Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 3. Черниговка
...Ощущение это возникло у меня безотчетно, с самых первых
дней. Вот Валентина Степановна что-нибудь весело рассказывает, а войдет Иван
Михайлович - и лицо ее неуловимо меняется, и живость рассказа, прежде казавшаяся
естественной и подкупающей, вдруг становится натянутой, неприятной. Но больше всего
сказал мне взгляд Веры - тревожный, ждущий. Ее любили в семье, это ведь сразу видишь.
Но ей было трудно - тут тоже не обманешься. Поэтому и мне было трудно с Валентиной
Степановной - ни заговорить, ни попросить о чем-нибудь по хозяйству. Как-то неловко и
боязно, будто идешь по топкому месту. Но помогла мне все же она, Валентина
Степановна.
- Тут старушка есть... Ее сноха заедает, вот она и хочет уйти из дому. Она бы в няни
пошла.
К вечеру эта старушка пришла к нам, да так у нас и осталась. Была она высокая,
костистая. Низке, по самые брови, повязанный платок, сколотый булавкой под
подбородком. Веки опущены, а когда она подняла их, глаза показались мне слепыми. Она
была очень-очень старая. Разве она сможет и сготовить, и углядеть за мальчишкой? -
подумала я. И вдруг она заговорила. Голос у нее был глуховатый, усталый.
- Не гляди, что мне семьдесят три года. У меня руки ловкие. Я и постираю, и приберу,
и сготовлю. У меня сын на войну ушел, а сноха говорит: "Вы с нами за один стол не
садитесь..." Он меня из села привез, сказал: "Живи с моими, хочу, чтоб все вместе были".
Я с собой швейную машину привезла. А она говорит: "Вы с нами за один стол не
садитесь..."
- Вот подлюга! - сказала Лена.
- Дать бы ей по уху, - слабым, но сердитым голосом отозвался Егор.
Но старуха словно не слышала.
- А она говорит: "Вы с нами за один стол не садитесь", - опять повторила она, словно
прислушиваясь к себе, и в голосе ее даже горечи как будто не слышалось. - Ну, как
решаешь? - спросила она, вскинув на
меня блеклые, подернутые пленкой глаза.
Антоша стоял тут же и смотрел на нее своим внимательным, упорным взглядом, потом
вдруг сел на низкую скамеечку возле ее колен и сказал:
- Бабушка...
Я поглядела на них и сказала:
- Оставайтесь у нас.
Это был мой первый дельный поступок в новой жизни. На третий день Дарья
Симоновна сказала мне:
- Эх, как я привыкла к тебе, милая ты моя!
- Когда ж это вы успели?
- Третий день, разве мало? Такие мудреные есть, а вы тут все со мной разговариваете...
Она привыкла к нам - к каждому в отдельности и ко всем вместе. Она ходила за
Егором, нянчила Антона, готовила еду и только объяснила, что путает хлебные и
продовольственные карточки и в магазин ходить боится. В магазине ничего, кроме хлеба,
не было, и приносили хлеб либо я, либо Лена. Дарья Симоновна встречала нас тихо и
ласково, разогревала еду и, сидя рядом, пока мы ели, рассказывала что-нибудь, и речь ее
журчала не надоедая. Она говорила, будто сама с собой, не требуя ответа:
- Ветер-то на дворе какой студеный. Ветер - как огонь. Вон как щеки-то обожгло,
гляди, обморозишься. Я, молодая, обморозилась было. Семьдесят три года мне. А будто и
не жила... Быстро пролетели. А вот иногда раздумаюсь, как маленькая была, вот тогда и
пойму: давно это было. Но помню... Будто вчера... Тебе сколько лет-то? Тридцать? Ну,
твои самые красные годы еще впереди. У меня два мужика было, оба померли. А я вот
живу и живу. И неохота умирать. Доживешь до старости, а все вольный свет не надоел. А
кроме сына, еще девушка у меня была. Недолго прожила и померла. Девушка такая
маненькая... Два годочка ей было. А сына вон в солдаты взяли. Он меня из села привез:
"Живи, говорит, с моими... Чего, говорит, тебе одной жить". А внучонок вот с Антошу... И
с лица походит, такой же черный и глаз черный. А она говорит: "Вы его не трогайте, я
сама за ним пригляжу".
Голос ее журчал, и рассказывала она вперемежку далекое и близкое, доброе и горькое,
а справившись со всеми делами, садилась на сундук, покойно сложив руки на коленях, и
мы не знали, то ли она спит, то ли думает о чем-то, прикрыв глаза темными веками. Я
уходила из дому бестревожно, оставляя на нее и хозяйство, и Антошу, и Егора.
После тяжелого воспаления легких, перенесенного в дороге, Егорка все еще не
оправился: был страшно худ и слаб, а главное, не ходил, а ползал по комнате, держась за
мебель, за стены. Как говорила Симоновна, болезнь кинулась в ноги. Ему бы сейчас
настоящее питание, масло, фрукты, он быстро бы воскрес. А пока даже о школе нельзя
было думать.
Прежде, когда мы жили в одном доме с остальными детьми, жизнь семьи сливалась с
жизнью всех ребят. Лена уходила с ними в школу и с ними же возвращалась домой.
Сейчас она шла из школы в другую сторону - к Егорке с Тосиком. Без нее Симоновне не
справиться бы с хозяйством. Лена мыла полы, бегала за хлебом, помогала стирать. От нее
Егор узнавал обо всех наших новостях, потому что я, вернувшись, иной раз не в силах была
говорить, а сразу ложилась.
Надо было налаживать мастерские. Ступка уже месяц метался по городу в поисках
заказов, съездил в район и область - неподалеку от Заозерска были заводы: гвоздильный и
металлических изделий. Кое-какое оборудование для мастерских мы привезли с собой из
Москвы, но этого было мало, и Ступка, не очень посвящая меня в эти дела, толкался в
разные учреждения, а к вечеру угрюмо пояснял:
- Не больно нам тут рады... Непрошеные гости...
Меня грызла другая забота, я прежде никогда ее не знала: кончались наши съестные
припасы. Лючия Ринальдовна смотрела на меня с тревогой, я на нее - попросту со
страхом. Страх, который приутих было после приезда в Заозерск, после того как позади
осталась дорога, длинный путь от Москвы до Урала, снова заговорил во мне и уже не
смолкал. В Заозерском райторге было пусто, хоть шаром покати: нам не давали ничего,
кроме хлеба. Я пошла на прием в райсовет. Председатель райсовета был в отъезде, а
заместитель смерил меня с ног до головы равнодушным взглядом и сказал:
- Между прочим, война. Если вы думали, что вас тут ожидают молочные реки и
кисельные берега, это была с вашей стороны ошибка. Экие претензии у всех
эвакуированных, как будто с луны свалились...
- Да разве я для себя, ведь...
- Кто там следующий? Вера Петровна, проси!
В кабинет вошел высокий толстый человек, шумный и решительный, он еще с порога
закричал:
- Как хочешь, товарищ Буланов, а без разрешения на кровельное железо я отсюда не
уйду!
Я вышла, и никто этого не заменил. Товарищ Буланов и его посетитель даже не
поглядели в мою сторону. Я шла по улице, заботясь об одном: не заплакать бы. Когда я
вернулась домой, Лючия Ринальдовна даже не стала ни о чем спрашивать. А Ступка
посмотрел на нас обеих и сказал:
- Договорился я в Горноуральске: можем взять тонну капусты. Поедем с Сизовым,
погрузим, а вы тут встретьте. - И, вздохнув, добавил:
- Ох, жинки, жинки!
Это было прекрасно: капуста! Но где взять тару? В чем ее везти, капусту? Я бегала еще
два дня, но ничего не выбегала. У нас не было ни мешков, ни ящиков, и куда бы я ни
приходила просить, на всех лицах читала, хоть вслух этого и не говорили: "С луны
свалилась".
Под вечер со станции прибежал Женя Авдеенко:
- Капусту привезли! Перенесем ведрами!
Раздумывать было некогда. Мы подхватили все ведра, какие только были, и два
больших бака - суповой и кашный. На вокзал мы не шли - бежали: проводник пригрозил
скинуть всю капусту наземь, если мы не примем ее тотчас же.
То, что мы увидели, придя на вокзал, нас ошарашило: кочаны лежали на платформах
вперемежку с углем. Ступка хмуро объяснил, что кобениться и выбирать времени не
оставалось: надо было на все соглашаться, капуста и так тронута гнильцой, еще неделядругая
- и такой не будет. Оба - и Ступка и Сизов - были с ног до головы в угольной пыли.
Мы не стали кобениться. Мы начали выгружать капусту. Все равно ее пришлось
скинуть наземь - наша жалкая тара не могла поглотить все эти перемазанные углем
кочаны.
- Свет не без добрых людей! - сквозь зубы сказала Лиза Чадаева.
Топливо у нас тоже кончалось, еще неделя-полторы - и мы сожжем последнюю щепку.
Каждый день я ходила в леспромхоз, и каждый день мне отвечали, что дров нет. Со мной
там не очень церемонились, и едва я появлялась на пороге, почти не гляди в мою сторону,
говорили:
- Господи, опять! Дров нет, русским языком было сказано!
В те дни я не задумывалась над тем, много ли я стою, по всему было ясно - ни гроша я
не стою. Хозяйство никогда меня не касалось, Семен вел его как-то незаметно, а для меня
все оборачивалось так, будто на свете нет другой заботы, кроме еды и дров. И добыть их я
не могла - ни выходить, ни выхлопотать, ни выпросить. Калошина, заведующая роно,
говорила, не глядя мне в глаза:
- Самой, самой надо справляться, голубушка моя, самой привыкать. Разве вы у меня
одна? Будьте посмелее, где надо - крикните, где надо - стукните по столу кулаком, разве ж
можно так...
И вот пришел день, когда топить стало нечем. Этот день мы кое-как вытерпели, но на
другое утро подул северный ветер - в спальнях стоял самый настоящий мороз, в нижних
коридорах, где ребята умывались, в рукомойнике замерзла вода. Я вошла в комнату
девочек. На крайней кровати, почти у дверей, сидела Лиза Чадаева и натягивала чулки.
Она быстро взглянула на меня и тотчас отвела глаза. Тоня, дробно стуча зубами, сказала:
- Чтой-то мне прохладно! - Изо рта у нее шел пар.
Я подошла к Таниной кровати. Таня лежала, укрытая с головой двумя одеялами. Я
приподняла угол одеяла и в тусклом свете занимавшегося дня увидела совсем синее
личико. Девочка свернулась клубком, крепко сжатые кулачки лежали под подбородком, а
из закрытых глаз текли слезы.
- Танечка, что с тобой? Болит что-нибудь?
- Да просто холодно ей. Всю ночь дрожала, я уж под утро к ней легла, чтоб согреть. И
одеяло с собой взяла, двумя укрывались, а толку чуть. - Наташа с жалостью смотрела на
девочку.
Я стала быстро одевать Таню, она не сопротивлялась, но и не помогала мне, точно я
одевала тряпичную куклу.
- Отведешь ее к нам, - сказала я Наташе. - Вели сейчас же дать ей горячего.
- А мы тоже люди, - сказала Поля.
- Свинья ты, вот кто! - откликнулась Тоня. - Свинья, а не человек. Что ты себя
равняешь с маленькой?
Молча надевая башмаки на негнущиеся Танины ноги, я думала о том, что Поля права. И
еще думала, что мои ребята сидят дома в тепле. И если б они мерзли, я бы, наверно,
сломала забор и протопила бы печку. Одев Таню и отдав ее Наташе, я пошла в райком
партии, зная, что нынче стукну кулаком и привезу дрова во что бы то ни стало. Но этого
не случилось: первый секретарь Соколов уехал в Дальнегорск, второй был в районе. Я
пошла в райтоп и сказала, что не уйду, пока мне не подпишут ордер на дрова. Заведующий
невозмутимо ответил:
- Ну и сидите на здоровье, если делать нечего.
Я вернулась домой ни с чем.
Вечером, когда ребята готовили уроки, в столовую ввалился Ступка. Без дыхания,
срывающимся голосом он сказал:
- На дворе машина... С дровами...
- Ура! - крикнул Лепко.
- Молчи, дурень! Соблюдайте тишину! Сгрузить, распилить, убрать, чтоб шито-крыто,
чтоб ни одна душа! Ну, живее!
Расспрашивать было некогда. Я выбежала во двор. В самом углу его, около машины,
доверху наполненной длинными бревнами, суетился человек в сером ватнике.
- Эй, - сказал он, обернувшись, - живее давайте! Только чтобы на дворе ни щепки, а то
сядешь за вас ни за что ни про что!
Он откинул борт машины. В полной тишине мальчики снимали длинное круглое
бревно и осторожно, как живое, клали его наземь. Сизов и Ступка принесли пилы. Шура
Дмитриев и Женя Авдеенко уже прилаживались пилить.
Вторую пилу взяли мы с Лизой, третью Настя и Наташа. Все делалось молча, споро,
под глухое причитание водителя:
- Скорей, скорей! И чтоб ни щепки, помните! Ни щепки на дворе! А то вместо
благодарности угодишь из-за вас куда Макар телят не гонял!
- Так тебе и надо, сукиному сыну! Под суд тебя надо! - вдруг сказал Ступка, и во дворе
сразу стало очень тихо.
Водитель машины издал горлом какой-то странный звук и, словно потеряв голос,
зашипел:
- Ах, ты так? Сейчас же клади дрова обратно! В момент! Я замерла. Но Ступка
спокойно ответил:
- Еще чего выдумал! Обратно! И не думай даже! А что под суд тебя надо, спекулянта,
сволочь, на чужом горе наживаешься, так это каждому видно! И меня надо под суд, что
тебя поощряю! Смотри ты, дрова обратно! Ха! Давай уматывай отсюда, пока цел! Ты на
нервах моих не играй, слышишь? И давай слов таких не говори, тут дети, понимаешь, дети
малые, а не кто-нибудь!
Чертыхаясь и произнося "такие слова", шофер столкнул с машины последнее бревно и
сел в кабину. Машина глухо заворчала и выехала за ворота.
В этот день ребята встали, как всегда, в половине седьмого утра. С восьми до двух они
были в школе. Вскоре после обеда все пошли в погреб перебирать партию гнилой
картошки, которую я выпросила-таки в райторге. Едва мы сели за уроки, явился Ступка.
Сгрузить дрова было недолго. Но распилить, убрать, да еще в сгущающихся сумерках, а
потом почти в полной темноте...
- Захар Петрович, как вы уговорили его? Что вы ему дали?
- Чего дал, того уж нэма, - сухо отвечает Ступка. - Того нэма, Галина Константиновна,
и вы меня не пытайте.
Ни трамвая, ни автобуса в Заозерске не было, и поначалу все расстояния казались мне
огромными, но очень скоро я уже знала город вдоль и поперек, со всеми углами и
закоулками. Жила я на длинной-длинной улице, которая перерезала город из конца в
конец. Она так и называлась - Длинная, но про себя я всегда называла ее Закатной: в
конце ее к вечеру опускалось солнце, и в морозные вечера небо так и полыхало. От
домика на Закатной до общего нашего большого дома, стоявшего на улице со странным
названием - Незаметная, было рукой подать: минут десять ходу.
Вокруг дома на Незаметной был огороженный забором палисадник. Там росли кусты
сирени, две высокие сосны и серебристо-зеленая могучая ель. У дверей по обе стороны
стояли скамейки без спинок. Ножки, сиденья - все было изрезано инициалами и вечными,
как жизнь на земле, словами: "Тася
Боря = любовь". Во дворе - маленькое строение, что-то вроде сторожки. Мы решили
приспособить ее под изолятор.
В нижнем этаже большого дома было четыре комнаты, кухня и крошечная каморка при
ней. Одна комната стала нашей столовой, две Ступка взял под мастерские, в четвертой
были выбиты стекла, и ее мы пока приспособить к делу не могли. Наверх вела скрипучая
деревянная лестница.
Второй этаж, который мы отвели под спальни, почти в точности повторял первый:
четыре комнаты и крошечная каморка в конце длинного коридора. В ней были сложены
старые журналы успеваемости, пузырьки из-под чернил, целая кипа исписанных тетрадей
- и все почему-то по арифметике. На колченогом столе валялись давно отслужившие свою
службу наглядные пособия - чучело куницы, все в плешинах, сломанный амперметр и
покрытый пылью гербарий полевых цветов. Василек выцвел, ромашка растеряла свои
лепестки, и желтый ее глазок смотрел уныло. Окно в каморке было очень маленькое и
почти под самым потолком. Такие бывают на картинках, в башнях старинных замков, -
узкое, длинное, без переплета. В него заглядывали сосновые ветки; когда начинался ветер,
они касались стекла и шуршали, словно окликали шепотом.
Я вынесла из каморки все, оставив только стол и две табуретки. Вымыла полы, обмела
стены и потолок. Кто-то из девочек почистил куницу и поставил ее на книжную полку,
висевшую над столом.
- Вот вам и кабинет, Галина Константиновна, - сказал Ступка. - Не хуже, чем у людей.
Мои ребята пропустили два месяца занятий. Но пока мы были в дороге, остальные
школьники тоже не учились: убирали картошку. Так что догонять почти не пришлось.
У нас был только один десятиклассник - Слава Сизов. Он провел в нашем доме больше
пяти лет. Помню, какой он пришел к нам - ленивый, развязный. Поначалу ему пришлось у
нас нелегко, и он приутих, но еще немало мы с ним натерпелись.
Год шел за годом. Прежнего неуклюжего, тощего подростка с длинной шеей и
длинными руками теперь не узнать. Он раздался в плечах, он давно уже привык и умеет
работать. Сейчас, как самый старший из мальчиков, он стал правой рукой Ступки, и
Ступка сдержанно хвалит его. Но я знаю, Слава неспокоен, живет в нем глубокая, ревниво
от всех охраняемая тревога: он задолго, загодя ждет призыва. На нем я впервые увидела и
поняла, что наступает минута, когда твоя власть над жизнью другого человека кончается.
Раньше я могла прийти на помощь всегда: задача не решается? - помогу. С другом
поссорился? - помирю. Взгрустнулось тебе? - поговорим, подумаем вместе, а если ты
девочка - поплачь, слезы иной раз многое уносят, да, пожалуй, случалось плакать не
одним девочкам. А сейчас? Нет, наступила минута, когда он сам должен справиться, в
себе самом найти покой и мужество. Одного я хочу: чтоб никто, кроме меня, не знал, что
с ним сейчас.
- Я хочу написать отцу, - сказал он вскоре после того, как мы приехали в Заозерск. - Я
давно ему не писал.
- За чем же дело стало? Напиши непременно.
И я подумала: да, на переломе жизни возвращаешься ко всем привязанностям - и
давнишним, и полузабытым, все вспоминаешь и всем начинаешь дорожить. Слава очень
давно не писал отцу и никогда о нем не говорил. А вот сейчас, на пороге большого
испытания, он, видно, старается собрать все, что может служить опорой.
Тревожил меня Сизов и тревожили новички. До сих пор наш дом был всем для наших
детей. Они не знали другого дома, другой семьи, другой крыши над головой. Сейчас к нам
пришли новые ребята. Их потеря была свежа, наш дом был им чужой. Мать, отец, сестра,
теплый домашний быт, милые привычки и обычаи, которым сейчас не стало места,
прошлое, в которое нам не дано было заглянуть, - все это невидимой стеной стояло между
нами и новыми ребятами. Эта стена не разделяла нас, пожалуй, только с Женей Авдеенко.
Женя Авдеенко был москвич. В конце сентября в Москву пришел поезд с ребятами,
потерявшими дом и семью. Женина мама принимала этих ребят, она была врачом.
Вернувшись домой, она рассказала, что многие берут детей на воспитание, детские дома
не могут вместить вновь и вновь прибывающих сирот. И тогда Женя сказал:
- А может, и мы возьмем?
У него была сестра Саша, уже взрослая, она с первых дней войны пошла на фронт, а
ему всегда очень хотелось брата. На семейном совете было решено взять мальчика,
ровесника Жене, чтоб был и брат и товарищ. А к вечеру пришла смущенная мама и
привела пятилетнюю девочку, худого заморыша.
- Эту девочку никто не брал, - объяснила она, - вот поэтому...
Кроме того, Таня была с Украины, и фамилия ее, по странному совпадению, была тоже
Авдеенко. Ночью началась сильная бомбежка, Женю и Таню отослали в убежище, и они
уцелели. Отец дежурил на крыше, мать - в подъезде, и оба погибли. Женя остался с Таней.
- Был бы я один, нипочем не уехал бы из Москвы, - сказал он мне.
Когда эвакуировали интернат завода, на котором работал Женин отец, Жене
разрешили взять с собою Таню. Но после воздушного налета, где-то около Раменского,
почти весь поезд был разбит, и Женя с Таней потеряли своих. Они шли пешком,
пересаживались с поезда на поезд и снова брели.
- Хлеба, понимаете, у нас давно не было. Ну, и я то поменяю что-нибудь из вещей - у
меня часы были, портсигар папин, то помогу при погрузке. Ну, или там еще как-нибудь
заработаешь. Я только лекарства не трогал, а так ничего не жалел. Ну, без еды мы с Таней
не оставались. И вот сидим раз на вокзале, пьем кипяток, жуем хлеб. И видим, смотрит на
нас девочка. Смотрит и смотрит, глаз не спускает. Я говорю: садись с нами. Она подошла,
взяла хлеб... Видно, не ела давно-давно, даже страшно было глядеть на нее, как она ела. А
потом мы встали и пошли, и она пошла с нами. Ничего не сказала, просто пошла. Это
Поля была. У нее родители погибли.
- Ну, а Лиза? Как вы с Лизой познакомились?
- С Лизой? - Женя отводит глаза. - С Лизой в Зауральске...
Больше он ничего не говорит, и я не спрашиваю.
Сначала был шум из-за маленькой Тани.
- У вас детдом не дошкольный, надо отослать девочку в Горноуральск, там есть детдом
для малышей, - заявили мне в районо.
- Тогда и мне придется уйти, я не могу ее отдать, - сказал Женя, и каждый из нас
понял: уйдет.
Я решила, что в крайнем случае возьму ее к себе, - где трое ребят, там и четвертому
найдется место. Но заведующая роно Калошина сказала:
- Ладно, сделаем вид, что ей восемь лет, вашей Тане. Но зато у нас к вам просьба,
Галина Константиновна: возьмите под свое крылышко еще десять человек. Отбились от
своего дома в пути, во время бомбежки. Директора убило, основную массу пристроили в
Горноуральске, остались вот эти. Не скрою, детдом режимный, дети с прошлым, но у вас
опыт, вам не привыкать.
Слушая ее, я почувствовала, что страх перед будущим охватил меня с новой силой.
Какой там опыт? Это у Сени был опыт, а я...
Их привели на другой день: десять мальчишек в серых брюках, в серых ватниках, серых
ватных шапках-ушанках. Я сразу приметила одного: угрюмое лицо, тяжелая челюсть,
низкий лоб, широкий, приплюснутый нос. Да разве я справлюсь с таким?
Среди этих новых была маленькая, лет одиннадцати, голубоглазая девочка. Я
вопросительно посмотрела на Калошину, и она, смущенно улыбаясь, сказала:
- Это заодно уж, заодно, а? Прислали из Орловской области, ума не приложу, куда ее
девать, уж возьмите, Галина Константиновна. И зато никаких больше разговоров о Тане.
Петр Алексеевич сказал:
- По-моему, это самоубийственный шаг. У нас голодно, холодно, а может стать еще
голодней. Эти новые - такой народ, они не потерпят лишений, они привыкли брать жизнь
за глотку. Что вы будете с ними делать?
- Не "вы", а мы, - заметила Ира Феликсовна.
- Прошу прощения, - сказал он угрюмо. - Я ведь не верю в этот возвышенный постулат:
ищи в человеке хорошее, и он станет хорошим. Это, знаете, литература, прекрасные
идеалы. Горький там, Макаренко... Не знаю, помните ли вы, как тургеневский Пигасов
говаривал: если женщине три дня кряду твердить, что у нее на устах рай, а в глазах
блаженство, она на третий день в это поверит. Вы с Галиной Константиновной
исповедуете какую-то пигасовскую педагогику: тверди человеку, что он хорош, он и
станет хорош. С чего вы взяли?
Семен, бывало, говорил: "Ты у меня сильная, ты сильный человек". Днем я не успеваю
задуматься, справедливо ли это. Побывать в райторге, леспромхозе, в школе, поломать
голову над завтрашним обедом, помочь ребятам с уроками, разобраться во всех дневных
происшествиях, посидеть за счетами... Когда уж тут задумываться? Но потом я
возвращаюсь домой. Иногда это бывает не очень поздно и ребята еще не спят. Мне не
надо ни о чем спрашивать, я знаю: будь письмо, Лена примчалась бы с ним на
Незаметную, или, едва переступив порог, я услышала бы это долгожданное слово: письмо!
Писем не было. Мой адрес знали в Московском гороно, и тетя Варя в Ленинграде, и в
семье Антона Семеновича. Мы так и условились с Семеном, что по одному из этих
адресов он меня разыщет. Но писем не было. Уже месяц прошел, как мы в Заозерске, и
выпал снег, а писем нет, нет...
Я написала в Москву Боре Тамарину. Он не поехал с нами на Урал, остался у тетки,
сказав, что она больна и без него пропадет. Я просила его навести справки в военкомате.
Ответ тревожный: адресат выбыл. Куда же он выбыл? Если Боря уехал, увез тетку из
Москвы, почему же не сообщил своего нового адреса?
Как болит за них сердце - за всех, о ком нет вестей...
Чаще я приходила домой, когда ребята спали. Дарья Симоновна ждала меня в кухне и
тотчас давала поесть - мучной суп или картошку с постным маслом. Потом она тихо
ложилась, могла лечь и я. Вытянуться на постели после длинного трудного дня было
счастьем. Иногда мне удавалось даже уснуть, но ненадолго. Пока шел день, я не знала, что
задело меня всего больнее и глубже. Но по ночам просыпалась, как от толчка, и толчок
был - самое трудное, что случилось за день. Разные это были случаи, но за каждым стояло
одно: я слабый человек. Я была сильна за широкой спиной Семена. Я была сильна в
простой, мирной жизни, в той далекой жизни, где все было ясно и просто: под ногами
земля, над головой небо, а рядом Семен. И что бы ни случилось - все можно вытерпеть.
А сейчас? Сейчас я осталась одна, и это одиночество мне не по плечу, я боюсь его, оно
угнетает меня и лишает веры в свои силы. Оказалось, все, решительно все в этой жизни
трудно. Легко только с ребятами. Стоило мне перешагнуть порог дома, столкнуться со
взрослыми, как меня встречала обида. Она была многолика и разнообразна - от грубого
окрика в учреждениях, где я обивала пороги, до молчаливого презрения Ступки ("Ох,
жинки, жинки!"). С Ирой Феликсовной было легко и просто, как с моими девочками. С
Петром Алексеевичем - куда труднее. Он работал очень хорошо. Не было предмета, по
которому он не помогал бы ребятам. Самая хитроумная задача по математике, по физике,
дебри истории, географии - он знал все. Но этот человек состоял из одних углов. Вот он
задыхается от астмы, бледнеет, тяжело дышит, страшно кашляет. Трудно на него
смотреть.
- Подите прилягте, - прошу я.
- В могиле належусь... - неизменно отвечает он.
- Что вы как чудно отвечаете, - сказала однажды Лючия Ринальдовна и, обращаясь ко
мне, прибавила:
- Мужчины иной раз как дети, ну, сущие дети.
- Да... Дети... Сукины дети... - сказал Петр Алексеевич, и после этого я боялась к нему
подступиться.
...Если бы пришло письмо... Если бы хоть несколько слов... Зачем? Одно, только одно
слово: жив. И все стало бы по-другому. Я стала бы неуязвимой. Твердой. Я совсем иначе
ходила бы по земле. Совсем иначе говорила бы с людьми, и никто бы не мог мне
ответить: "С луны свалилась".
Но письма не было.
Девочку из Орловской области звали Аня Зайчикова. Она отбилась от семьи, но ни
минуты не сомневалась, что снова ее найдет. Была она круглолицая и круглоглазая, с
соломенными прямыми волосами и белесыми, всегда удивленно вскинутыми бровками.
Когда что-нибудь радовало, огорчало или сердило ее, она говорила на разные лады: "Ахах!"
Она охотно ра
...Закладка в соц.сетях
