Жанр: Детская
Пираты неизвестного моря
... Разве это стихи?! Это ж... - Я не мог слов найти от
возмущения.
К сожалению, остальные пираты не согласились со мной.
- Стихи, конечно, неважные, - оказали они. - Но все-таки!
Короче говоря, мы пообещали принять его в пираты. Правда, назначили трехдневный
испытательный срок.
Грунькин обиделся:
- Не доверяете?... Ладно, еще пожалеете...
Глава 15. Второе сражение с Вениамином
Наступила "знойная летняя ночь", как сказал писатель Александр Беляев в
"Человеке-амфибии". Все было при себе: и луна, и звезды.
- Ночью все кошки серы! - сказал мой брат Ленька, заворачиваясь в простыню, как
в плащ.
- Ночь - это не день! - удачно заметил я, потихоньку вынув из Ленькиной тумбочки
его собственный фонарик.
- Ночь - самое подходящее время для мести! - жутким голосом сказал страшно
начитанный Гринберг, выкатывая из-под кровати желтющую тыкву, выдолбленную
внутри.
- Ночью люди спят, - проворчал Грунькин.
Пружины на его кровати нервно застонали, и он отвернулся носом к стене и даже
накрылся одеялом с головой.
- Спи, спи! - разозлился Рой. - Мы тебя из пиратов попрем, как миленького!
А Левка добавил:
- Филин!
Пружины снова застонали, но Грунькин благоразумно промолчал. Гринберг проделал в
тыкве дырки для глаза, рта и носа и надел себе на голову. Глаз не было видно,
зато нос так и торчал!
- Марсианский головной убор! - гордо заявил Левка.
- Не нос, а рубильник! - сказал Грунькин. Он высунулся из-под одеяла на том
самом месте, где должны были бы находиться ноги, и хихикал:
- Ну и нос! Почем метр?
Левка, ни слова не говоря, медленно приблизился и внезапно наклонился над ним в
своем жутком тыквенном шлеме для того, чтобы произвести убийственное
впечатление. И произвел: тот перепугался не меньше, как до полусмерти, и завопил
нечеловеческим голосом, или благим матом:
- Я пошутил! Я пошутил! Честное слово!
Грунькин исчез под одеялом и вынырнул там, где и должна была находиться
голова, - у подушки.
- Ха-ха! - засмеялся он, осмелев. - Карабас-Барабас!
Тогда Левка вдруг снял шлем, задумчиво повертел его в руках и как насадит его
Грунькину на голову!
Грунькин загудел что-то изнутри и стал поспешно дергать шлем вверх, но не тут-то
было. Размер не тот, запросто так не снимешь!
Грунькин так старался - чуть себе уши не оторвал. И ни в какую! Мне его даже
жалко стало.
Ну, и посмеялись же мы над Грунькиным!
Грунькин, видимо, испугался, что его голова останется в тыкве на всю жизнь, и
начал рваться к двери. А из-под шлема неслось, как из пустого молочного бидоиа:
- Пираты так не поступают! Я все Вениамину расскажу! Он вас из лагеря отчислит!
- Да брось ты! - испугался Ленька и стал помогать ему освободиться от тыквы. А
она - ни туда, ни сюда. Тогда Ленька разозлился и ударил ребром ладони - тыква
так и треснула и распалась на две половины.
Грунькин схватился за шишку на голове и выскочил в раскрытое окно.
- Все! - уныло заявил Рой.
Мы лежали и ждали мщения. Вот-вот заявится Вениамин с хнычущим Грунькиным,
прочтет нам двухчасовую лекцию о правилах лагерного распорядка, а потом со
вздохом скажет:
- Собирайте вещички и по домам! А в школу мы сообщим особо!
Ленька не выдержал всеобщего скорбного молчания и пробубнил:
- А чего это мы о нем и о нем?... Нечего было с ним связываться, он шуток не
понимает.
- Сам ты не понимаешь! - послышалось за окном, и Грунькин влез в комнату.
Забрался под одеяло и притих. А потом застонал жалобно-прежалобно: "Ой-ой-ой..." И
так до бесконечности, без передышки!
- Уж лучше бы он Вениамина привел, - вздохнул Рой.
Грунькин постонал еще немного, а потом вдруг го;ворит:
- Что, струсили? Вениамин уже опит давно, двадцать четвертые сны видит! А вы
обрадовались, что мне шишку набили, и ни с места!
Ленька вскочил и мерной рысцой затрусил к Грунькину.
- А что, неправда? - вскочил Грунькин. - Мы-ы... Мы-ы... "Мы его напугаем! Будет
знать, как книги по ночам отбирать!" А сами? Трепачи! - и отвернулся.
Ленька потоптался на месте, сел на мою кровать и тихонечко свистнул.
Все собрались.
- Я считалку знаю, - зашипел Ленька. - Давай посчитаемся, кто первым пойдет: на
вокзале в темном зале...
Счет выпал на самого Леньку.
- Я, верно, сбился, - растерялся Ленька и снова затараторил: - На вокзале в
темном зале...
- Нечего, нечего, - загудели мы. - Не жиль!
Ночь была темная, хоть оба глаза выколи или пять мешков подряд надень на голову,
а потом - шапку 60-го размера. И луна исчезла, и звезды - должно быть, к
непогоде.
Впереди шел Ленька, за ним волочился хвост простыни. Леныка все время
оборачивался и ворчал:
- Не отставайте! Ну!
- Ух, мы сейчас Вениамина и попугаем! - сказал я Левке. - Войдем к нему в
комнату, станем по углам... Все в белом! И завоем: "у-у-у"... А он бряк на колени:
"Караул! Спасите!"
Я зажег под простыней фонарик и весь так и засветился, как святой на старинных
картинах.
- Привидение, - ахнул Ленька. - Шагай впереди!
Что, я дурак? Я ему отдал фонарик, а сам пошел сзади всех. Спасибо догнал
Леньку.
- Ты не трусь, - подбадривал он его. - Как только войдешь в комнату, включай
фонарик. А когда Вениамин напугается, деру!
- А вы? - остановился Ленька.
- А мы... - запнулся Спасибо. - Ну, мы тоже не подведем. Я стану на атасе, а
остальные будут в окна смотреть.
- Дурак дурак, а хитрый, - обиделся Ленька. - Я и сам могу на атасе постоять.
- Ладно, ладно, - рассердился Гринберг. - Я с тобой войду!
- И я, - сказал Рой.
- И я, - заявил я на всякий случай. Не люблю оставаться белой вороной.
Спасибо смутился:
- Ну, вот... Ну, вот... Я хотел как лучше! Если б на Леньку не выпал счет, я сам бы
вызвался первым!
- А потом бы заблудился, - с облегчением засмеялся Ленька, - Кто капитан? Я! А
капитан где? Впереди! Ведь у пиратов настоящих как? Как? - спросил он у меня.
- У пиратов... - растерялся я. - Ах, у пиратов!... Один за всех, все за одного! Куда
один, туда и все! Куда все, туда и один!
- Вот! - гордо оказал Леныюа. - А ты... на атасе...
- Вы меня превратно поняли, - по-культурному забубнил Спасибо. - У меня
храбрости хоть отбавляй!
- Ведрами? - ехидно опросил Рой.
Спасибо обиделся, замолчал, оттолкнул Леньку и пошел впереди:
- Можете в окна смотреть! Я войду один! Ленька для порядка пошипел:
- Кто напитан? Кто? - Но особо настаивать не стал.
- Он сам напросился, - шепотом оправдывался Ленька перед Роем. - Ведь у пиратов
как? Как? - опросил он у маня.
Я не стал подводить Леньку. И так каждому ясно, что он струсил, потому что даже
мне - мужественному, смелому человеку! - было немного не по себе после того, как
я вызвался со всеми попугать Вениамина.
Поэтому я и оказал:
- Желание каждого - закон! Чего хотят все, хочет один! Чего хочет один, хотят
все!
- Вот! - обрадовался Ленька. - Другой бы на моем месте спорить стал, а я - нет.
Закон!
Так мы и шли. Впереди - Спасибо, за ним - Ленька, потом Левка, затем - Рой, а я
"замыкал шествие", как оказал бы Дюма-отец. И каждый в простыню завернут. Парад
домовых!
Мы подошли к веранде третьего корпуса, где жил Вениамин, и остановились.
- Ну, иди, - оказали мы Олегу. Спасибо поднялся на одну ступеньку:
- А вдруг его инфаркт хватит?
- Чего? - удивился Рой.
- Приступ сердечный, - затараторил Спасибо. - Вот у моего деда на неделе по сто
раз бывает. Хвать - и не отпускает! Инфаркт, говорит дед, пойду пиво пить.
Только пивом и спасается. В энциклопедии так и сказано: пиво - жидкий хлеб.
- Давай, давай, - подталкивал его Ленька. - Пиво... На фонарик. Дед тут ни при
чем. Деду-то твоему сколько?
- Семьдесят, - упавшим голосом ответил Спасибо.
- А Вениамину?
Спасибо промолчал.
- То-то! Давай быстрей. Попугаем - и все. И спать.
Спасибо подошел к двери, взялся за ручку и снова обернулся. Мы стояли и делали
знаки - давай, мол, не трусь. Олег дернул за ручку и...
- Ого-го! - прорычал чей-то бас, и на пороге появилось какое-то чудищестрашилище
в тулупе шерстью наружу! А в руках дубина!
Не успели мы его и разглядеть как следует - да что разглядеть! - даже
опомниться, как оказались на своих кроватях. Все показали такой класс, куда там
лучшим олимпийским бегунам на короткие дистанции.
А Грунькин лежал себе и хохотал-надрывался:
- Здорово мы с Вениамином над вами подшутили?!
Ну, и предатель!
Ничего себе шуточки!
Так человека можно и до инфаркта довести. Совершенно свободно! Целая бочка пива
не поможет! Ну, Вениамин, держись!
Само собой разумеется, что предатель Грунькин не одну сотню минут просил у нас
прощения. После смеха всегда бывают слезы - примета! Чем он только не клялся,
чем он только не божился! Он свободно распоряжался жизнью своих родителей и
далеких родственников, вращением земли и солнца. И даже местом, на котором
должен обязательно провалиться, если соврет!
Мы не злопамятные, мы его простили. Как будто это так трудно - простить?! Но
сами четко поняли: если какая заваруха случится, на Грунькина не положишься, не
то что как на каменную стену, но даже - как на обыкновенную чурку.
Вениамин устроил сбор нашего отряда и прочел краткую стовосьмидесятиминутную
речь, в которой ходил все вокруг да около и с хитрой улыбкой скрывал то, что
всем давно известно. Он говорил о каких-то неизвестных хулиганах, разгуливающих
в полуночный час по лагерю в белых простынях. И так далее, и тому подобное! Он
даже не забыл всем сообщить, что сон - залог здоровья.
Странный человек Вениамин! Нет бы сразу все взять да выложить, и гора с плеч
долой, а то мы три часа холодным потом обливались - вот сейчас назовет имена и
даже фамилии, вот сейчас... А он и не назвал. И зачем тогда было огород городить?
Во время сбора все мальчишки смотрели на нас с уважением. Снизу вверх! Особенно,
когда ты сидишь на ступеньках веранды, а они - на земле.
А после сбора мы вообще стали некоронованными королями, как сказал начитанный
Гринберг. Все мальчишки нам завидовали, и больше всех Грунькин. Он, наверно,
дорого дал бы за то, чтобы побывать на нашем месте. Но сами понимаете, как
смешно он с нами вчера выглядел бы - для такого дела нужна удивительная
храбрость. Удивительно большая!
Мы ходили в героях целый день, и это нисколько не надоедает. Когда начало
смеркаться, Ленька даже огорчился:
- Дни стали короче, что ли?
Вот только девчонки отравляли нам существование, или попросту - жизнь.
Маша Пашкова делала большие глаза и с умным видом бубнила:
- А я про вас все знаю. Все! Это были вы, не спорьте! Еще бы не знать - все
знают!
Еще бы не мы?! Кому же еще?
Спорить?... Охота была.
Грунькин чувствовал, что в эту ночь мы тоже не будем сидеть, сложа руки, или
лежать, вытянув ноги. Поэтому он распечатал банку черного кофе из своих
чемоданных запасов и умял целых пять столовых ложек, и даже без цикория.
Морщился, кривился, чихал, но съел, потому что боялся проспать. Возможно, кофе
был ненатуральный, или просто Грунькин не знал более точного рецепта, но он
заснул сразу же, как только лег. По-моему, он заснул потому, что уж очень
успокоился после того, как банка уменьшилась на одну треть или почти наполовину.
А ведь как только успокоишься, все наоборот получается.
Грунькин так спал, что даже не шевельнулся, когда мы крепко привязали его
суровой ниткой к кровати, чтобы он вдруг не проснулся и не побежал за нами. На
Грунькина ушел весь моток - триста метров.
Наш план был прост. Вениамин сегодня почивает на лаврах, как сказал шахматист
Гринберг, и не ожидает от нас ничего такого. Он спит, и ему, наверное, снится
самая мощная в мире электронно-вычислительная машина, которая считает и все не
может высчитать, какие еще беды поджидают нашего пионервожатого, не сумевшего
найти общий язык с коллективом пиратов. Так оказал бы журнал "Пионер" в
критической заметке о беспорядках в одном из школьных живых уголков на
полуострове Таймыр.
Но как его так напугать, мы еще и сами не знали!
Мы подкрались к веранде, и Рой осторожно заглянул в окно.
- Не спит, - зашипел он. - Читает...
- Что читает? - разозлился Ленька.
- "Остров сокровищ".
Подумать только, у нас книгу отобрал, потому что нам ночью спать надо, а сам
читает, как будто лагерный распорядок не всех касается.
Долго мы сидели под окном, даже замерзли, а он читал себе и читал - шелестел
страницами. А потом как захохочет и тихонько замурлыкал под нос любимую песенку
капитана Флинта и его верного боцмана Джона Сильвера:
- Пятнадцать человек - на сунду-у-ук мертвеца! Йо-хо-хо! И бутылку рому-у...
Меня такая злость взяла. Я даже забыл, что мы пришли его напугать. Вскочил и
рявкнул в раскрытое окно:
- Вениамин Сергеевич, по ночам спать надо!
Он вздрогнул, побелел как полотно и выронил книгу.
- Ты-ты... ч-что? - заикаясь, спросил он.
Ребята сидели у моих ног ни живы ни мертвы и отчаянно дергали меня за штанины.
Так мы напугали Вениамина, хотя я этого в ту минуту и не хотел. И простыней,
оказывается, никаких не понадобилось, и фонариков, и даже желтых тыкв с дырками
для глаз и для носа.
Часть третья. Наблюдаю со стороны
Руби мачты! Мачты за борт!
(Из дневника-жизнеописания Петра Помидорова)
- Без марша нам никак нельзя! - сказал поэт Грунькин, смотав в огромный клубок
все суровые нитки, которые пошли на него прошлой ночью.
- Кому это - нам? - хмыкнул Рой, помахивая гантелями и стараясь развить мышцы не
только предплечья, но даже и живота.
- Пиратам!
Мы переглянулись.
- Ну да! Ну да! - чуть не плача, накричал Грунькин. - Вы же меня простили!
Простили?
- Ну, допустим, - согласился Леныка.
- Нет, не допустим, - настаивал Грунькин. - А насовсем!
- Ну и сочиняй на здоровье, - буркнул Спасибо, запрокидывая голову. Тоненькая
струя сгущенного молока из банки, пробитой гвоздем, длинной змеей исчезала у
него во рту и булькала в горле. Спасибо всегда был не прочь подкрепиться перед
завтраком.
- Так сочинять или не сочинять? - снова взвыл Грунькин. - У меня вдохновение!
Мы оставили его одного и ушли завтракать.
Но Грунькин решил, что завтрак вдохновению не помеха. Вдохновение может прийти
еще раз, а завтрак не повторится.
После завтрака он ходил за нами по пятам, закатывал глаза к небу, что-то
бормотал себе под нос, а потом вдруг судорожно хватал карандаш и что-то строчил
в своем знаменитом блокноте. В том самом, в котором на десятой странице красной
тушью было записано, что пиратов никогда не было, нет и не будет.
- Все! - наконец ликующе сказал он.
Мы уселись под дубом.
- Начинай, - разрешил Ленька.
И Грунькин начал:
Трам- та-ра-рам,
Трам- та-ра-рам,
Трам- та-ра-рам,
Та- ра-рам,
Та- ра-рам!
И умолк.
Мы сидели и уныло смотрели на Грунькина.
- Пока все, - упавшим голосом промямлил он. - Это вступление.
- Хорошее вступление! - испугался Спасибо, встал и положил ему ладонь на лоб. -
Ты пиши, пиши... Только в тенечке. Это все от солнца.
Грунькин сердито вырвался и убежал, и до обеда мы его больше не видели. И после
обеда, когда мы опять расчищали линейку, его тоже не было.
- Тунеядец, - ворчал Ленька, еле-еле шевеля лопатой. - Ему бы глыбы ворочать!
Вечером Грунькин с аппетитом поужинал и зачитал нам второе четверостишие:
Эй, ребята!
Кто идет?
Кто поет?
Мы - пираты-ы!
После этого мы твердо решили, что свою знаменитую поэму о Джоне Спинглере он
несомненно передрал у какого-то пиратского писателя, если даже сейчас
позаимствовал строки из популярной песенки "Октябрята".
- Нет, не передрал, - кричал Грунькин. - Я ее за две недели сочинил... А у вас
сроки! И вообще я пишу только по вдохновению, а не по заданию!
Мы так и сели от такой наглости, хотя, по правде сказать, из-за стола еще никто
и не вставал.
А я, допивая компот Грунькина (он же читал стихи!), фыркнул и немножко обрызгал
Роя.
Рой - справедливый человек. Он с ходу врезал Грунькину подзатыльник и зашипел:
- Это все ты!... Твой компот!... Твои стихи!...
Грунькин разозлился и чуть-чуть не врезал Рою, но тот уклонился, и...
Ленька с грохотом уронил стакан с компотом Роя (Славка ж увлекся!).
Мой брат долго не держал при себе полученную оплеуху. Он вернул ее Гринбергу.
Гринберг подавился компотом Спасибо, который невозмутимо доедал Ленькину
котлету.
Спасибо, даже не взглянув на Левку, метнулся вместе с котлетой за другой стол.
Я на мгновение увидел загадочные глаза Гринберга и понял... Нет, ничего не понял,
потому что он мне так двинул по шее, что Грунькин, на котором я закончил круг
подзатыльников, вскочил и помчался к Спасибо. Тот, на ходу допивая компот Маши
Пашковой, понесся по проходу между столиками, пыхтя:
- Дай ходу пароходу, пароход не может плыть!
Грунькин, словно ракета, висел у него на хвосте, но никак не мог сократить
несколько роковых сантиметров, чтобы настигнуть ни капельки не пострадавшего
Спасибо. И все, верно, потому, что Грунькину явно не хватало горючего - ведь
третья ступень его обеда досталась мне!
Хорошо, что Вениамина не было, а то не видать бы нам ежедневной двадцатиминутной
прогулки в лес. На целый месяц!
Когда мы уходили из столовой, Маша Пашкова встала и, явно привлекая всеобщее
внимание, пригрозила:
- Если ваши выходки повторятся, мы вас проработаем на совете отряда!
- Слово даю! - туманно ответил Ленька.
- Клянусь! - подхватил Гринберг.
- Ей-богу! - потупился Рой.
Я попытался проскользнуть мимо нее, но она растопырила руки:
- А ты?
- И я!...
- Что "я"?!
- Я тоже...
И она меня пропустила:
- Смотри, если обманешь!
Мы решили сочинять марш все вместе, сообща, но вечер был слишком хороший,
трудиться никому не хотелось, да тут еще из-за опального корпуса № 1 выскочил
Спасибо и скрылся за корпусом № 2 - зрелище! Грунькин по-прежнему мчался за ним,
как на гонках за лидером.
- Развлекаются, - буркнул Гринберг, - словно делать нечего...
- Конечно, - хмыкнул Ленька. - Спасибо толстый, он вес сгоняет.
- Как только ему надоест, сразу Груньнин отстанет, потому что догнать боится, -
мудро заметил Ленька.
- Как сказать! - заспорил Рой. - У Грунькина хватка!
- А у Спасибо удар пушечный! - горячился Ленька. - Думаешь, зазря он каждый раз
по две прибавки съедает?!
- Он в цирк готовится, - с завистью сказал Левка. - У него призвание! Быков
поднимать будет!
- По две пары - одной рукой, - поддакнул я.
- Двумя, - возразил Левка.
- А Грунькину сила ни к чему, - кипятился Рой. - У него - юркость! Однажды при
мне он одного хулигана догнал и так ему всыпал на ходу, что тот его два месяца
потом по подъездам караулил, чтоб руку пожать!
Мимо опять пронесся Спасибо, Грунькин не отставал.
- Так вот, - торжествовал Рой, усаживаясь на ступеньки веранды, - на четвертом
круге он его догонит. Спорим?
Но никто спорить не стал.
А Гринберг задумчиво протянул:
- А кто его знает? Грунькин такой...
И даже я начал колебаться. Ведь если на твоих глазах кто-то удирает и даже не
грозит, что еще встретится, поневоле задумаешься, на чьей стороне сила: того,
кто удирает, или того, кто догоняет.
- Чего-то их долго нет, - тревожно сказал Рой. - Ждать не будем, нам песню
писать надо...
Мы промолчали.
Рой сконфуженно пожал плечами:
- Наверно, я ошибся в Грунькине. У Олега масса и плечи какие!... А?
Мы сразу же заспорили:
- Ну что ты, у Грунькина - юркость!...
- Грунькин, он - такой!...
- А что Спасибо, что?...
- Как что?! Он в цирк готовится, у него призвание, быков поднимать будет!
Мы до того запутались в споре, что даже о себе-то толком не мог сказать, за кого
я: за Грунькина или за Спасибо. Об остальных и говорить нечего!
Наконец все замолчали и, тяжело дыша, отправились искать "бегунов".
Мы высунулись из-за угла нашего спального корпуса - Грунькин и Спасибо
безмятежно отдыхали на лужайке. Грунькин, отчаянно зевая, решал кроссворд,
уставившись в обрывок газеты, а Спасибо плел венок из ромашек.
Увидев нас, они страшно растерялись, вскочили и разбежались в разные стороны.
- Оба они хороши! Бездельники! - мрачно заявил Рой при нашем молчаливом
одобрении.
До вечерней линейки был еще по крайней мере час. И мы разлеглись по своим
кроватям - разумеется, сняв башмаки.
Говорят, что лежа удобней думать. Кому как! А я почему-то всегда задумываюсь в
самую неподходящую минуту. Так, учитель у меня спрашивает, каково отношение
крепостного крестьянина Герасима к своей барыне в "Муму", а я думаю - как
сыграли "Торпедо" с "Локомотивом".
Гринберг вдруг резко поднялся.
Мы тоже привскочили и уставились на него.
- Интересно, а как сыграли "Шахтер" с "Даугавой"? - задумчиво опросил он.
Ленька облегченно вздохнул и снова улегся.
Он испугался, что Левка уже сочинил первую строчку и теперь придется думать ему,
Леониду Помидорову, потому что мы договорились выдумывать песню по очереди,
каждый по строчке.
Так вот все и "сочиняли", как я и Гринберг.
Я чуть не заснул, а может, и заснул бы, но тут Ленька снова вскочил и забубнил:
- А правильно мы сделали, что сами решили гимн сочинять, а то бы Грунькин и за
месяц не управился!
Все его дружно поддержали:
- Верно!...
- Лентяи!... Думай тут за них!...
- Им бы все бегать!...
- На травке прохлаждаться!...
- Нет, я гляжу, гляжу, а он сидит и газетку читает!
- А этот с венком! Ха-ха!...
- Любят чужими руками жар загребать!...
- Любят, любят!...
- И я мог бы тоже не сочинять! А вот лежу!...
- А кто б не мог?!
Потом мы замолчали и снова вытянулись на кроватях. Вот так мы и думали, так и
сочиняли.
Трудное дело песни сочинять. Трудное!
- А как вы думаете? - внезапно опросил Ленька. - В поход нас поведут или нет?
Я ответил:
- Кого поведут, а кто сам пойдет!
А про себя подумал: ничего, ничего, ты у меня походишь в капитанах - и как я
только забыл о перевороте?!
Его раз - сместил.
Себя два - капитан!
Три, четыре - пираты ходят и снимают шляпы,
А я: лево на борт, право руля!
Крепи грот-мачту, пока не упала!
Ура!
Плывем!
Но куда?
Капитан знает!
А все ходят и снимают шляпы: правильно-о!
А тут - шторм!
Руби мачты! Мачты за борт! Дай бог самим уцелеть!
У- у-у... Ветер!
Три дня бушевал океан!
На четвертый день мы вошли в море.
Никому не известное!
Так и назвали - Неизвестное!
Отличное море - хочешь ныряй, хочешь плавай!
А пока матросы купаются, капитан улыбается и курит трубку
Заслуженный отдых!
А кругом вода - голубая, зеленая, красная.
Эх!
Потихоньку пришли Грунькин и Спасибо и тоже улеглись по своим кроватям, а сами
все искоса поглядывают на нас. Их страшно удивило, почему у нас такая тишина - а
ведь никто не спит!
- Знаете что, - не поворачивая головы, внушительно произнес Гринберг, который
так и не придумал первую строчку. - Теперь вы сочиняйте, а мы побегаем!
Но отдохнуть нам не пришлось. Звонко пропел горн, и мы бодро зашагали на
линейку.
Люблю вечерние линейки. Все так торжественно: "Равнение!...", "Смирно!", "Будь
готов!" и могучее "Всегда готов!" И какое-то непонятное праздничное настроение.
И спать не хочется, ну совсем не хочется!
Все прошло как полагается, Вениамин пожелал нам спокойной ночи, и мы всем
отрядом вместе с ним собрались у пионерской комнаты. Наш баянист растянул мехи,
и мы долго пели песни. Замечательные песни!
Наш паровоз, вперед лети!
В коммуне остановка.
Иного нет у нас пути -
В руках у нас винтовка.
Не знаю, как у вас, а у меня исегда немножко щемит сердце, когда звонко поют:
И много есть средь нас ребят,
Кто шел с отцами вместе,
Кто подавал патрон, снаряд,
Горя единой местью.
Нет, такую песню мы никогда не сочиним! Это все поняли. И о пиратском марше
больше никто не заикался.
Ох, до чего я уважаю собрания! На них всегда весело, если вовремя отключиться от
выступающих. И вообще, чувствуешь себя как в разведке. Напряженно следишь за
взрослыми, затаишься - и как дернешь какую-нибудь девчонку за косу... Она как
взвизгнет. Все на нее уставятся. А она как трахнет своего соседа по макушке -
ой-ой-ой! А ты сидишь незамеченный, словно это не твоих рук дело.
Приятно еще сидеть на собраниях, особенно если у тебя есть в запасе толстая
книга с картинками. Конечно, тебе сделают замечание на первый раз и... отберут
книгу, хотя второго раза еще не было.
И это наше очередное собрание тоже могло быть не хуже прежних, школьных, но
Вениамин все испортил. Он все говорил, говорил про культуру поведения. Все наши
проделки припомнил, даже недельной давности. А потом как захохочет: про
пиратскую свинью вспомнил!
И мы тоже начали смеяться, толкаться, подпрыгивать, хотя и без особого интереса.
Да и какой тут интерес, если тебе этого не запрещают?!
- И все-таки в той неумной шутке, - оказал Вениамин, - было рациональное зерно.
Надо быть чистоплотным. Всегда и везде. Читали "Мойдодыра"?
"Мойдодыра" мы, конечно, читали, но, что такое "рациональное зерно", так и не
поняли. А спросить постеснялись. Кому же интересно показывать свою
необразованность! Я так думаю - это, верно, новый вид из семейства бобовых.
Собрание оказало на нас роковое влияние. Мы все стали ужасно чистоплотными (я-то
и раньше таким был). По-моему, все из-за того, что каждый боялся, как бы ему не
подложили свинью.
Были созданы три мощные санитарные группы, в которые записались все. Маша
Пашкова сразу развернула свои санитарные способности и развела, понимаешь,
гигиену (и откуда такие слова берутся!). Теперь мы продирались в столовую через
санитарные заслоны. Первый заслон проверял руки, второй - уши, третий - зубы, а
четвертый (ты хоть блести) отсылал всех снова к умывальнику, на всякий случай.
Мы зашли ого как далеко в санитарном рвении. На клумбе выложили цветными
камешками наглядное изречение:
Каждый санитар - контролер!
А неизвестный автор сочинил песню, и мы ее распевали хором по пути в столовую:
Не кочегары мы, не плотники,
Но сожалений горьких нет. Эх, нет!
Мы - санитары-чистоплотники,
Гигиеничный шлем привет!
Мой брат-артист особенно тщательно следил за своей курносой внешностью. Он
говорил, что киноактеры отличаются фотогигиеничным лицом и показывал всем свой
слабовольный
...Закладка в соц.сетях
