Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 3. Черниговка
...взрослей,
Что значит тьма ночей пещерных.
Что значит в неурочный час
Проснуться в грохоте и вое,
Когда надвинется, рыча,
Свирепое и неживое, -
И в приступе такой тоски,
Что за полвека не осилить,
Еще не вытянув руки,
Коснуться чудищ и страшилищ:
Опять, опять ревут гудки,
Опять зенитки всполошились.
И в этот допотопный мрак,
Под звон и вопли стекол ломких,
Сбежать, закутав кое-как
Навзрыд кричащего ребенка.
Все, как на грех, перемешать,
И к волку приплести сороку,
И этот вздор, едва дыша,
Шептать в заплаканную щеку.
Но в дорассветной тишине
Между раскатами орудий
На миг приходит к нам во сне
Все то, что непременно будет:
Над нашим городом опять
Рубиновые звезды светят,
И привыкают мирно спать
Сиреной пуганные дети.
Я подняла глаза на Иру Феликсовну и повторила:
Все, как на грех, перемешать,
И к волку приплести сороку...
- Я потому и вспомнила. Я нашла этот листок, когда раздевала ее перед мытьем. Но
тогда недосуг было показывать. Я спрятала и забыла. А теперь стояла, слушала, и вот...
- А справлюсь? - спросила Валентина Степановна и тотчас сама ответила:
- А конечно, справлюсь. Ну что ж, добивайтесь... Я работы не боюсь.
Это было верно. Весной ее мобилизовали на посевную, летом - на сенокос, осенью - на
уборку урожая. Она делала всю работу по дому и никогда не жаловалась на усталость.
Была добра и терпелива. Любила детей. Она бывала грустна в те дни, что для другой
женщины были бы самыми счастливыми: плакала, когда приходили письма с фронта. Они
были недобрыми, эти письма. А может, они были самые обыкновенные, да только не
такие, каких ей хотелось.
- А та... Лариса... получает? Не знаете, Галина Константиновна?
- Не знаю, - говорила я, и говорила не правду.
Вот и поэтому еще надо было ей начать работать. Не от случая к случаю, не от
посевной до уборочной, не от сенокоса до лесозаготовок, а постоянно, да не просто, а
чтоб работа заполняла душу.
Я стала добиваться - и добилась. Татьяна Сергеевна перевелась в ближний леспромхоз
счетоводом. А Валентине Степановне мы передали малышей. Для нее не было ни
сопливых, ни грязных, ни надоедливых, и она быстро освоилась с работой. И в первый же
день с ней увязалась Вера.
Вера любила малышей - Антошу, Юлю. Но старшие - Лена и Егор - стесняли ее: они
слишком много знали о ней, о том, что случилось в ее семье. И потом, самолюбивая, она
не желала быть третьей в этой крепкой дружбе. Она хотела быть очень-очень нужной
кому-то, незаменимой, единственной. Эта девочка знала, что в мыслях и в сердце матери
она давно уже занимает не первое место. А здесь она сразу же стала и нужна и любима.
В нашем доме у каждого старшего был свой корешок. Но у нас никогда не было таких
маленьких. И, однако, ребята сразу свыклись с необычным нашим пополнением.
Дежурство у малышей никто не считал обузой. И каждый на свой лад придумывал, что бы
сделать для маленького.
- Помню, - сказал Владимир Михайлович, - был канун моего рождения. Мне
исполнялось семь лет. Моя матушка сказала, что с сегодняшнего вечера я должен
молиться уже не о младенце Владимире, а об отроке Владимире. С какой гордостью я
повторял свое новое звание! Мне кажется, возраст у детей то же, что, бывало, у
чиновников чин... Дружба со старшим - это повышение в чине. Дружба с младшим - это
сознание своего великодушия.
Не знаю, может быть, и так. Но было тут и другое: глубокая душевная потребность -
заботиться, оберегать. Наши новенькие были как слепые котята, они не знали даже меры
своей беды. Они были обречены расти даже без воспоминания о матери, потому что уже
сейчас их память удерживала только неясные, бесплотные, как тень, случайные обрывки:
- А меня мама молоком поила.
- А мне мама песню пела.
Мои удивлялись: такие маленькие, а все разные, непохожие, у каждого свой характер.
Юра энергичен, деловит. Котя - тихий, застенчивый. Тоня ревниво следит, чтоб его, упаси
бог, никто не обидел.
- Он смирный, смирных всегда забивают. Погодите, я его обучу, он у меня такой
бойкий станет - бойчее всех!
Все с первых дней полюбили Павлика. У этого малыша было худенькое личико и
веселые глаза. Просыпался он раньше других, но не шумел. Он долго лежал в кровати и о
чем-то раздумывал. Потом, словно стряхнув с себя задумчивость, начинал одеваться,
никому не позволяя себе помочь.
- Сам, - говорил он, натягивая чулки.
Он обладал чувством юмора и любил пошутить. Подойдет к кому-нибудь и скажет
неожиданно: "Потолок упал". При этом он глядел хитро и огорчался, если в ответ на
такую остроумную шутку не догадывались рассмеяться. Когда Вера, учившая его
выговаривать "р", просила: "Скажи "ремень", он улыбался и отвечал: "Поясок". Он был
очень доброжелательный, никого никогда не обижал, не сердился, если кто отбирал у
него игрушку. Отбирала обычно Соня. Едва проснувшись и садясь на кровати, она
говорила:
- Одеть... обуть...
Ее одевали, обували, кормили, и она тотчас начинала бесчинствовать. Ей нравились
только те игрушки, которыми играли другие. Она подходила к Оле и молча тянула к себе
Олину куклу. Оля не давала, отбивалась, плакала - Соня знай тянула. Отняв куклу, она
сейчас же утрачивала к ней всякий интерес и смотрела, где бы еще набедокурить.
Расшвыривала дом из кубиков, пыхтя и высоко задирая ногу, наступала на возведенную с
великим трудом пирамиду. Ею владел дух разрушения.
- И что мне с ней делать? - спрашивала Аня Зайчикова. - Выдрать бы, а как выдерешь?
Сирота.
Однажды, когда ребята вернулись из школы, к нам на Незаметную пришла женщина.
Ей было за пятьдесят. Глубоко посаженные глаза смотрели умно, пристально, тонкие
губы крепко сжаты. Платок, как у Симоновны, надвинут на самые брови.
- Ты будешь заведующая? Я к тебе. Хочу взять дитя на воспитание. Покажи-ка мне
всех, какие есть.
- Приходите вечером, мы соберем совет, познакомимся с вами и решим. Когда решим,
тогда и покажем.
- Какой еще совет? Ты тут хозяйка, ты и решай.
Этот разговор происходил в столовой, и все ребята его слышали. Я обвела глазами
стол. Наташа замерла с ложкой на весу, ожидая, что я отвечу.
- Я тут не хозяйка, я старшая. Брать детей мы решили все вместе. Значит, отдавать или
не отдавать, тоже будем решать вместе.
- Да что вы тут такое удумали! - В голосе женщины прорвалось раздражение. - Хочет
человек поступить по-божески, принять в дом дитя... Покажи ребят, мне выбрать надо.
Голос ее звучал властно, и по всему было видно, что она привыкла не просить, а
приказывать.
- В восемь часов вечера соберем совет. Приходите, милости просим, - повторила я.
- А что старый человек будет бить ноги по второму разу, это тебе без интереса?
- Ну, - послышался вдруг голос Тони, - если старый человек может целый день
торговать на рынке, значит, может и пройтись лишний разок.
Гостья резко повернулась, отыскала глазами Тоню.
- Молоко на губах не обсохло... - Гневно взглянула на меня:
- Хорошо ж ты их ростишь, голубушка! - и, высоко подняв голову, пошла к дверям.
- Ох, Тоня! Удружила, нечего сказать.
Я вышла следом за старухой. Она не стала меня слушать. Сама открыла дверь и
захлопнула ее за собой, даже не оглянувшись.
Я снова пошла в столовую. По дороге меня перехватила Тоня. Стараясь сдержать слезы,
она сказала:
- Галина Константиновна... извините...
Мне было жаль ее, но я понимала, что такие слова, обращенные к чужому и старому
человеку, простить нельзя.
- Извинить тебя должен тот, кого ты обидела.
- Я знаю, что и вас обидела.
- Ты должна будешь извиниться перед ней.
- Нет! - закричала Тоня. - Она спекулянтка, знаю я ее, не буду я перед ней извиняться, я
ей правду сказала!
- Если ты считаешь себя правой, зачем же извиняться передо мной?
- Потому... потому... Я не могу, когда вы сердитесь! - ответила она, вдруг заливаясь
слезами.
- Ладно, Тоня. До вечера.
Это был для меня самый трудный разговор. Я по себе знаю, помню: в детстве просто
нельзя взять в толк, почему это плохо - сказать правду. А как вежливо скажешь человеку,
что он лгун, или доносчик, или вор? С той поры я выросла большая. Но в глубине души
понимала - ничего я не сумею сказать Тоне такого, что убедило бы ее.
Однако все повернулось не так, как мы ждали. Задолго до восьми часов к нам пришла
заведующая районо Калошина и привела с собой давешнюю посетительницу. Та глядела
еще суровей и неприступней, чем прежде. Калошина сказала:
- Познакомьтесь, Галина Константиновна, это Дарья Федоровна Коршунова. Мы
хотели бы зайти к вашим малышам. Я обещала показать их Дарье Федоровне.
Коршунова метнула в меня короткий, быстрый взгляд: "Что, начальству отказать не
можешь?"
У детей был полдник. Они сидели за длинным низким столом, на маленьких стульях,
изготовленных нашими столярами. Перед каждым стояла миска с кашей, те, что
постарше, ели сами, а маленьким помогали Наташа и Женя, дежурившие всегда вдвоем.
Дети были так поглощены едой, что почти не обратили на нас внимания, только
Павлик заколотил ложкой по миске и, упоенный этим стуком, засмеялся.
Калошина обошла стол, наклонилась к одному, к другому:
- Вкусная каша? А ты что же плохо ешь? Ну-ка, разевай рот пошире.
Коршунова стояла у стены и разглядывала детей. Она останавливала на каждом свой
тяжелый, пристальный взгляд и смотрела долго, спокойно.
- Если этого? - сказала она Калошиной, указывая на Петю.
- У этого мальчика жив отец, он на фронте. На усыновление мы можем отдавать только
круглых сирот, - вполголоса сказала я.
- А этот? - спросила Коршунова, снова не глядя на меня и обращаясь только к
Калошиной.
- Про Юру никаких записей нет, мы ничего о нем не знаем. Мы пока не можем его
отдать.
- А этот?
- Павлик - круглый сирота...
- Вот его мне и надо! - с торжеством сказала старуха.
- Мы сами все оформим, Галина Константиновна, вы не беспокойтесь, - пообещала
Калошина. - Надо будет только...
- Я уже сказала товарищу Коршуновой, что без решения совета детского дома ни один
ребенок от нас не уйдет.
- Ну что ж, - тотчас согласилась Калошина. - Нет ничего проще. Собирайте совет, я
думаю, мы найдем общий язык.
- Женя, - сказала я, - собирай в столовой совет. Все, кто хочет, могут остаться.
- Иди, иди, без тебя управимся. Иди, говорю! - Валентина Степановна отобрала у Жени
ложку и присела рядом с Алешей-Леночкой.
Когда мы вместе с Калошиной и Коршуновой вошли в столовую, там были уже все в
сборе. Ребята сидели за столом, каждый на своем обычном месте. Один Шура
примостился у печки. Он со сноровкой опытного истопника подкладывал дрова. В
комнате было тихо, слышался только треск огня.
- Вы, ребята, знаете, - начала Калошина, став на председательское место, - что по всей
стране сейчас идет патриотическое движение по усыновлению детей-сирот. Каждый день
мы читаем о том, как советские люди берут к себе в семью ребят, которых война лишила
родителей. Вот на днях, например, промелькнуло сообщение - в Узбекистане семья, где
шестеро ребятишек, взяла мальчика из Белоруссии. В Заозерске жительница нашего
города Мария Михайловна Гришина уже взяла на воспитание ребенка. Это очень хорошо.
Он будет расти в семье. Это чрезвычайно важно. Товарищ Гришина Мария Михайловна
сделала хороший почин - и вот на него откликнулась товарищ Коршунова. Она
заслуженный человек. Она пожертвовала в фонд обороны тридцать тысяч рублей. Она
получила благодарственную телеграмму от товарища Сталина. Ее заслуги известны в
Заозерске, и то, что она хочет взять на воспитание сироту, лишний раз говорит о том... -
Калошина, видимо, устала от длинной речи и вдруг неожиданно закончила:
- Все формальности роно берет на себя. Нам известны жилищные условия Дарьи
Федоровны, ребенку будет у нее хорошо.
- Кто хочет слова? - спросил Женя, прямо глядя в лицо Коршуновой.
Поднялась Тоня:
- Я вам нынче грубо сказала, я прошу у вас прощенья.
Тоня остановилась, словно для передышки. Самое трудное, видно, было позади. И уже
спокойно - на удивление спокойно, отчетливо, взвешивая каждое слово, она продолжала:
- Один раз Борщика долго из школы не было. И мы пошли его искать - я, Шура
Дмитриев и Настя Величко. Ну, куда ж мы пошли? Конечно, на базар. Идем, ищем. И
вдруг смотрим, он стоит в молочном ряду. Подошли - и видим: вот эта гражданка...
Коршунова... Дарья Федоровна... торгует молоком. И творогом. И сметаной. Ну ладно,
торгует и торгует. Пускай торгует. Но стоит у лотка эвакуированная и говорит: "Очень вас
прошу, уступите два рубля. Не хватает, говорит, а у меня ребенок". А гражданка
Коршунова... Дарья Федоровна... даже не глядит в ее сторону. И молчит. А эвакуированная
опять: "У меня ребенок. Я без молока не могу домой вернуться". А гражданка Коршунова
ей так спокойно: "Ступайте, ступайте. У всех ребята, нечего клянчить". Я хотела плюнуть
в ее молоко, да Настя не дала. Мы взяли Борщика и ушли. Все.
Тоня села. Никогда не забуду выражения, с которым она произносила: "Гражданка...
Коршунова... Дарья Федоровна", Все презрение, на какое она была способна, вложила она
в эти слова. И так просительно говорила она за неведомую эвакуированную, и так
высокомерно ответила за Коршунову: ступайте, ступайте...
Не вставая, Коршунова сурово сказала:
- Мне мое добро не с неба свалилось. Я работаю, спину гну, что же я буду
бездельникам раздавать - много их найдется. Постой на рынке подольше, услышишь - они
все про больных ребят врут. А я, когда надо, и тридцать тысяч не пожалела, не то что два
рубля.
Она умолкла. Руку подняла Наташа:
- Дай я скажу.
Женя кивнул, и Наташа, повернувшись к Коршуновой, заговорила, словно раздумывая
вслух, спокойно и серьезно:
- Знаете, нам сильно не понравилось, как вы нынче сказали: покажи, какие есть, мне
надо выбрать. Ведь это дети, а не... а не помидоры. Это во-первых. А во-вторых, конечно,
очень хорошо, что вы внесли в фонд обороны тридцать тысяч. Разве мы не понимаем? Эти
деньги помогут построить танк или, может быть, самолет. От них большая польза фронту.
Но все-таки, я думаю, деньги отдать легче всего - что уж тут деньги, люди жизнь отдают.
- Да что вы мне душу надрываете? - вдруг закричала Коршунова. - У меня один сын
убитый, а другой пропадал без вести, теперь нашелся... весь израненный! Вот я и беру
дитя...
Все в комнате словно всколыхнулось на миг и затихло.
- Если у вас сын... Если ваши сыновья... как же вы тогда так сказали той женщине
эвакуированной? И как вы можете говорить, что эвакуированные - бездельники! Они все
работают. У них дом разбомбило, или немец в их городе. Как у нас. И у них у всех тоже
кто-нибудь на фронте.
Сказав это, Наташа села.
- Я думаю, что разговор принимает не правильное направление. - Калошина смотрела
на меня, и во взгляде этом было: ну же, скажи своим и покончим с этим скорее. - Дарья
Федоровна потеряла на фронте сына, и вы не вправе тут читать ей мораль. Если
произошел тот случай на базаре, то это именно отдельный случай и был. И так его и надо
рассматривать. Я предлагаю прекратить эти прения.
- Кто еще хочет сказать? - спросил Женя.
И вдруг, ко всеобщему изумлению, встал Борщик. Он запинался на каждом слове, но
речь свою довел до конца:
- Я... часто около нее стоял... У нее всего много: яйца, молоко, куры. Один раз лепешки
были и мед. Она никогда не уступает. Только от нее и слышно - проходи, проходи! А то
еще - ступайте, ступайте. А один раз сказала одной тетке: "Много вас понаехало!" - И
очень тихо Борщик закончил:
- Она жадная...
- Галина Константиновна! Вы хотите сказать? - спросил Женя.
- Нет.
- Голосую: кто за то, чтобы Павлика отдать? Никого нету. Кто за то, чтобы Павлика
оставить дома? Все! - Женя улыбнулся и, повернувшись к Калошиной, сказал с
облегчением:
- Ребята решили не отдавать!
Бывает так: работаешь и, кажется, ничего не можешь добиться, все, что делаешь, -
какой-то бесконечный сизифов труд. Я уж не говорю о Лепко. Это всегда со мной, всегда
болит.
А Зикунов? Никогда я не ощущала своего бессилия острее, чем при мысли о Зикунове.
Чего же стоит наша работа, думала я, если все в ней на ощупь, все вслепую.
И такое же чувство было у меня всякий раз, когда я вспоминала Сизова и его письмо.
Не за то я его презираю, что он остался в тылу. Разве я не понимаю, что и в тылу нужны
люди. Да из наших ребят не один Сизов работает на номерном заводе. Но у него это
вышло не так, как у других. Он добивался этого. Он ловчил. Страх оказался в нем сильнее
всего. Что говорить, под конец он был не тем, каким когда-то пришел к нам в Черешенки.
Он уже не боялся работы и даже полюбил ее. Он научился жить с людьми и не помыкать
ими. Что говорить, он многому научился. И кто знает, не случись война... Не случись
война, он был бы вполне пригоден для обычной жизни. Но когда настал час решительного
испытания, он не устоял. Не справился. Увильнул. Что-то было в его письме лживое и
непрямое. И всякий раз воспоминание об этом письме лишало меня мужества. Я верила:
он вырос человеком. И я ошиблась. Первый же шаг в его жизни оказался кривым. Ведь все
мальчики, ушедшие на фронт, не меньше его любили жизнь. Когда я думала о Сизове,
память беспощадно подсказывала его слова: "Надо бы написать отцу... Давно я о нем
ничего не знаю". Я воображала, что он хочет возобновить все кровные связи, которыми в
детстве пренебрегал. А он уже тогда готовил то, чего добился, - броня, завод. Не фронт.
Чего же, чего она стоит, наша работа...
И вдруг так же нежданно приходила награда.
Сколько шишек посыпалось на меня после того, как ребята решили не отдавать
Павлика, - не счесть. Меня вызывали в райсовет. Из области приехал инспектор, и был
еще не один крупный разговор в отделе народного образования. Калошина твердила:
- Не ожидала я от вас, Галина Константиновна. Конечно, это вы их научили.
Но я-то знала, что ребята решили сами, без всякой подсказки. И я была счастлива их
решением - спокойным и твердым. Была в их поступке жестокая прямота. Когда
Коршунова крикнула: "У меня один сын убитый", меня точно ударили, и на мгновение
мне показалось, что мы не правы. Но ребята не усомнились ни на минуту. И вот это-то и
было наградой. Их вело верное чутье, безошибочное чувство правды и справедливости, и
они поистине решали сами.
И вот снова кабинет Буланова. Помню, когда я пришла сюда первый раз, он сказал: "С
луны свалилась!" Как давно это было! Словно век прошел.
- Да вы понимаете, что это политически вредный поступок?! - кричит Буланов. -
Коршунова - истинная патриотка, она такой почин делает - хочет ребенка взять, а вы
палки в колеса вставляете!
- Она спекулянтка. Это знает весь город.
- Значит, это правда, что вы ребят на нее науськали?
Я встала и вышла.
- Куда вы? Тут вам не посиделки. С вами по делу говорят в официальном месте! -
кричал он мне вслед.
Но я не вернулась. Я шла по улице с ощущением покоя и уверенности, что с нами
ничего поделать нельзя.
Когда я пришла на Незаметную, меня внизу встретила Лючия Ринальдовна:
- В столовой опять собрание. Все по тому же случаю. Сам Ильин приехал!
Я хотела войти в столовую, но у приотворенной двери наткнулась на Веру. На ней лица
не было.
- Ой, Галина Константиновна, опять про Павлика! Опять хотят его забрать! Что ж
будет? - Она схватила меня за рукав.
- Погоди, погоди, сейчас посмотрим...
Из-за двери донесся голос Ильина:
- Ее письмо дышит глубокой обидой. Она вырастила двух сыновей. Какие же у вас
основания думать, что она вашего Павлика плохо воспитает?
- Ее сыновья в школу ходили, книжки читали, вот и выросли, - ответил Шура, - а могло,
между прочим, иначе получиться. Мы не стали ее обижать, когда она тут сидела.
Пожалели, когда она про сына сказала. А надо бы все выложить. У кого на рынке все
самое дорогое? У нее! Кто людей больше всех оскорбляет? Она! Мы знаем, у нее девчонка
за коровой ходит, она на нее уж так орет! Последними словами обзывает. Ну, дала она
тридцать тысяч, а я б ей эти деньги обратно отдал. Они нечистые! Она с людей эти деньги
дерет и ни об ком, кроме себя, не думает! И ребенка хочет взять тоже только для показа!
- Что, опять будем голосовать? - спросил Женя.
- Нет, я вижу, с вами каши не сваришь! - сказал Ильин.
- Собрание закрыто! Дежурные, на кухню! К маленьким! Печку топить! - весело
распорядился Женя.
- Я к маме! Рассказать!
Не успела я оглянуться, как Вера побежала к выходу.
Из столовой вышел Ильин. Сложное у него было выражение лица - смесь досады и
одобрения. Увидел меня и, кажется, смутился.
- Вы? Простите, что без вас тут самовольничал... но я хочу попасть на вечерний поезд,
мне надо завтра быть в Дальнегорске. Повоевал тут с вашими. Крепко стоят, а?
Он посмотрел на меня вопросительно. Я молчала. Мы прошли в мою каморку. Ильин
сел и молча разглядывал Федину фотографию.
- Галина Константиновна, - сказал он вдруг, - а ведь мальчонку, может быть, придется
Коршуновой отдать. Уж очень много народу она в это дело вовлекла. Она на виду. О ней в
газете писали. Видный человек, понимаете?
- Лев Сергеевич, я тогда не смогу здесь остаться.
- Что вы такое говорите?!
- Не смогу. Как я буду смотреть ребятам в глаза? Вы помните, прежде чем взять
малышей, я звонила в Заозерск. Мне надо было посоветоваться с ребятами. Не для вида.
Мы не играем в хозяев. Они и вправду хозяева. И если они взяли на себя эту заботу...
- Понимаю. Более того, я с вами согласен. Но... удастся ли отстоять?..
- Надо отстоять.
- Знаете что, - голос Ильина звучал искренне, - мне очень понравились ваши ребята.
Очень. Хорошие, смелые ребята. И решение их смелое, справедливое. Но...
Он вздохнул. Я молчала. Он стал зачем-то рыться в портфеле.
- Вы не могли бы повлиять на ребят? - спросил он, не поднимая головы и перебирая
какие-то бумаги.
- Как же я могу повлиять, если я с ними согласна?
- Эх, Галина Константиновна, не хотите вы меня понять! - Он досадливо защелкнул
замок и поднялся. - Мне еще в райком. Будьте здоровы.
Я вышла его проводить. Во дворе гуляли малыши. Павлик, не подозревавший о
волнениях, которые он вызвал, бил палкой по забору и покрикивал:
- Как дам! Как дам!
Валентина Степановна испуганно покосилась на Ильина и голосом, каким говорят,
чтоб слышало начальство, произнесла:
- Павлуша, ты зачем такое грубое слово говоришь? Не надо так!
- А что тут грубого? - Вера пожала плечами. Павлику, видно, было все равно, что
выкрикивать.
- Грубое слово! Грубое слово! - крикнул он раза два. Но это звучало не так
увлекательно, не так коротко и звонко. И вслед Ильину опять упрямо понеслось:
- Как дам! Как дам!
- От Петьки письмо! Галина Константиновна, от Петьки Лепко письмо! Вслух, вслух
читайте!
И когда все собираются в столовой, Тоня говорит:
- А Велехов пускай выйдет! Пускай уходит, это не для его ушей!
Велехов молча поворачивается и уходит. И я вижу, каким беспощадным взглядом
провожает его Тема. Отвоевывать Тему у Велехова больше не надо. То, что случилось,
отшатнуло от него и Тему, и Мишу - всех. Но какой ценой!
Молчаливый уговор не позволяет посылать Велехова ни в госпиталь, ни к нашим
подшефным старикам Девятаевым, ни дежурить на станцию. Ты среди нас, но мы тебе
больше не верим. Живи под нашей крышей, раз нет у тебя другой. Но живи один.
- Уйду я от вас. Подамся в какую-нибудь малину, - говорит он мне. - Скучно тут стало.
Вот зеленый прокурор придет, я и дерану. Небось не знаете, что такое зеленый прокурор?
Весна... Вы что не отвечаете, Галина Константиновна?
- Я понимаю, тебе у нас невмоготу. Но не лги - не потому, что скучно.
- Может, и не потому. Галина Константиновна, а вы никогда-никогда в жизни чужого
не брали?
- Восемь лет мне было... Пошла с подругами в чужой сад, нарвали яблок. Мать меня до
этого пальцем не трогала, а тут... сильно мне досталось. Да еще заставила ворованные
яблоки отнести хозяйке. С тех пор сколько лет прошло, а я помню так, будто это вчера
было. Рубец на всю жизнь.
- Так за чем дело стало? Излупцуйте меня!
- Поздно.
- Почему такое поздно? Вот Макаренко, говорят, не жалел своих, лупил почем зря - и
малых и больших.
Ух, вот ненавижу эту басню!
- Зачем ты повторяешь эту подлую выдумку? Ее повторяют все враги Антона
Семеновича, а тебе-то зачем? Он на таких, как ты, жизнь положил, а ты...
- Чего вы рассердились? Он же сам в книжке пишет - дал Задорову по морде.
- С отчаянья дал. От бессилья, от горя, что ничего не получается. И не забудь, Задоров
был взрослый и сильней его. И никогда, понимаешь, никогда этого больше не было. Все
подлецы говорят это - что Макаренко бил ребят, одни подлецы, слышишь?
- Да вы меня и так подлецом считаете, терять нечего. - И добавил примирительно:
- Ладно, не буду. Галина Константиновна, а вот умирали бы ваши дети с голоду, а у
другого полно хлеба - вы бы не взяли?
- Не взяла. Я бы заработала.
- А если б работа ваша никому не нужна?
- Продала бы с себя все.
- Ну ладно, продали. Все до последней нитки продали. И опять ни копья. Тогда как?
- Попросила бы.
- Ох, трудно просить!
- Знаю. И все-таки попросила бы.
- А вам бы не подали? Как вы тогда?
- Послушай, чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы я сказала: воруй, дело хорошее, воруй, а
потом вместо тебя за решетку пускай другие садятся? Этого ты хочешь? И потом, ты-то
разве голодный?
Велехов молча пожимает плечами. Иной раз я думаю - что у него за разговорный зуд
такой? От скуки? Или потому, что не с кем словом перемолвиться? Или считает, что
других достойных собеседников нет? Или все-таки что-то в нем пошатнулось, он ищет
опоры и хочет понять?
В окно стучат. Стук тихий, но нетерпеливый: скорей, скорей!
Я выбежала в кухню, откинула засов - Тоня, сомкнув руки вокруг моей шеи, не то
проговорила, не то проплакала:
- Киев! Наши отняли у них Киев! Сейчас по радио сказали!
- Киев! - откликнулась Лена.
- Киев! - послышался голос Зоси.
Киев! Киев! Так стучало сердце - крепко, гулко. Киев освобожден!
- Пойдемте, пойдемте скорее, - торопила Тоня. - Ребята ждут!
Мы бежали с нею по синей вечерней улице.
- Слышали, Киев наш! - окликнула женщина, вышедшая на крыльцо, видимо, только
для того, чтоб не оставаться наедине
...Закладка в соц.сетях
