос Мышлаевского, - взвод готов.
Студзинский появился перед шеренгами, попятился и крикнул:
- Левое плечо вперед, шагом марш!
Строй хрустнул, колыхнулся и, нестройно топча снег, поплыл.
Замелькали мимо Турбина многие знакомые и типичные студенческие лица. В
голове третьего взвода мелькнул Карась. Не зная еще, куда и зачем, Турбин
захрустел рядом со взводом...
Карась вывернулся из строя и, озабоченный, идя задом, начал считать:
- Левой. Левой. Ать. Ать.
В черную пасть подвального хода гимназии змеей втянулся строй, и пасть
начала заглатывать ряд за рядом.
Внутри гимназии было еще мертвеннее и мрачнее, чем снаружи. Каменную
тишину и зыбкий сумрак брошенного здания быстро разбудило эхо военного
шага. Под сводами стали летать какие-то звуки, точно проснулись демоны.
Шорох и писк слышался в тяжком шаге - это потревоженные крысы разбегались
по темным закоулкам. Строй прошел по бесконечным и черным подвальным
коридорам, вымощенным кирпичными плитами, и пришел в громадный зал, где в
узкие прорези решетчатых окошек, сквозь мертвую паутину, скуповато
притекал свет.
Адовый грохот молотков взломал молчание. Вскрывали деревянные окованные
ящики с патронами, вынимали бесконечные ленты и похожие на торты круги для
льюисовских пулеметов. Вылезли черные и серые, похожие на злых комаров,
пулеметы. Стучали гайки, рвали клещи, в углу со свистом что-то резала
пила. Юнкера вынимали кипы слежавшихся холодных папах, шинели в железных
складках, негнущиеся ремни, подсумки и фляги в сукне.
- Па-а-живей, - послышался голос Студзинского. Человек шесть офицеров,
в тусклых золотых погонах, завертелись, как плауны на воде. Что-то выпевал
выздоровевший тенор Мышлаевского.
- Господин доктор! - прокричал Студзинский из тьмы, - будьте любезны
принять команду фельдшеров и дать ей инструкции.
Перед Турбиным тотчас оказались двое студентов. Один из них, низенький
и взволнованный, был с красным крестом на рукаве студенческой шинели.
Другой - в сером, и папаха налезала ему на глаза, так что он все время
поправлял ее пальцами.
- Там ящики с медикаментами, - проговорил Турбин, - выньте из них
сумки, которые через плечо, и мне докторскую с набором. Потрудитесь выдать
каждому из артиллеристов по два индивидуальных пакета, бегло объяснив, как
их вскрыть в случае надобности.
Голова Мышлаевского выросла над серым копошащимся вечем. Он влез на
ящик, взмахнул винтовкой, лязгнул затвором, с треском вложил обойму и
затем, целясь в окно и лязгая, лязгая и целясь, забросал юнкеров
выброшенными патронами. После этого как фабрика застучала в подвале.
Перекатывая стук и лязг, юнкера зарядили винтовки.
- Кто не умеет, осторожнее, юнкер
...Закладка в соц.сетях
