Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 3. Черниговка
...аемся по лестнице, идем по двору. Вон через улицу стоит дом, где сейчас,
наверно, уже просыпаются от дневного сна малыши. Быстро, одна за другой, у меня в
мыслях мелькают страшные, незабытые картины того дня. Мертвый мальчик. Истошный
крик матери: "То-онечка, доченька моя!" Ее увели тогда, безумную. Она даже не
обернулась. Она ничего не спросила о сыне. Она не знала, что его уже нет. Из того, что
она сейчас говорит, я понимаю: она была в больнице. Когда вернулась память, стала
наводить справки о нашем доме. С трудом ей удалось найти нас. Перед этим она была еще
в двух детских домах, но сразу уходила, ни о чем не спросив, потому что помнила - даже
не меня, а мой голос.
- В одном доме директором мужик. Я сразу ушла. В другом - баба, да я с ней говорить
не стала. Слышу - не ты. Лица-то я твоего не помню. Ночь тогда была. А с утра... сразу
завыло... А голос помню. Помню, как ты мне сказала, чтоб я с Тоней потише была, а я...
Она умолкает на полуслове.
Мы входим в дом. Из спальни слышны голоса детей и над ними голос Валентины
Степановны:
- А ну, баловник, давай свои чулки, ты зачем их прячешь?
- Разденьтесь, - сказала я.
Женщина поглядела, не понимая. Она застыла, вся обратилась в слух.
- Разденьтесь. Надо раздеться... - повторила я.
Неживыми руками она развязала платок, расстегнула ватник - так стал бы раздеваться
манекен. Я открыла дверь в комнату. Женщина все еще стояла в сенях, не смея
шелохнуться. Я взяла ее за руку и потянула за собой. Она остановилась на пороге,
оглядела комнату. Коля, тот лопоухий мальчик, который так походил на ее сына, сидел в
кровати и старательно застегивал рубашонку. Он не Коля, он Котя, может быть даже
Константин, но с этой минуты он стал Колей. Он сморщил нос, высунул кончик языка и,
только когда я окликнула, поднял глаза.
Я подошла и взяла его на руки. Женщина медленно, словно не своей волей, а под
гипнозом, приближалась к нам.
- Этот? - спросила она, не сводя с него глаз.
- Этот, - отвечала я, не глядя на Тоню.
Женщина выхватила у меня ребенка. Я думала, он испугается, заплачет, но ее
движения, хоть и порывистые, были мягки и осторожны. Она подняла рубашонку,
поглядела на спину, потом стянула чулок с левой ноги малыша.
- Ноготок был черный на большом пальце, - бормотала она.
- Скажите, скажите, что ноготь слез, - торопливо зашептала Тоня. - Скажите, ну
скажите, что нарыв был и ноготь слез.
Я молчала. Женщина окинула нас быстрым, недоверчивым взглядом, потом снова
оглядела парнишку с головы до ног. Она прикасалась к нему торопливо и бережно,
исступленно и, однако, по-хозяйски.
- Ушки, на ушки посмотрите, - сказала Тоня.
Женщина не подняла головы, а я положила руку на Тонины губы. Мы должны молчать
сейчас. Мы уже сказали то, чего, наверно, не должны были говорить, и сейчас надо
молчать... Если она захочет, она поверит. Всеми силами души я хотела, чтобы она
поверила.
Поверь, мысленно уговаривала я, поверь. У него никого нет. И у тебя - никого. Он один
на свете. И ты одна. Поверь... поверь... поверь...
Коля смотрел на нее с любопытством, но доверчиво. Он покорно подчинился ее рукам
и только все оглядывался на Тоню и улыбался ей. Женщина сажала его на колени, ставила
перед собой, поворачивала то в одну, то в другую сторону. У Коли были круглые, широко
расставленные глаза и большие, оттопыренные уши, совсем как у того...
- Мама плачет! - сказала со своей кровати Соня. Она стояла, крепко держась руками за
перекладину кровати. Лицо у нее после сна было румяное, через щеку легла красная
полоска - след от подушки.
Женщина вскинула на Соню глаза. Лицо ее было залито слезами.
- Это от радости, - сказала Валентина Степановна. - Подумать, нашла сынишку! А мы
думали, паренек этот - сирота.
Женщина молчала. Так же молча она стала одевать Колю, оправила рубашонку,
натянула чулки, зашнуровала башмаки... Мы как завороженные смотрели на все это.
- Сейчас отдашь? - спросила она, не поднимая глаз.
Поверила!
- Нет, сейчас нельзя, - сказала я. - Надо оформить. Бумаги там всякие...
- Какие бумаги? Ведь сын - какие ж бумаги?
Нет, не поверила.
И тут я поняла, что натворила. Она начнет спрашивать, почему я ее не разыскивала.
Она узнает, что ребенка привезли из Дальнегорска. Что он с нами не с тех пор, не с того
дня. Что это не он. Она будет спрашивать, а я должна буду отвечать. Поделом мне. Да
разве такими вещами шутят? Но я же не шутила, я хотела ей хорошего. Я хотела, чтоб у
нее в руках снова был живой ребенок. Но ведь того уже нету, нету... Зачем ей чужой
ребенок? Чужой? Но вот он сидит у нее на коленях, и ему хорошо, и ей сейчас хорошо,
хоть слезы текут и текут по ее лицу. Однако это не освобождает меня. Я должна буду
ответить на все, о чем она захочет узнать...
Но она ни о чем не спрашивает. Она говорит:
- Выправь там бумаги сама. Я здесь останусь. И переночую здесь.
Весь следующий день я занимаюсь Колиными бумагами.
- Тут что-то не так, - говорят мне в районе. - Что-то вы темните, Галина
Константиновна. Вы никогда не говорили, что знаете этого ребенка. Он записан круглым
сиротой. Почему сиротой, если вы знали, что мать жива? Что ж из того, что лишилась
ума, вы же знали, что она жива? Непохожее на вас легкомыслие, Галина Константиновна.
Не узнать, куда отправили мать ребенка!
Я упрямо стою на своем, со мной опять и опять спорят. Я соглашаюсь, что поступила
легкомысленно, но сейчас хочу исправить свою ошибку, и зачем так много говорить, если
все просто: мать нашла своего ребенка...
- А вы можете поручиться, что это мать? Я запрошу Дальнегорск, откуда к ним попал
этот малыш.
Вот этого я и боялась больше всего. Этого я допустить не могу.
- Мать должна уехать. Она не может ждать. И подумайте, чего мы добьемся? Зароним
ей в душу недоверие? Она начнет сомневаться... Этого вы хотите?
Я жду. Вздохнув, инспектор по опеке говорит:
- Что-то неясно тут. Но если вы ручаетесь...
- Ручаюсь!
Я очень хочу, чтобы Коля и его мать уехали скорее. Ребята все понимают. И молчат. Ни
одного вопроса. А вдруг с чьих-то губ сорвется неосторожное слово? Что тогда делать?
Она никого ни о чем не спрашивает. Она неотступно при Коле. Весь день. Всю ночь. И
еще день. И еще ночь.
- Ты за ним ходила, я знаю, - говорит она Тоне. - Погоди, приживусь на новом месте -
подарочек тебе пришлю.
Тоня отворачивается:
- Не надо мне подарочка...
Наутро уходит поезд в Новосибирск, она едет туда, к какой-то дальней родне. Тони, ее
Тони больше нет. Муж погиб у нее на глазах, на него рухнула горящая кровля их дома. Это
было в первый день войны, на окраине Минска.
Она закутывает Колю в теплое одеяло. За спиной у нее мешок с хлебом и Колиными
пожитками. Я хочу, чтоб ее проводили, чтоб кто-нибудь понес мальчика. Она мотает
головой:
- Сама.
Она не выпускает его из рук. Ступка запрягает Милку. Они садятся в сани. Ступка их и
посадит, когда придет поезд. Вот он взял в руки вожжи, вот сани тронулись. Мы с Тоней
стоим у окна и смотрим вслед, как преступники. Многим мы были связаны - общим
горем, общим счастьем, слезами, любовью... Но никогда еще не связывала нас общая
ложь...
Тоня отыскивает мою руку и сжимает ее.
- Поверила? - спрашивает она.
Я молчу. Я не знаю.
На пороге стоит военный. На вид ему лет тридцать. Лицо привлекает удивительной
смесью юношеского и взрослого. Конечно, он еще совсем молод. Но почему такие
глубокие складки по обеим сторонам рта? Очень молодые глаза. А в волосах седина. Кто
он такой? Почему мне кажется, что я его знаю? И вдруг он улыбается.
- Жуков! - кричу я. - Саня! Это ты!
- Это я! Не сомневайтесь, Галина Константиновна! Паспорта нет, но могу показать
удостоверение личности. Показать?
- Ты к нам надолго? Ты в отпуск? Владимира Михайловича уже видел?
Саня не знает, на какой вопрос раньше отвечать. Я никак не могу поверить, что это он
стоит передо мной. Но чего сейчас не бывает! Окликнул же меня в полутемном вагоне
Владимир Михайлович! В другой раз отворилась дверь, и вошел Андрей. И настанет такой
день - отворится дверь, и войдет Семен.
Владимир Михайлович знал, что Жуков будет здесь проездом. Он был в командировке
на военном уральском заводе и теперь возвращался в часть. Он мог провести у нас двое
суток - как это казалось много и как мало после девяти лет разлуки! Владимир
Михайлович хотел сделать мне сюрприз, удивить неожиданностью - жаль! Как хорошо
ждать счастья, думать: вот еще день прошел, еще, а завтра... Это завтра наступило
внезапно - но все равно, и так хорошо! Мне казалось - никогда я не знала ни усталости, ни
горя. Я открыла дверь и крикнула кому-то, кто мелькнул на нижних ступеньках лестницы:
- Ребята, Саня Жуков приехал!
Через минуту отворились двери, из столовой, из спален - отовсюду бежали ребята.
Саня был удивлен и тронут - он не думал, что о нем знают нынешние, никогда не жившие
в Березовой Поляне. Но ребята знали: Владимир Михайлович рассказал о каждом. Он
оставался в Березовой после нас и бережно помнит всех. Он и о людях далекой древности
умеет рассказать так, словно был с ними запросто знаком. А уж с теми, кого любит, он
никогда не расстается - они, находясь за тысячи верст от него, все равно с ним. И после
его рассказов всегда кажется, будто ты и сам знаешь всех, кто ему дорог. Поэтому для
наших нынешних ребят имена Жукова, Стекловых, Пети Кизимова не чужие.
Мы с Саней спустились в столовую, куда тотчас же сбежались все остальные. Невольно
я отыскала глазами Женю и опять подумала о том, что пришло мне в голову еще тогда, в
первую встречу с ним, и потом думалось не раз: как они похожи! Некрасивые, не
правильные лица, привлекающие чудесным слиянием ума и доброты, воли и энергии.
- А за что у вас орден? - спросил Борщик, пробравшись поближе к Сане.
- За нетерпение. Первый бросился в атаку, но ты не думай, что от храбрости, просто
терпенье лопнуло, не мог ждать. Не мог, и все тут!
Борщику не нравится такое объяснение, ему бы хотелось какого-нибудь настоящего
героического поступка - чего-нибудь такого... необыкновенного! "Терпенье лопнуло" -
разве это подвиг? Но ребята смеются и обступают Жукова еще теснее.
Когда-то он сам принимал гостей в нашем доме. Он хорошо это делал! Сейчас ребята
ведут по дому его, нашего гостя, показывают газету, спальни, мастерские. Потом Наташа
говорит:
- А хотите посмотреть маленьких?
Вот этого бы не надо! Но Саня накидывает шинель, Наташа - пальтишко, и они идут
через двор, пересекают улицу, входят в дом. Я люблю водить гостей к малышам, но тут я
не могу. Я не спросила, нашел ли Саня жену и дочку. Ведь если бы он что-нибудь узнал,
он, едва переступив порог, сказал бы: "Нашел!" И я сразу поняла бы, о чем он говорит. А
он словом не обмолвился, значит, вестей нет. И поэтому я не хочу видеть, как он будет
смотреть на чужих ребятишек. Я стою у окна и жду, когда они с Наташей снова выйдут на
крыльцо. Мне кажется, они не идут очень долго. Уж конечно, Валентина Степановна
должна про каждого рассказать. Она непременно доложит, как мы не отдали Павлика.
Заставит послушать, как поет Алеша. И, конечно, она расскажет, как мы нашли
Катенькиного отца. И, конечно, Саня не захочет ее обидеть и будет все слушать. Слушать
и думать о своем...
Вечером на Закатной улице мы сидим за столом. Андрей смотрит на Саню
настороженно - так приглядываются друг к другу незнакомые мальчишки: кто ты таков?
А Саня будто видел его только вчера. Они ровесники, но Жуков выглядит гораздо
старше. У него тяжелые усталые веки, и седина, и горькая складка у губ. На лице Андрея
пережитое не оставило следов - оно почти юношески-чистое, только холодноватое, точно
высечено из камня.
Глядя на Лену, Саня говорит то же, что сказал Андрей, впервые придя сюда:
- Вот только по Леночке и видишь, сколько воды утекло.
Он пристально смотрит на Антошу. Я знаю, он ищет сходства, хочет найти черты
другого малыша... Случается, я и сама ищу их... Но Антоша совсем другой... Только глаза
такие же черные и круглые, как были у Костика.
Андрей и Саня перебрасываются короткими вопросами:
- Отвоевался, значит?
- Отвоевался... Без ноги.
- Да... Ногу потерял... А я, брат, жену и дочку.
Лена и Зося, страдая, смотрят на Андрея, но он молчит.
- Стеклов тоже отвоевался, - продолжает Саня. - Тяжелое ранение в голову. Он пока
что в Сибири, в эвакогоспитале, санитаром. А Павлушка на фронте. Разумов в
авиационном институте. Инженер будет! А ты? Уехал и потом ни разу не написал - куда
это годится!
- Я писем писать не умею, - отвечает Андрей.
"Как же, не умеешь!" - ясно читаю я на лице у Лены.
- А помните, Галина Константиновна, Ганса и Эрвина? - вспоминает вдруг Саня. - Гдето
они сейчас? Неужели воюют с нами?
- Ну нет, - говорит Андрей. - Скорее всего, в тюрьме. Или не дожили...
...На другой день Саня поднимается ни свет ни заря и уходит в город. Возвращается он
к обеду. Он побывал в военкомате, райкоме, райсовете. Он принес мне и Лене валенки,
Владимиру Михайловичу - полушубок.
- Сразу же удалось ордер отоварить. А ребятам вот - вместо обуви ордера. Их размеров
нет - ни Егора, ни Тосика.
- Да зачем ты это?!
- А как же? Семья фронтовика. И в райсовете я сказал вашему Буланову... Одним
словом, сказал. Напомнил. Он ничего, отнесся с полным уважением. - Саня оборачивается
к Андрею. - Ты ему не давай забывать. Напоминай. Он, знаешь, нуждается, чтоб
напомнили. И малость пригрози - газетой или еще как-нибудь. Я заметил, на него это
производит впечатление. Он у вас такой... впечатлительный.
Поздней ночью мы провожаем его на вокзал - я и Андрей.
Последние минуты перед уходом поезда - бестолковые, тревожные. Молчание давит,
слова все не те, что надо. Мне кажется, Саня хочет что-то сказать. И я не ошиблась.
- Галина Константиновна. Вы знаете... У меня ни кола ни двора... Никто нигде меня не
ждет... Вот несколько писем... и все. Я два беру с собой. А остальные возьмите. Пускай
лежат у вас. Я буду знать, что мое имущество меня дожидается. Что смотришь, Андрей?
Скажешь, глупо?
- Ничего я не скажу. - Андрей отворачивается.
Вагон дергается, и Жуков вскакивает на подножку. Я целую его уже на ходу поезда. Он
машет рукой, я бегу следом и едва не срываюсь с платформы. Чьи-то руки удерживают
меня, и, как сквозь туман, доносится голос Андрея:
- Ну, как же так можно, чуть не упали!
Я иду домой, ослепшая от слез. Провожая, я теряю. Моему испуганному сознанию
кажется,
что это навек. Провожая одного, я провожаю всех. Оплакивая одного, оплакиваю всех. Нет
Феди... Иры... Васи... А что еще ждет нас, пока длится война. Но об этом нельзя, нельзя
думать...
Заозерск. Незаметная улица. Детдом. Карабановой Галине Константиновне.
Здравствуйте, Галина Константиновна, вот я и отвоевался. Вроде бы обе ноги при
мне, а если по-другому посмотреть - без ног я. В госпитале обе ступни отрезали. А я
тракторист. Что теперь делать? Буду думать. Может, что и надумаю.
Когда вышел я из госпиталя, имел намерение приехать к вам на Урал, дома-то у меня
другого нет. А потом иначе решил: поеду в Черешенки. Погляжу, как там, если спросите,
будет про что рассказать.
Ну, приехал. Иду полем - ни души. Пусто, голо. Кладбище и кладбище. Подошел к
Черешенкам. Поверите ли, все село как на большом костре сгорело. Одна хата стоит, и
та без крыши. Крайняя. Помните, где Вышниченко яблоки воровал, а потом мы с Василем
да Семен Афанасичем забор латали. И почитай у каждого погорелого места - народ.
Кто с Сибири, с Урала воротился, кто из лесу, из землянок повыходил. И зачем
воротились, ведь ни кола ни двора, ничего не осталось, а вот тянет и тянет на старое
место - почему так, Галина Константиновна?
Иду я, ковыляю, а сам боюсь, что и нашего дома больше нет. Потом вижу - стоит
дом. Цел. Подхожу - окон нет. Рамы выворочены с мясом. И внутри пусто. Одно пианино
стоит, а крышка вся пулями исклевана. Вот бы Шурка Митриев поглядел. На полу мусор
всякий. Тихо до того, аж в ушах звенит. Гляжу, в углу книг наворочено - рваные, грязные.
Кубики валяются - на них когда-то Настя с Леной читать учились. Василь мастерил. И
еще большой лист бумаги в трубку свернут. Развернул - газеты наши. Старыепрестарые.
Ну, сел я, конечно, на пол и стал глядеть - и рисунки наши, верите ли, Галина
Константиновна, так все и осталось. Держу я эту газету и не понимаю: что ж такое.
Война. Сколько людей в землю полегло. Васю убило, и Федька Крещук убитый. А бумага
эта целая. Всех пережила. Ведь вот что бывает, Галина Константиновна. Если в книгу
вставить такой случай - не поверят, скажут, выдумка. Вот ведь что. Это ведь не иначе,
как слово мне доброе сказать - не унывай, мол, Мефодий.
Вспомнил я первый день, как Семен Афанасич нас привел, сам чуть не плачу. А всетаки
мне самому понятно: от того времени в жизни моей разница очень большая. Какникак
в люди вышел. Как-никак. И воевал не хуже других.
Долго я там крутился. То к одному окну подойду, то к другому. Одно вспомню, другое.
Не могу уйти, да и только. И что ни вспомнится, всюду Василь. Ведь как Семен Афанасич
нас привел, с того самого дня я с Василем не расставался. Я про него то знаю, чего,
может, и вы не знаете. Как он привыкал. Как поначалу уйти хотел. А потом сказал:
никуда, мол, отсюда не пойду. Он такой парень был - век я его не забуду.
Потом заглянул я в ваш домик. Тоже всюду мусор, хлам, стекла побиты, однако полы,
стены, крыша целы. А в одной двери даже ключ торчит. И тут на полу книжки
валяются. Поднял одну, написано - Шиллер. Вроде немец, верно? И еще написано
чернилами - Д. Королев. Митрия, значит, книжка. Взял я ее с собой, может, она ему еще
сгодится. Сохраню. Сад половина вырублен, а ваша яблоня стоит. Стоит себе, и все.
Большая выросла, крепкая.
Как шел обратно на станцию, встретил Надю. Помните, пятисотницу, все за свеклу
за свою горевала. Она тут партизанила. У них в отряде доктором был Славки Сизова
дед. Многих от смерти спас. А сам схватил простуду и помер. Обидно в войну не от пули,
а от простуды помереть. Про Славку я всю войну ничего не слыхал, и вы про него не
писали. Где он сейчас? Я бы ему про деда написал. Пускай гордится.
Был я и в Киеве. Там сейчас в госпитале сестрой Лида Поливанова. Ну, встретились.
Что скрывать, вы про меня все знаете, и как я к Лиде - тоже знаете. Как оно было, так
и есть, только она кого любила, того и любит. Митрия, значит. Она вроде меня -
полюбила, так уж на всю жизнь. Я слышу, говорят - да что, только и свету в окошке,
других девушек, что ли, нет? А будто мне это надо. Мне другие ни к чему.
А жил я в Киеве у Искры. Он сапером, а тут как раз на побывку приехал к жене. И уже
дети у него. Двойняшки. Звать - Галя и Семен, по родителям, значит, назвал. Так что
внуки у вас, Галина Константиновна. Маленькие совсем, несмышленые, кричат очень. А
Степан радуется, говорит: "Погляди, какие красавцы". Я поглядел - ребятишки как
ребятишки. А жена его говорит: "Смотрите, пальчики - как горошины". Поглядел я -
правда, маленькие пальцы. Что ж такого? Придет время - вырастут. А жена у него
хорошая, тихая такая. Вот любил Искра Анюту, а теперь на другой женился. Стало
быть, забыл. А может, не забыл, кто про это знает.
Мне Искра сказал, он на фронте встретил одного вашего пацана еще с Березовой -
Кизимов фамилия, звать Петр. Молодой еще, лет двадцати, что ли. Говорили они про то
про се, слово за слово - дошли до Семен Афанасича. Кизимов этот, как узнал, что Искра
тоже у Семен Афанасича был, чуть не заплакал. Цельный вечер все выспрашивал - да где
вы, да как вы? Адрес ваш взял: непременно, мол, напишу.
Вот - расписался я, никак не кончу. Пишу, а сам все думаю. Как быть? Куда податься?
Подамся я все ж таки в трактористы. Вы скажете - а ноги? Это, конечно, загвоздка.
Ночами лежу - думаю. Людей хуже поранило, а живут, работают. Слыхал я, один без
ног в летчики подался. Вот и я попытаю в трактористы. Как ваше мнение, Галина
Константиновна? Попытка, известно, не пытка, так и Василь говорил. А я еще много
могу. Ноги - что ж; ноги в человеке не первая важность.
До весны я еще, может, к вам наведаюсь. Больно охота повидать, прямо сил нет.
Всем от меня душевно кланяйтесь.
М. Шупик.
А что от Семен Афанасича писем нет, так это бывает. Я сколько раз видал.
Партизанит человек или мало что другое, ну и нет возможности писать. И потом
объявится. Так что вы худого не думайте и не убивайтесь.
Анатолий Богданов умолк. Вот уже три месяца нет от него писем. Деньги приходят, а
писем нет. Но раз деньги приходят, значит, он жив. Жив - больше Зосе ничего не надо. Ни
тени сомнения нет в ее душе: помнит. Деньги шлет. А на фронте не до писем.
Знала бы она то, что знаю я. А ведь узнает. Рано ли, поздно ли, этот удар ее не минует.
Сидя в своей каморке, я слышу, как кто-то быстро поднимается по лестнице. Кто-то
очень торопится. Отворяю дверь - Зося!
- Галина Константиновна! Что было! Приходит Толин дядя и говорит: "Идите к нам
жить". К нему, значит. И к Владимиру Михайловичу. Галина Константиновна! Что ж
такое? Никогда ни словечка: здравствуйте - прощайте, здравствуйте - прощайте. И вдруг -
приходи к нам жить. Галина Константиновна, я его боюсь. Не пойду я к нему. Я у вас
останусь. А как вы скажете, Толя бы как велел? Он бы, верно, сказал: переходи к дяде.
Галина Константиновна, а ведь он больной, дядя Толин. За ним приглядеть надо. Какой
разговор, разве можно старому человеку жить, как собаке: чай да хлеб, сготовить некому
и воды подать некому. А только зачем я к нему пойду, Галина Константиновна. Он
сердитый, Юлечку любить не станет. Галина Константиновна, он Юлечку будет любить?
Я не могу вставить ни словечка, она говорит, говорит как заведенная. Она сыплет
вопросами, но ответа не ждет. Она говорит: не пойду я к нему! И тотчас: как же ему,
старому человеку, одному жить? А главное: как бы велел Толя? И еще: как это Петр
Алексеевич вдруг надумал? Или правда, он такой хворый и нельзя ему, старому человеку,
одному оставаться?
Я и не пытаюсь отвечать. Я почти не слушаю. Я думаю о словах, которые сказал Петр
Алексеевич, когда мы с ним шли с кладбища: "Есть одно непоправимое: смерть. Все
остальное - одолимо".
За окном тихий декабрьский снег. Белые хлопья плывут в воздухе и медленно, словно
нехотя, падают на землю. Я стою, прижавшись лбом к стеклу, и смотрю неотрывно. Скоро
начнется день. Я слышу, как за моей спиной скрипит сундук. Это заворочалась Лена.
Просыпается Тосик. Уже пробует голос Юлечка. И вдруг я понимаю: у меня нету сил для
нового дня. Они иссякли, ушли, как вода уходит в песок - бесследно. Нет больше сил
ждать, надеяться, верить. Я больше не могу. Я не могу видеть во сне, как отворяется дверь
и входит Сеня. И потом проснуться и сразу вспомнить: два с половиной года нет вестей.
Зачем обманывать себя, два с половиной года - это слишком долго, чтобы можно было
надеяться. Освобождена Украина. А писем все нет, нет. Ни строчки, ни слова. Нет Феди...
Нет Иры... Вот сейчас нужно будет обернуться - помочь Антону одеться... Поставить
чайник... Надо разговаривать. Надо слушать и отвечать. А если я не могу больше? Что мне
делать, если я больше не могу?
Потом начался день. И я услышала, как Тосик позвал Лену:
- Расскажи про довойну.
- Про что?
- Ну, когда сахар ставили на стол и все брали сколько хотели.
- Так я тебе вчера рассказывала!
- Еще расскажи!
Я провела рукой по глазам. Надо очнуться, надо жить. Через силу я обернулась и
встретилась глазами с Тосиком - он смотрел тревожно и вопросительно. Он всегда чуял,
когда мне плохо.
- Улыбнись! - сказал он.
И я улыбнулась. День начался. Мы позавтракали, и я пошла на Незаметную. И день
шел, шел своим чередом.
- Что вы... какая нынче? - спросил Велехов.
- Бывают темные дни. Пройдет.
Этот темный день был долгий, бесконечный. Я измучилась, но знала, что сама
виновата: я плохо начала его. Я не имею права так встречать утро. Надо покрепче сжать
зубы, надо все подтянуть в себе, надо жить.
Он все-таки пришел к концу, этот нескончаемый день. Не помню, как я доплелась на
Закатную.
...Дети уже спали, когда кто-то постучал в дверь.
- Кто здесь? - спросила я устало.
- Свои.
Чей это голос? Нет... нет, разве я могу ошибиться? Дверь отворилась, на пороге стоял
Сеня. Вот, подумала я, опять тот же сон. Пускай будет так, как всегда бывает во сне. Я
положила руки ему на плечи и прижалась щекой к его щеке.
Нет, это не сон. Во сне шинель никогда не бывала такой шершавой, во сне щека не
была такой теплой, а слеза такой соленой...
Сердце забилось глухо и крепко. Я приникла лицом к его груди и почувствовала его
сильные руки на своих плечах...
Слезы и смех вперемежку. Счастье, которому почти нельзя верить:
- Ты здесь? Снова вместе? Подумай, снова вместе!
Мы стоим и смотрим на спящих ребят. Пусть спят. Зато завтра, открыв глаза...
Семен низко наклоняется, всматривается в Антошу, в Леночку.
- А это кто же? Егор? А где Федя?!
Я не отвечаю. Семен темнеет. Но не спрашивает больше. Минуту мы молчим.
- Нет, не могу. Разбужу, - говорит Семен и проводит рукой по смуглой Лениной щеке.
Лена открывает глаза, и по этим глазам я вижу - она не верит, как я, не верит. Она
думает, что ей снится. Вот она села, глядя испуганно, растерянно. Уткнулась Семену в
колени и заплакала.
- Нет, надо будить мужчин, - говорит Сеня. - Надо будить мужчин, женщины утопят
меня в слезах.
Так он говорит, и слезы катятся по его лицу.
Тосик, вот кто поверил сразу, не думая.
- Папа, - говорит он и проводит ладонью по мокрым Сениным глазам.
И Егор тоже смотрит в эти застланные слезами глаза и шепчет:
- Семен Афанасьевич, а Федя...
- Знаю, - говорит Семен и за плечи притягивает Егора к себе.
...Что с тобой было, почему молчал? Ни одного письма - два с половиной года ни
одного письма, ни одного!
С первого боя попали в окружение. Пытались выйти. Не пробились. Партизанили.
Летом сорок второго был тяжело ранен, долго лежал в глухой деревушке. Потом снова
партизанский отряд. И опять ранение. В голову. Переправили на Большую землю.
Госпиталь. Три месяца беспамятств
Закладка в соц.сетях
