Жанр: Детская
Похороните меня за плинтусом
...ала! Я слезами умывалась, думала, будет толк из дочери. А роль твоя
первая! Все говорили: "Пойдет доченька ваша". Пошла... В потаскухи пляжные. Что из тебя
теперь? Если только позировать будешь костями своими. Карлик твой пляски смерти не пишет?
- Что за язык у тебя, мам? Что ни слово, то, как жаба, изо рта выпадает. Чем же я тебя
обидела так?
- Обидела тем, что всю жизнь я тебе отдала, надеялась, ты человеком станешь. Нитку
последнюю снимала с себя: "Надень, доченька, пусть на тебя люди посмотрят!" Все надежды
мои псу под хвост!
- А что ж, когда люди на меня смотрели, ты говорила, что они на тебя, а не на меня
смотрят?
- Когда такое было?
- Когда девушкой я была. А потом еще говорила, что у тебя про меня спрашивают: "Кто
эта старушка высохшая? Это ваша мама?" Не помнишь такого? Я не знаю, что с Мариной
Влади было бы, если б ей с детства твердили, что она уродка.
- Я тебе не говорила, что ты уродка! Я хотела, чтоб ты ела лучше, и говорила: "Не
будешь есть, будешь уродяга".
- Всякое ты мне говорила... Не буду при Саше. Ногу ты мне тоже сломала, чтобы я ела
лучше?
- Я тебе не ломала ноги! Я тебя стукнула, потому что ты изводить начала! Идем с ней по
улице Горького, - стала рассказывать мне бабушка, смешно показывая, какая капризная была
мама, - проходим мимо витрин, манекены какие-то стоят. Так эта как затянет на всю улицу:
"Ку-упи! Ку-упи!" Я ей говорю: "Оленька, у нас сейчас мало денежек. Приедет папочка, мы
тебе купим и куклу, и платье, и все что хочешь..." "Ку-упи!" Тогда я и стукнула ее по ноге. И
не стукнула, а пихнула только, чтоб она замолчала.
- Так пихнула, что мне гипс накладывали.
- У тебя не перелом был, у тебя была трещина, но ты же не жрала ничего, вот и были
кости, как спички. Я потому и заставляла тебя лучше есть. Сама голодная ходила, в тебя
впихивала. А ты хоть раз поинтересовалась: "Мама, а ты сыта?" Не то что любви,
благодарности ни в одном взгляде не было. Только и знала последние жилы тянуть. В больницу
приходила, деньги требовала!
- Я не требовала. Я на чулки попросила, а ты начала мне спектакль разыгрывать, как
скоро умрешь, и тогда мне все достанется.
- А ты и сказала, что не можешь ждать, пока я умру!
- Нет, я просто сказала, что чулки мне сегодня нужны.
- Могла бы потерпеть, не таскаться, пока мать в больнице. Но у тебя папочка был перед
глазами, потаскун известный, конечно, отстать боялась. Превзошла! Превзошла! Он с
гениальными не якшался. Хотя не знаю, они с цирком ездили в Омск на гастроли, там вроде
были лилипуты какие-то...
- Баба, ну что вы все ругаетесь7 Дай я с мамой поговорю немножко. Я ее столько не
видел...
- Эх, Господи, сколько сил ушло, сколько нервов - все впустую. За что, Господи,
одного ребенка похоронила, второго проституткой вырастила?
- Что ж ты меня все в проститутки записываешь? У меня за всю жизнь два мужчины
было, а в проститутках я у тебя лет с четырнадцати хожу.
- Я хотела, чтоб ты училась, а не таскалась!
- Я не таскалась, но то, что всю жизнь думала про себя, что такая ученая, а не нужна
никому, - это так. И то, что не о ролях думала, а не знала, за чьей спиной от тебя
спрятаться, - тоже так. И если вижу сейчас, что есть человек, который меня любит и который
ради меня работает с утра до ночи, так, может, в этом и есть мое счастье. Отец тебе всю жизнь
отдал, ты этого оценить не умела. Я умею. За это ты меня втаптываешь? А был бы ребенок со
мной, которого ты мне пять лет не отдаешь, так, может, я и совсем счастлива была бы.
- Человек твой не ради тебя работает, а ради квартиры, можешь себя не тешить. А
ребенка ты сама бросила. Мне держать его не надо, он сердечком своим сам все чувствует.
Понимает, кто за него кровью изошел, а кто на урода променял полутораметрового. Ладно,
пойду пожрать тебе дам. Может, поправишься немного, Гойя твой хоть Козетту с тебя напишет,
все ж не совсем прислугой будешь...- И, глянув на меня исподлобья, бабушка вышла из
комнаты.
Я снова остался наедине с мамой. Снова получил несколько замечательных минут и
засуетился, понимая, что сегодня таких минут больше не будет. Я обнял маму изо всех сил и не
знал, предложить ли ей еще раз сыграть в "Блошки", попросить ли что-нибудь рассказать или
послушать еще Высоцкого.
- Расскажи мне что-нибудь, - решил я наконец.
- Не знаю даже, что и рассказать. Бабушка мне все мысли смешала, сижу, как курица,
глазами хлопаю.
- И чего вы с ней все ругаетесь?
- Такие вот мы у тебя... Ругливые. Дядя Толя книжку принес старинную. Называется
"Заветные сказки". Старинные сказки русские, необработанные. Там такие тексты, ну точно,
как бабушка выдает.
- Как? - засмеялся я.
- А вот так! - обрадовалась мама тому, что заинтересовала меня рассказом. - Про
попа, например, есть сказка, как к нему мужик нанялся работать и назвался Какофием. Работать
- не работал, стащил калачей связку, в шапку попу наложил и сбежал. Поп его искать
бросился, надел шапку, выбегает за ворота и кричит: "Не видали ли, люди, Какофья?!" А ему
отвечают: "Видим, батюшка, видим! Что ж ты весь в говнах?"
Я захохотал так, что в груди у меня захрипело. От сильного смеха мне иногда сжимало
легкие, как во время болезни, только не так сильно, и проходило это само, без порошков
Звягинцевой.
- А еще какие? - нетерпеливо спросил я.
- Про петушка есть еще смешнее. Был петушок один, отправился путешествовать. Вот
идет он по лесу, встречается ему лиса...
- Оля, иди есть! - крикнула из кухни бабушка.
- Я поем, дорасскажу тебе.
- Расскажи сейчас! - испуганно уцепился я за ослабевшие объятия. - Потом вы опять с
бабушкой будете, а мы так и не поговорим.
- Поговорим обязательно, я же еще не ухожу.
- Ну я же знаю, как будет! Не уходи, подожди!
- Ты же не хочешь, чтоб я с голоду умерла?
- Ты поешь, только про петушка расскажи. Коротко хотя бы...
- Ну он встречает лису, волка, медведя, все у него спрашивают: "Куда ты, петушок,
идешь?" "Путешествовать..."
- Ты есть идешь или нет? Что, я тебе еще и набиваться должна?
- Я пойду, а то она ругаться начнет.
- Мама...
- Сейчас я вернусь.
Объятия разорвались. Чумочка встала и пошла к двери. Тысячи невидимых рук бросились
за ней, но понуро вернулись к груди, бессильные заменить две настоящих. Я знал, что мама
скоро уйдет и обнять ее я уже не смогу. Но мама выглянула в коридор, быстро вернулась ко
мне, прижала и зашептала в ухо:
- Не грусти, сыночка. Скоро дядя Толя получит хорошую работу, у нас будут деньги, и я
смогу тебя забрать. Мы давно хотим, но нам вдвоем сейчас совсем жить не на что, как мы
втроем будем? Обязательно заберу тебя! И поговорим тогда, и поиграем, и все, что захочешь.
Все время вместе будем, обещаю тебе. Ну, не куксись, кисеныш. Что ты, как маленький совсем?
Я же здесь еще. Сейчас приду к тебе опять.
- Ты идешь или нет? - снова крикнула бабушка.
- Сейчас вернусь, здесь с тобой рядом поем, - пообещала Чумочка и вышла из комнаты.
Я остался один на диване. Во всем, что прошептала мне мама, важны были только слова
"я приду к тебе, кисеныш", остальное было продолжением сказки. Этого не могло быть на
самом деле. Мама не могла меня забрать, счастье не могло стать жизнью, и жизнь никогда не
позволила бы счастью заводить свои правила. Она устанавливала свои, и только им я мог
подчиняться, подстраиваясь, чтобы любить маму, ничего не нарушая.
- Сейчас она вернется, скажи, что тебе неинтересно сказки какие-то слушать про
петушка...- зашептала бабушка, появившись в комнате вскоре после того, как из нее вышла
мама. - Пусть она сама в говнах ходит, что она за дурачка тебя держит. Скажи, что тебя
техника интересует, наука. Имей достоинство, не опускайся до кретинизма. Будешь достойным
человеком, все тебе будет - и магнитофон, и все что захочешь. А будешь, как недоросль,
байки дешевые слушать, будет к тебе и отношение такое...
- Что ж ты ребенка против меня настраиваешь? - осуждающе сказала мама, войдя в
комнату с тарелкой творога. - Что ж ты покупаешь его? Он слушал, у него глаза загорелись.
Как он может сказать, что ему неинтересно было? Зачем ты так? Иезуитка ты!
- Никто его не покупает! Зачем ему мать, которая припрется раз в месяц да еще сожрет
то, что ему куплено? Чтоб тебе этот творог комом в горле встал! Даже волчица у сына своего
куска не отнимет!
- Спасибо, мам, я наелась...- сказала мама, поставив тарелку с творогом на стол.
- Ох, какие мы гордые! Жанна Д'Арк пятнистая, держите меня! Что ж ты, такая гордая,
прислугой нерасписанной в своей квартире ходишь? Знаю почему, боишься, что распишешься,
а он тебя коленом под зад да в разменянную квартиру помоложе приведет, не такую высохшую.
А он так и сделает! У него уж и на примете есть одна. Я видела!
- Кого ты видела?
- Увидишь, когда приведет.
- Баба, нос заложило, - сказал я, дергая бабушку за руку. - Закапай что-нибудь.
- Будешь одна, никому не нужная, без мужа, без детей - поймешь, каково мне
пришлось всю жизнь в одиночестве задыхаться, - продолжала бабушка, не обращая на меня
внимания. - Все отдавала! Внутренности вынимала - нате, ешьте! Хоть бы капля сочувствия
мелькнула! Как должное хапали!
- Про мужа не знаю, а в ребенке ты мне не отказывай! Хоть он и с тобой живет, хоть ты
его и настраиваешь, а он все равно мой!
- Нет у тебя ребенка! Променяла! У тебя карлик есть, его бди! Это мой ребенок, я его
муками выстрадала!
- Что ж ты муками своими руки себе так развязываешь?
- Что, сволочь?! Что я муками своими делаю?! - крикнула бабушка и схватила с буфета
деревянного фокстерьера.
Я бросился к ней и, плача от ужаса, стал загораживать маму. Один раз подобное уже было,
и я не помнил чего-либо страшнее. Страх застилал мне глаза. Я видел только острый угол
подставки и хотел одного - чтобы тяжелая деревянная собака осталась на месте.
- Баба, не надо! Не надо!
- Уйди, гнида, не путайся под ногами!
- Ненормальная, что ты делаешь?! - крикнула мама, убегая от бабушки за стол. -
Поставь собаку!
- Не бойся, поставлю, - презрительно сказала бабушка, устанавливая фокстерьера на
прежнее место и смахивая с него рукавом пыль. - Отцу подарили, я о такую курву марать не
стану. Да ты и не курва даже, ты вообще не женщина. Чтоб твои органы собакам выбросили за
то, что ты ребенка родить посмела.
- За что ж ты ненавидишь меня так? - спросила мама, и по щекам ее потекли слезы. -
За что ж при сыне меня так топчешь? Все забрала! Вещи забрала, сына забрала, так ты и любовь
его забрать хочешь? Сашенька! - схватила вдруг мама с вешалки мое пальто. - Пойдем со
мной! Пойдем, я тебя забираю...
- Оставь пальто, сука, не тобой куплено! -крикнула бабушка и снова взяла
фокстерьера. - Только подойди к нему! Мама отшатнулась.
- Ха, - сказал я и посмотрел на бабушку. - Да я бы и не пошел с ней. Я сам хочу с
тобой жить. Мне тут лучше.
- Все отняла! Все отняла! - в голос зарыдала мама и, отбросив мое пальто, кинулась к
своей куртке.
- Давай, давай, катись отсюда! -.говорила бабушка, пока она одевалась. - И приходить
больше не смей. Иди карлику яйца потные вылизывать, пока он тебя терпит! Недолго уже!
Мама открыла дверь и с громким плачем бросилась вниз по лестнице. Бабушка
распахнула балкон, схватила стоявшую под столом кастрюлю и с криком: "На, Оленька, ты есть
просила!" вылила ее содержимое вниз.
- Хорошо я ее приделала! - сообщила она, закрывая балконную дверь.
- Попала?
- Стоит, вермишель с плеча стряхивает.
Я засмеялся. Праздник кончился, началась жизнь. Я не мог больше любить свою Чумочку.
Я мог любить только свои тайные мелочи, а счастьем должен был пренебрегать.
- А это что за дерьмо она тут оставила? - спросила бабушка, глядя на диван.
- Это... "Блошки", - испуганно ответил я.
- Блошки!!! Ну-ка дай сюда!
Схватив тарелочку и кружочки, бабушка понесла их из комнаты.
- Отдай! Куда ты их? Отдай!
- Блошки! Я лекарства по пятьдесят рублей покупаю, а она блошки приносит? Чтоб у нее
блошки прыгали по телу до самой смерти!
Бабушка принесла "Блошки" на кухню и открыла мусоропровод.
- Не надо! - кричал я, хватая ее за руки. - Не надо, оставь! Это мама подарила!
- Мама! Я тебе жизнь дарю свою, а таких блошек могу купить сто и все переломать на
голове! Убери руки!
- Не надо! Не надо, пожалуйста! Это мама... Зацокали по дну ковша пластмассовые
кружочки, звякнула тарелочка. Ковш, рявкнув заржавленными петлями, закрылся.
- Что ты сделала?! - закричал я, заливаясь слезами, и бросился в спальню, на
кровать. - Что ты сделала?!
- Что плачешь из-за дерьма копеечного?! Мужчиной будь! У тебя магнитофон есть, он
подороже будет! Будешь реветь, заберу, больше не получишь!
- Что ты сделала?! - плакал я.-Как ты могла?! Никогда... Сволочь ты! Сволочь!..
На следующий день я сидел на кровати и разглядывал пластмассовый кружочек, который
случайно нашел около мусоропровода. Дома никого не было, и я мог глядеть на него сколько
угодно. Отчего-то мне захотелось плакать, и, чтобы стало грустнее, я решил сделать то, что
всегда раньше считал глупым.
- А подарок твой она выбросила, - пожаловался я кружочку. Звук собственного голоса
в пустой комнате послышался мне таким жалобным, что слезы не замедлили появиться. - Где
ты теперь? Сколько тебя еще ждать...- говорил я, и с каждым словом из глаз выкатывались
новые капли.
Вдруг раздался звонок в дверь. Я вздрогнул. Бабушка предупреждала, что, если я останусь
один и будут звонить, я должен затаиться и сидеть тихо, потому что Рудик хочет ограбить
квартиру и ждет, когда дома никого, кроме меня, не будет. Так вот он пришел! Я испуганно
сжался. Глаза зачесались от высохших мигом слез, но я боялся поднять руку, чтобы протереть
их. Тихо. Может, все? Звонок повторился. Повторился еще раз и залился настойчивым
трезвоном, от которого заметалось все внутри. В груди похолодело. Казалось, если я буду
сидеть тихо и ничего не делать, Рудик выломает дверь этими требовательными звонками и
доберется до меня неподвижного еще скорее. Замирая от страха, я встал и прокрался в коридор.
Звонок разрывался у меня над головой. Рудик не верил, что меня нет дома! Он знал, что я один!
- Кто там? - спросил я дрожащим голосом, ожидая, что сейчас буркнет Рудиков бас, и
тогда я с криком брошусь от двери.
- Я,-послышался голос моей Чумочки.-Открывай быстрее!
- Мама?!
Я не задумываясь открыл дверь. Чумочка вошла и, даже не обняв меня, торопливо сняла с
крючка мое пальто.
- Собирайся скорее, пойдем со мной.
- Куда?
- Ко мне. Жить. Я тебя забираю.
- Как?
- Останешься у меня насовсем. Одевайся.
Не знаю почему, но в одну секунду я поверил, что это правда. Это было преступлением.
Неслыханным преступлением, но, может быть, из-за пережитого только что страха я не думал,
что же мы с мамой творим, и чувствовал только ослепляющее ликование.
- Давай скорее, бабушка в магазине, сейчас придет. Что ты с собой берешь?
- Вот! - показал я свою коробку, которую успел уже вытащить из-за тумбочки и в
которую спрятал прилипшую к вспотевшей ладони блошку.
- Все?
- Все.
- Шарф надевай, метель на улице! Где он у тебя?
- Не знаю.
- Ищи скорей.
Чувствуя себя грабителем, который мечется по дому, куда вот-вот вернутся хозяева, я
бросился на поиски шарфа. Его нигде не было.
- Ладно, я тебе свой отдам. Замотай лучше, ты же простужен. Пошли.
Мы с мамой захлопнули дверь и сели в лифт.
"Успели! Успели!" - билась мысль, когда мы вышли из подъезда и, пряча лица в
воротники от густой холодной метели, пошли к метро.
"Успели!" - ликовал я, когда мама дала мне высыпавшиеся из разменного автомата
пятаки.
"Успели..." - думал я устало, когда мы вошли в ее квартиру.
Казалось, я должен был бы радоваться, суетиться, получив в свое распоряжение столько
чудесных минут, или, наоборот, неспешно располагаться, зная, что смогу теперь говорить с
мамой сколько захочется, но я сел в кресло, и все стало мне безразлично. Мне казалось, что
время остановилось и я нахожусь в каком-то странном месте, где дальше вытянутой руки
ничего не существует. Есть кресло, есть стена, с которой удивленно смотрит на меня
вырезанная из черной бумаги глазастая клякса, и ничего больше. А вот еще появилась мама...
Она улыбается, но как-то странно, как будто извиняется, что привела меня в такой
ограниченный мир. Только теперь я понял, что мы с ней совершили. Мы не просто ушли без
спросу из дома. Мы что-то сломали, и без этого, наверное, нельзя будет жить. Как я буду есть,
спать, где гулять? У меня нет больше железной дороги, машинок, МАДИ, Борьки... Есть
коробка с мелочами, она лежит в кармане пальто, но зачем открывать ее, если мама сидит
рядом? И где теперь бабушка? Ее тоже больше нет?
Я встал с кресла и прижался к маме, чтобы вознаградить себя за все потери счастьем,
минуты которого не надо теперь считать, и с ужасом почувствовал; что счастья нет тоже. Я
убежал от жизни, но она осталась внутри и не давала счастью занять свое место. А прежнего
места у счастья уже не было. Невидимые руки хотели обнять маму, чтобы больше не отпускать,
хотели успокоиться свершившимся раз и навсегда ожиданием - и не могли, зная, что
почему-то не имеют на это пока права. Я тревожно подумал, что надо скорее вернуть все
обратно, и понял, что тогда это право вовсе уйдет от них навсегда. Мне стало жарко. Я
уткнулся маме в плечо и закрыл глаза. В темноте замелькали красные пятна.
- Да у тебя температура, - сказала мама и, взяв меня на руки, опустила в теплую воду. Я
поплыл. По красному небу над моей головой носились черные птицы. Крылья у них были
бесформенные, словно тряпки. Я нырнул и стал спускаться вдоль отвесной белой стены...
Мама укрыла меня в кровати одеялом и, притворив дверь, вышла из комнаты, когда в
квартиру вошел Толя.
- Я все сделала, как ты сказал, - волнуясь, сообщила ему мама. - Мать в магазин
пошла, я его увела.
- Где он?
- Лежит, разболелся совсем. Метель на улице, он и так простужен был... Толя, что я
наделала! Мать меня уничтожит!
- Он будет с нами, мы это вчера решили. Скандал будет, и не один, но поддаваться не
смей. Хватит ребенка калечить. Ты его мать. Почему он должен с сумасшедшими стариками
жить?
- Она опять его отнимет. Она придет, я сдамся. Это мы повод придумывали, что денег у
нас нет, что пока не расписаны... А я боюсь ее! Я только сейчас поняла, как боюсь! Забирала
его, будто крала что-то. Такое чувство, что это не мой ребенок, а чужая вещь, которую мне и
трогать запрещено. Она придет, я с ней не справлюсь. Она все, что захочет, со мной сделает...
Толечка, не уходи никуда хотя бы первые дни! Будь рядом!
- Я не только не уйду, я считаю, что и говорить с ними я должен. На тебя они влияют, а я
им скажу все, как мы решили. То, что мы расписываемся, им все равно, но теперь я хоть
говорить могу. Какие у сожителя права заявлять деду с бабкой, что внук с ними больше не
живет?
- А я тоже прав не чувствую! Я будто преступление совершила и кары жду. Они меня
опять растопчут! Вырвут его, как тогда, пихнут в грудь - и все. А я и слова против не скажу,
пойду только слезы глотать...
- Подумай еще раз и скажи мне одно - ты решила насовсем его взять и отстаивать или
думаешь, как получится? Если не решила до конца, лучше вези обратно прямо сейчас.
- Да он болен совсем, как я его повезу?
- Значит, не решила... Тогда и говорить нечего. Отдашь, когда поправится, и все. Но
скоро он не только бабушке будет говорить, что маму не любит, но и тебе тоже.
- Как?
- Так. Он вчера почти что это сказал.
Я спускался все глубже и глубже. Гладкая стена тянулась куда хватало глаз, и я боялся,
что ничего не найду. Где же это? Должно быть здесь... Нет, опять ничего. Никогда, никогда не
найду я теперь ту дверь! Откуда-то сверху донесся звонок. Я поспешил на поверхность,
вынырнул под красное небо и услышал его совсем рядом. Но черные птицы шумели крыльями,
задевали ими по глазам и мешали понять, что это. Звонок слышался прямо передо мной. Я
моргнул. Птицы испуганно разлетелись, красное небо лопнуло, и я увидел дверь. Но это не та
дверь... Та должна быть в белой стене, а здесь стена голубая, и на ней черное с отростками
пятно. Но я слышу голос мамы... Она сказала, что решилась. А другой голос ответил, что будет
тогда говорить. Кто это? Рудик? Звонки прекращаются. Рудик говорит: "Здравствуйте, Нина
Антоновна". Видение двери растворяется в красном небе. Снова слетаются черные птицы. "Он
останется у нас, это решено", - доносится из-за шума крыльев голос Рудика, и я опять ныряю
на поиски двери, которая мне так нужна...
- Здравствуйте, Семен Михайлович, - говорил Толя по телефону. - Так мы с Олей
решили. Не по-хулигански, а потому что иначе нельзя было. А как иначе? И я тоже не знаю.
Какие лекарства? Ну, Оля же не знала про них. Гомеопатия? Сейчас прямо? Это необходимо?
Хорошо. Всего доброго.
- Куда ты?
- Отец твой просил за гомеопатией приехать. По телефону скандал выслушали, еще один
лично, и, надеюсь, все на сегодня. Вообще он был достаточно спокоен. Может, поговорю с ним
наедине, объясню все. Саша проснется, предупреди его про меня. А то до сих пор ведь,
наверное, думает, что я злодей и за голову его тогда поднял, а не за плечи.
Мама закрыла за Толей дверь, достала из тумбочки банку тигровой мази и стала растирать
мне спину.
В розовой, наполненной светом красного неба глубине я шарил по ровной гладкой стене.
Вода стала горячее, и плавать было жарко. Я чувствовал, что долго не выдержу. Стена
нескончаемо тянулась вдаль, вниз и вверх, и я понимал, что ничего не найду.
"Может быть, дверь откроется в любом месте?" - подумал я и закричал:
- Мама! Открой! Открой! - кричал я, ударяя в стену кулаками и всем телом. - Я хочу с
тобой жить! Я только тебя люблю! Только тебя! Открой!
Дверь открылась... Круглый туннель возник передо мной в стене, и я поплыл по нему,
петляя многочисленными поворотами. Я повернул еще раз и в ужасе замер. В темно-красных
сумерках неподвижно висел огромный черный осьминог. В щупальцах его было зажато по
свече, и он медленно кружил ими перед собой, в упор глядя на меня круглыми злыми глазами.
Осьминог не нападал, но немое кружение свечей было страшнее нападения. В нем пряталась
угроза, от которой нельзя было укрыться, как от колдовства. А может, это и было колдовство?
Я развернулся и изо всех сил поплыл назад к двери. Осьминог пустился за мной. Туннель ушел
вниз глубоким колодцем, и воск со свечей потек прямо мне на спину. Я выгнулся от
нестерпимого жжения, но выплыл из туннеля и, схватив дверь за ручку, потянул на себя, чтобы
закрыть. Тут я увидел, что ко мне плывет бабушка. Она сунула руку в карман, и навстречу мне
зазмеилось что-то длинное.
- Ну что, предатель, шарфик-то забыл, - сказала бабушка. - Я принесла. Принесла и
удавлю им...
Я закричал, бросился обратно в туннель и захлопнул дверь. Бабушка стала звонить.
- Кто там? - спросил кто-то маминым голосом.
- Я, сволочь! - ответила бабушка.
- Что ты хочешь?
- Открой немедленно!
Я бросился прочь обратно по туннелю и неожиданно выплыл на поверхность. Черные
птицы носились вокруг меня, и за шумом их крыльев слышался бабушкин голос!
- Такая сука, что выдумала! Увела... О-ой, что сделала с ним! По метели через всю
Москву... Насквозь простужен, как поднять его теперь! Саша! Сашенька... Чем ты его
намазала?! Чем ты намазала его, сволочь?! Чтоб тебе печень тигровой мазью вымазали! Там
салицил, у него же аллергия! Будь ты проклята! Будь ты каждым проклята, кто тебя увидит!
Будь ты каждым кустом проклята, каждым камнем! Где пальто его? Отец в машине сидит ждет!
Черные птицы слетелись в плотные, стаи и бросились на меня. Я отбивался, но они
хватали меня клювами за руки, за шею, переворачивали и говорили бабушкиным голосом:
- Привстань, любонька. Привстань, деда ждет нас. Протяни руку в рукавчик. Помоги,
сука, видишь, он шевельнуться не может? Что сделала с ним? Чтоб тебя за это, мразь, дугой
выкрутило! Помоги, сказала, что стоишь?!
Черные птицы бросились мне на голову, залепили лицо. Я схватился руками за глаза,
разорвал пелену шумящих крыльев и увидел бабушку. Она натягивала на меня вязаный шлем.
Мама, плача, застегивала на мне пальто.
- Сашенька, идти можешь, солнышко? - спросила бабушка. - Только вниз спустимся,
там деда нас на машинке повезет. Что сделала с тобой курва эта?.. Что ж ты пошел, дурачок, за
ней?
Шлем налез мне на глаза, но птицы стащили его и снова закружились надо мной. Я
нырнул и решил спрятаться от них в туннеле.
- Поможешь снести его, видишь, он идти не может! - слышал я бабушкин голос,
уплывая в глубь жаркой розовой воды. - И больше, сука, не увидишь! Карлик твой
прокатится-вернется, плодите с ним уродов себе, а к этому ребенку близко больше не
подойдешь! Бери, сволочь, под другую руку, пошли вниз! Что?! Что ты сказала?! Да я с тобой,
знаешь, что сделаю...
- Люди, помогите! - прорвался откуда-то мамин крик.
- Боишься?! Правильно боишься! Думала, я только кричать способна? Голову проломлю
сейчас лампой этой! Я душевнобольная, меня оправдают. А совесть чиста будет, сама родила,
сама и гроб заколочу. Пошла отсюда! Сама донесу. Хватит сил и на мощи его, и на тебя еще,
гниду, останется.
Я подплыл к отверстию туннеля и хотел в нем спрятаться, но почувствовал, как что-то
обхватило меня под мышками. Я обернулся. Это был осьминог.
- Лифт вызывай, видишь, руки заняты? - сказал осьминог бабушкиным голосом и,
обвив меня щупальцами за грудь, потащил прочь от стены. Сопротивляться было невозможно.
Спасительное отверстие туннеля понеслось от меня, уменьшаясь до размеров точки, и вдруг
вспыхнуло ярким красным огнем на серой стене. Стена раздвинулась створками, из-за которых
хлынул желтый свет, а вдалеке я увидел себя в пальто и в красном шлеме на руках у бабушки.
Зеркало... Лифт...
- Потерпи, кутенька, скоро дома будем, - прошептала бабушка мне на ухо и,
повернувшись, сказала:
- И запомни: ни звонить, ни приходить больше не смей. Нет у тебя ребенка! Ты не
думай, что, если он пошел за тобой, ты ему нужна. Я-то знаю, как он к тебе относится. Он тебе
сам скажет, дай только поправиться... Ты что делаешь, сволочь?! - з
Закладка в соц.сетях
